Реквием по сердцам.

Всё началось со свободы. Свист и режущий звук летящей стрелы на мгновение разрушает плотную тишину, рушимую лишь пением птиц и глухим стуком лошадиных копыт. Тихий треск крашенного дерева и парочка разлетевшихся опилок, что сейчас медленно и тягуче кружили в воздухе. Прищуренный кофейно-черный глаз раскрывается и машет пробегающим вдалеке дворянским деткам длинными предлинными ресницами — на концах зеркально позолоченными. Зрