Питомец

Никто не помнил, чувствовал ли он вообще когда-либо что-либо помимо боли. Вот странно, по логике должен же был чувствовать. Хотя бы в детстве. В детстве же все маленькие люди счастливы. Если у них есть любящие родители, то базовый набор потребностей закрывается довольно быстро. Покормили, покупали, купили милую одежду с рюшками, в которой ребёнок будет похож на медвежонка или принцессу, и кучу игрушек. И всё. У малыша всё замечательно. Он играет, смотрит мультики, ест вкусняшки. Наверное, именно в этот период жизни большинство из взрослых испытывают настоящее счастье. Во взрослой жизни добиться счастья тоже относительно легко. Найди хорошую работу, влюбись в подходящего человека, роди своих детей. Наверное, это было в его жизни тоже? Никто не помнил. Все счастливые моменты стёрлись из его памяти, будто кто-то ластиком провел, и осталось только страдание. Боль, сумасшествие, ненависть. Да... Ненависть в нём горела особенно ярко. Ярче даже, чем ощущение фантомного огня на коже, который он иногда чувствовал и до сих пор. А за что? Он задавал себе этот вопрос много раз, но ни разу так и не получил на него ответа. Он ведь был хорошим парнем. Военным, солдатом. Он искренне хотел бороться со злом, защищать свою страну, помогать невинным. А вместо награды получил только жуткие пытки. И статус первого обращенного вампира. Уникального в своём роде. Единственного с такими способностями. Но свою уникальность он осознал гораздо позже. Уже после того, как от него самого практически ничего не осталось. В подвалах, где его держал Захаев, было спокойно. Никто отдыхал там. Да, там было темно, сыро и холодно. Но это было так кайфово... Чёртов урод сжёг его тело, и теперь больше всего на свете Никто любил холод. Это было приятно, хорошо... Ему нравилось, когда его бросали в маленькую затхлую камеру без окон с бетонными серыми стенами, покрытыми ржавчиной и плесенью, железная дверь лязгала, отрезая его от мучителей и оставляя в благословенном одиночестве, и он мог растянуться на ледяном полу и пролежать достаточно долго для того, чтобы стылый озноб вытравил из головы абсолютно все мысли. И сначала этот способ работал. В мыслях и правда была пустота. Никаких воспоминаний о пытках, об издевательствах. А потом как-то вдруг начали приходить они. Разговаривать с ним. Орать. Смеяться. Бесить. Тени с жуткими голосами, которые не заглушить. Монстры, живущие внутри него. Он старался не обращать внимания, но они были навязчивыми, настойчивыми. «А ты прикинь, если бы мы были свободны. А почему бы и нет? Мы же можем сбежать. Слушай, давай в следующий раз, как за нами придут, мы бросимся на охранника и разорвем ему зубами шею. Мы же тренированные. Мы солдаты. Выхватим автомат. Расстреляем. А вот и она. Свобода...» – мечтательно вздыхал у него в голове один из них гнусавым, противным голосом. — Закрой хлебало... — хрипел Никто в темноту глухо. Огонь повредил его горло тоже, и слова теперь выходили какими-то скомканными, странно похожими на речь вот этого нечто, говорившего с ним только что. Самому противно было слушать. — Тело слишком изранено... Сил нет на то даже, чтобы встать... А ты о нападении пиздишь, дебил... «Ой, ты просто ссышь попробовать, – не унимался голос. – Да, нас били, мучили. Но мы ещё ого-го. А что, если не глотку перегрызть, а выдавить глаза? Представьте, как бы он смешно визжал? Как свинья. Ха-ха-ха.» «Какие-то фантазии уебищные, – подключался второй голос к дискуссии. — Вот у меня намного лучше. Зацените. Девочку бы сейчас сюда. Яйца от спермы сводит. Выплеснуть бы. Мы бы нагнули её раком, задвинули хуй по самые помидоры. Ебали бы, а у неё сиськи колыхались. Туда-сюда. Туда-сюда. И бёдра по жопе шлёп-шлёп-шлёп.» — Заткнитесь. Заткнитесь, блять, — шипел Никто, зажимая ладонями уши и стукаясь затылком о бетонный пол, пока голоса в его голове дружно ржали и обсуждали в каких бы ещё позах они поимели бы бедную девку, прежде чем выпустить из неё кишки. Он выл, катался по полу, не хотел слушать. Ему казалось, что он сходит с ума. Так оно и было наверное? Никто не знал. Почему они говорили об этом? Если они были им, а он – ими? Если они – это он сам. А он ведь не был раньше садистом. Маньяком. Психопатом. Не был же? Не хотел убивать без разбору, без причины. Просто потому что мог. Просто потому что так захотелось. Он вспомнил, как Захаев ломал пальцы на его руках. Один за одним. Методично, вдумчиво. Как резал ножом его грудь. Как воняли паленым его собственные волосы, когда ему жгли горелкой лицо. И вспомнив, он подумал, а может остальные люди такие же, как Захаев? А может быть они заслужили именно того, чтобы он их убивал? Если мучили его, значит мучить других в ответ было тоже правильно? «Ну, блять! Сечешь теперь? – радовался первый, особенно наглый голос переменам в его мышлении. – Я ж и говорю. Мы хищник. Хватит быть терпилой.» — Завались... Просто умолкни уже... — стонал Никто, продолжая закрывать уши ладонями. Голосу было всё равно. Потому что как можно заглушить то, что живёт в твоей собственной голове? Ему не нужны были уши, чтобы заставлять себя слушать. «А мы себе комплект ножей купим, когда выберемся. Боуи. Этой марки нам нравится. Чтобы с прорезиненной рукоятью и черным полимерным покрытием... Чтоб не бликовали слишком сильно...» «А жить на природе будем. В лесу где-нибудь... На свежем воздухе. Охотиться. Рыбачить. Все дела...» «Ага, умные, да? А девок где брать будем? Посреди леса-то? Трахать кого? Медведей?» «Да кто нам даст-то? Рожа кривая теперь. Разве что заставлять или платить. Да и вообще, у нас может член не стоит после всего этого. Этот идиот дрочить не хочет. Так бы проверили...» «А чё мы всё о сексе? Проблем больше нету? Вот послушайте, как лучше вспарывать тело. Нужно начать от пупка, потом до подвздошной впадины...» «Я пытался уйти от любви. Я брал острую бритву и правил себя. Я укрылся в подвале, я резал. Кожаные ремни, стянувшие слабую грудь. Я хочу быть с тобой. Я хочу быть с тобой. Я так хочу быть с тобой. Я хочу быть с тобой, и я буду с тобой.» «Ни голоса, ни слуха, а оно воет при всех...» Засов на двери заскрипел и поехал в сторону. Загремели замки, на секунду заглушая голоса, от которых Никто готов был уже лезть на стены. Яркий свет электрических ламп из коридора ворвался в камеру, с непривычки резанул по глазам, и он прикрыл их дрожащей ладонью. Перед ним присел на корточки толстоватый мужик с залысинами и очками на крючковатом носу. На нем был серый костюм с белой рубашкой и отвратительный коричневый галстук, совсем не подходящий к образу. «О, а если эти очки ему прямо в глаза и вдавить... А потом галстук на шее затянуть и привет.» – кровожадно оживился жадный до насилия голос. — Меня зовут профессор Браун, — дружелюбно улыбнулся толстяк, не подозревающий о том, какие мысли сейчас бродят в голове у его лежащего на полу собеседника. — Я учёный и ищу людей, которые бы согласились помочь мне в моих разработках. Мы исследуем революционные методы повышения боеспособности солдат, и нам отчаянно не хватает подопытных. Господин Захаев, один из наших спонсоров, сказал, что вы можете подойти. Как вас зовут? Никто приподнялся на локтях, всё ещё щурясь. Глаза слезились, тело ломило от предыдущих пыток, голоса притихли озадаченно, переваривая слова Брауна. Он смотрелся в этой камере, как прыщ на заднице. Слишком не вписывался в интерьер. Обоссаные стены, лужи блевотины на полу, сам Никто в порванных, грязных, воняющих остатках униформы. И этот лощеный щеголь, улыбающийся белозубой улыбкой. Позади него в дверном проёме маячили фигуры охранников с оружием наперевес, и Никто понимал, что лучше отвечать. Иначе изобьют снова. — Мы – Никто, — просипел он через силу. Именно этим он теперь и был. Никем. Все они, жившие в его голове. Стали ничем. Прошлый он умер. Глупый, наивный Андрей, веривший, что в этом мире возможно добро. И внутри не осталось больше ничего, кроме голосов, жаждущих насилия и мести. Профессор сконфуженно откашлялся и округлил глаза за широкими стеклами очков. Но тут же взял себя в руки и снова заулыбался. — О... Необычное имя, мистер Никто. Меня совершенно удручает ваше состояние. Думаю, нам нужно сперва привести вас в порядок. Вымыть, переодеть. Молодые люди, помогите нашему новому испытуемому подняться с пола. Профессор встал на ноги, махнул охране. Те с недовольными лицами приблизились, подхватили Никто под руки, вывели в коридор. Похоже, впервые за всё время пребывания на этой базе, его тащили не на пытки, а куда-то в другое место. Он не знал, хорошо это или плохо. Но пока что предпочитал молчать. «Ладно, очкарик. Живи пока, – одобрил голос его решение. – Сейчас душ примем, а потом подумаем. Слишком заманчиво, чтобы рисковать. Забыли уже, какова она, тёплая водичка на коже...» *** Вега вынырнула из темноты, в которой было так спокойно и уютно, в мир полный боли и ужаса резко и внезапно. Глаза распахнулись широко, тело дернулось, пошло судорогами, она вдохнула глубоко и тут же закашлялась от оглушающей вспышки боли. Закружилась голова, горлом пошла кровь. И она вдруг вспомнила всё, что случилось. Нападение гулей, смерть ребят и Марлоу, странного незнакомого вампира и своё падение со скалы вниз на камни. Она точно сильно разбилась. Но за время её беспамятства организм, похоже, начал исцеляться. Внутренности всё ещё болели, несомненно было сильное внутреннее кровотечение, возможно переломы. Вега, превозмогая агонию, ощупала конечности. Руки двигались нормально, уже хорошо. На ногах вроде бы кости тоже срослись. Может, попробовать сбежать из этого... а где она, собственно, находилась? Она сглотнула вязкую горечь во рту, поморгала, чтобы разогнать пляшущие перед глазами слепящие точки и огляделась. Благо в помещении царил полумрак и окружающее пространство ей было прекрасно видно. А пространство было... кошмарным. Какая-то довольно большая комната, но потолки приземистые, затянутые проржавевшими трубами. Стены из кирпича, что из-за плесени и склизкого налёта казался не красным, а серым. Какой-то мусор и грязные лужи на полу. Вега лежала у дальней стены на импровизированной лежанке из досок, накрытой трухлявыми тряпками, может быть это были остатки чьей-то одежды, сейчас было не разобрать. Как не поняла она и того, что это за комната. По виду походило больше на подвал или на канализацию. Если так, значило ли это, что странный незнакомец притащил её в один из заброшенных городов прошлого мира и спустил под землю? Тогда в какой именно? И зачем? Почему не добил сразу? В противоположной от неё стене зиял неровными краями чёрный пролом, выглядящий, как портал в ад. Наверное, раньше там была дверь, но её вот так неаккуратно выломали и расширили, оставив вокруг на полу и не потрудившись убрать обломки кирпичной кладки и бетона. Может быть, попробовать выйти отсюда? На первый взгляд, её не охраняли. Вега медленно, тяжело дыша приподнялась со своего ложа, опустила дрожащие ноги на захламленный пол. Передвигаться всё ещё было больно. Она не знала, сколько провалялась в отключке, скорее всего пару суток. Тело начало исцеляться, но делать какие-то резкие движения было довольно тяжело. Слабость и перенесённые травмы давали о себе знать. Поэтому Вега, держась за стены и еле переставляя ноги, поковыляла к проёму со скоростью черепахи, стараясь делать это потише. Потише не получалось. Под подошвами ботинок то и дело хрустели какие-то стеклышки, обломки дерева, черепки. Да, ботинки остались на ней, как и обрывки комбинезона. Даже плотная, прочная ткань не выдержала испытаний, покрылась грязью, пятнами крови, разодралась об острые грани камней при падении со скалы. В районе коленей и локтей так и вовсе зияли дыры. Наверное костями проткнуло, когда она получила открытые переломы. И скорее всего эти самые кости ей кто-то вправил, прежде чем оставить здесь. Потому что исцеление исцелением, но если отломки не соприкасались между собой, срастись им было бы проблематично. Предаваясь невеселым думам и тяжело дыша от напряжения, Вега добрела до пролома в стене. Схватилась ладонями за скрошенный кирпичный край, выглянула из комнаты. Глазам было комфортно в темноте, поэтому она рассмотрела то, что скрывалось там впереди совершенно прекрасно. И чуть не поперхнулась воздухом от ужаса. За помещением, где она валялась без сознания, был длинный широкий коридор, уходящий в обе стороны. Его концы терялись где-то там во мраке. Стены тоже были кирпичными и исполосованными тянущимися по ним трубами, потолок арочным полукружьем нависал над головой, на полу прямо посредине располагалась выемка, заполненная тухлой, грязной водой. Это и правда была канализация. Но пугало совсем не это, не то, что её притащили в затерянные лабиринты старых коммуникаций под давно умершим городом. Пугало то, что на всем свободном пространстве пола вповалку лежали голые, обтянутые тонкой синюшной кожей тела гулей. Чудовища, похоже, дремали. Белесые глаза были закрыты, длинные костлявые конечности время от времени подрагивали. Гули рычали во сне и шумно урчали. Вега сглотнула, чувствуя как по позвоночнику вверх ползет озноб. Если бы она попыталась выйти, гули бы точно услышали и набросились. Или нет? Тот странный вампир сказал тогда, что они слушаются его приказов. Вдруг это давало ей шанс на то, что удастся пройти мимо жуткой охраны целой и невредимой? Но рисковать она, конечно, не собиралась. Тоска по Марлоу всё ещё глухо колола внутри, сердце сжималось и не хотелось жить в мире, где нет его. Но инстинкт самосохранения уже потихоньку включился, и погибнуть разорванной на части зубами гулей не хотелось ещё больше. Хватит с неё и той боли, что пришлось испытать до этого. Поэтому Вега с усилием отцепила одеревеневшие враз пальцы от края стены и развернулась с намерением вернуться назад на лежанку и подумать над более удачным планом побега. — Умная мышка, — знакомый уже ей голос, какой-то сдавленный и деформированный, ударил в спину. Вега замерла и закрыла глаза, вдохнула глубоко, пытаясь унять дрожь в конечностях. — Хотя убивать бы они тебя не стали, так что зря боишься. Только покалечили бы, чтобы не могла бежать. — А с меня хватит травм, — она произнесла уверенно, даже не запнулась. Сама удивилась. Надо же, похоже не такая уж она и трусиха, какой считала саму себя. Незнакомец удивился тоже. Вега услышала, как он весело хмыкнул, и вздрогнула, потому что внезапно ощутила на задней части шеи его горячее дыхание. Он приблизился настолько бесшумно и быстро, что это было необычно даже для вампира. — Кто ты и что тебе от меня нужно? — А с чего ты взяла, что можешь нас спрашивать? — вкрадчиво мурлыкнул он и наклонился ещё ниже, почти прижимаясь грудью к её спине. Вега ощутила, как его нос прикоснулся к её макушке, и он втянул в себя воздух, нюхая её. Она не сообразила сначала, а потом её осенило. Нос. Он снял свою жуткую маску, и её это испугало ещё больше. Почему-то каким-то глубинным чутьем она понимала, ей совершенно не понравится то, что она увидит там, на месте его лица. Вега задышала быстрее. Руки непроизвольно сжались в кулаки по бокам. Она почувствовала себя просто добычей. И правда как мышка в лапах большого и сильного кота. Она не сомневалась, что если побежит сейчас, он легко поймает и сделает с ней всё, что захочет, она не сможет сопротивляться. Бессмысленно. Выхода она не видела совсем и не понимала, как себя вести. Усилием воли заставила себя не скатываться в панику, а сосредоточиться на его словах. — Ты сбросил меня со скалы, — сказала, продолжая стоять неподвижно, чтобы не спровоцировать у него какие-нибудь ненужные реакции. — За это ты мне должен хотя бы ответы. — Ну ты же выжила, не драматизируй, — хохотнул незнакомец и плавным движением обошёл её и остановился напротив. — Какие могут быть долги между друзьями? — Ты мне не друг. Я тебя не знаю. Вега покусала губы, не решаясь поднять взгляд от пола. Пока что она видела только его ноги. Темно-зеленую ткань брюк, грубые армейский ботинки на шнуровке. Его руки спокойно лежали вдоль бедер, и её передернуло, когда она заметила кожу на тыльных сторонах его ладоней. Она была покрыта сетью зарубцевавшихся шрамов, багрово-желтых, натянутых, как от ожогов. У вампиров не бывало шрамов. А значит он получил их ещё человеком. Вега сглотнула нервно, представив себе, какую боль ему вероятно пришлось перенести. — Знаешь, мышка. Просто забыла, — сказал незнакомец уверенно, и это заставило её наконец вздернуть голову и посмотреть в его глаза. И Вегу будто накрыло холодным пологом, вымораживающим все чувства. Она не ошиблась, он точно побывал в огне, и этот огонь изменил его навсегда. Лицо... или то, что от него осталось, было ужасным. Правая сторона была относительно цела. Густые, темные волосы ниспадали на висок, кожа землистого оттенка, иссеченная лишь несколькими старыми, тонкими шрамами, мужественные черты. Но левая сторона — это была катастрофа, нарисованная пламенем. От уха до лба не было ни единого волоска, кожа здесь была сплавлена в единый, блестящий, красновато-фиолетовый келоидный рубец. Эта рубцовая ткань казалась грубой и натянутой, как сплавленный ластик. Она деформировала веко левого глаза, заставляя его оставаться постоянно приоткрытым и слезящимся, и тянула уголок рта в застывшую, жуткую гримасу. Но самое страшное было как раз в глазах. Даже сквозь весь этот изуродованный хаос Вега видела в них что-то очень старое и очень человеческое. Боль. Или ненависть. Возможно, и то, и другое. На мгновение Вега почувствовала профессиональный импульс, оценила тяжесть травм, это точно был ожог третьей степени, без адекватного лечения стянувший мышцы лица в неподвижную маску. Она невольно прикинула возможности реконструктивной хирургии. Но этот импульс быстро сменился осознанием. Они были в долбанном апокалипсисе, в котором не осталось ни клиник пластической хирургии, ни самих хирургов. И перед ней был не пациент, а её похититель. Который смотрел на неё ярко-синими криповыми глазами и явно забавлялся тем, как она его рассматривала. — Нравлюсь, мышка? — сказал он издевательски и шагнул вперед, нависая над ней горой мышц, затянутых в болотного цвета униформу. — Вспомнила что-нибудь? — Нет! — Вега поспешила отмахнуться от обеих вопросов разом. Его близость нервировала, заставляла сердце биться в ускоренном темпе, а тело покрываться мурашками. От страха, да. Как олень инстинктивно чувствует присутствие волка, так и она ощущала всем нутром его превосходящую силу. Хоть и вёл он себя пока более-менее адекватно, но она ещё помнила с какой легкостью он обрёк её на мучения, даже не задумавшись. Падение с высоты нескольких десятков метров так просто не забывается. — Я уже сказала, что не знаю тебя. Что тебе от меня нужно? — Знаешь, а мы не удивлены, что ты не помнишь, — он поднял руку и зацепил пальцами прядь золотистых волос, выбившихся из её косы. Прошёлся задумчивым взглядом по её лицу. Она была красивой. Слишком красивой для этого мира, слишком невинной и чистой. И это будило в нём почти утерянные воспоминания. — Ты не часто спускалась в лаборатории. Да и с нами не разговаривала вовсе. А мы помним... Твой запах. Твой смех. Твои шаги. Ты была единственным лучиком света там, во тьме. И он тебя ценил. Очень. Всегда говорил, что ты особенная. Старик, в отличие от тебя, любил с нами разговаривать. Может быть так то, что он с нами делал, казалось ему не таким ужасным? Он усмехнулся и погладил большим пальцем её щеку, а Вега затравленно смотрела на него, чувствуя, как внутри нарастает противная дрожь. Лаборатории... Она предпочла забыть то время. Вытравить его из памяти. Никто ни в той жизни, ни в этой, новой, послеапокалиптической, не знал о её работе. Для родных она была простым хирургом в одной из ведущих клиник штата. Выполняла обычную врачебную практику. О том, чем она занималась последние два года перед концом света, не догадывались ни её друзья, ни близкие, ни родители. Об этом она не рассказывала после ни Рейн, ни Саймону, ни Кроу. Даже с Марлоу она не делилась тем, что была связана с человеком, создавшим вирус и погрузившим мир в апокалипсис. Профессор Браун... Старик, как его назвал стоящий перед ней вампир. Осколки прошлого внезапно со всего размаху врезались в неё, и Вега почувствовала, что теряет почву под ногами. — Кто. Ты? — повторила ещё раз, цепляясь пальцами за ткань униформы на его груди и ощущая, как темнеет перед глазами. И перед тем, как окончательно потерять сознание и обмякнуть на его руках, услышала в ответ глухое: — Мы – Никто. *** В лабораториях, куда его привезли в крытом бронированном минивэне с прикованными к железному сиденью наручниками руками, было гораздо лучше, чем на базе Захаева. Ну по крайней мере, Никто думал так поначалу. Его отмыли, покормили, дали чистую одежду, выделили даже свою собственную комнату. Она, конечно, запиралась на кодовый замок, и выходить из неё без сопровождения запрещалось. Но зато там была настоящая кровать, и стол, и шкаф для вещей. И бельё рослые санитары, больше похожие на головорезов и вооруженные шокерами и дубинками, меняли каждый день. Браун даже осмотрел его травмы, нанёс какую-то заживляющую мазь на лицо, удручённо качая головой и сокрушаясь, что шрамы всё равно останутся. Никто было плевать. Собственная внешность теперь не имела для него никакого значения. Главное, что терпеть пытки больше не нужно было. Голоса притихли и наслаждались комфортом и покоем. Мечты о расчленении Брауна и похабных оргиях, время от времени транслируемые ими в эфир, не в счёт. К этому Никто уже как-то попривык. Смирился даже. Поэтому спокойно позволял брать у себя кровь на анализы, послушно сносил разные процедуры и инъекции, после которых частенько кружилась голова и болели мышцы во всём теле. И терпеливо слушал болтовню Брауна. Старик почему-то полюбил с ним разговаривать. Может был одиноким по жизни, а может просто привязался к своему первому подопытному. Но трепался он постоянно и обо всём. О том, как его подрезал на повороте какой-то мажор. О том, как вместо двух ложек сахара ему в кофе насыпали три, и он не смог насладиться ежедневным ритуалом перед дорогой на работу. И конечно же о ходе опытов. — Похоже, у нас начинает что-то получаться, дорогой мой! — радовался очкарик, скакая возле лежащего на кушетке Никто и тыкая в его вены иголками. — Представляете, ваш геном начал положительно реагировать на вирус! А всё благодаря ей! Моей очаровательной ассистентке! Вы знаете, она особенная. Её кровь обладает уникальными свойствами усиления пластичности трансмиттеров! Я совершенно случайно взял у неё образец на анализ, и это поразительно... Восторженный бубнеж профессора расплывался, превращаясь в фоновый шум, а Никто погружался в собственные мысли. Слушать старика было себе дороже. Помимо дара к науке он обладал ещё и даром задалбывать окружающих до трясучки. Поэтому Никто быстро научился отключатся от его болтовни. «А очкарик сечёт... — мечтательно вздыхал голос в его голове. — Ассистентка-то и правда конфетка... У-ни-каль-ная. Да...» «Ага, пахнет, как рай... Так сладко, как будто цветочная поляна... И еще ванилью... Словно в детстве от маминой выпечки...» — соглашался другой. «Ой, типа мы там маму помним. Не пизди! — отбривал третий язвительно. — Пусть хоть как лавка с духами пахнет, нам-то что? Она на нас и не смотрит. Проходит мимо, будто мы пустое место. Не будьте идиотами. Такая женщина не для нас. Она красивая, умная, добрая...» «Ну и что? Очкарик точно хрени какой-то натворит. Видели, нас вчера проводили мимо подвального уровня, а там какие уроды в клетках. Похуже нас. Морды синие, глаза бледные, носы сгнили, клыки торчат. И бросаются на всё, что движется, разорвать хотят. Зуб даю, пацаны, стариканова затея добром не закончится. Говно этот вирус, как пить дать говно. А вот когда всё полетит в жопу, вот там-то мы ей и пригодимся. Мы сильные, выносливые...» Никто вздыхал и переставал воспринимать и голоса тоже за компанию с профессором. Хотя они и были недалеки от истины. Он также ощущал это. Какое-то странное предчувствие, терзающее нутро. Интуиция ли, чутьё, назови, как хочешь. Но что-то близилось, и это что-то ничем хорошим не закончится. Поэтому нужно было готовиться. И расспросить разговорчивого Брауна об его ассистентке побольше. Если он считал её кровь уникальной, вдруг это могло помочь потом, когда всё пойдёт по пизде? Вега Стюарт... Голоса были правы, он вряд ли смог бы ей понравиться в его теперешнем состоянии. Но маленькая мышка ещё не подозревала, что у неё нет особого выбора в этом вопросе. Потому что Никто знал, как только он выйдет из этой лаборатории, он заберёт её себе. Даже если она не будет этого хотеть.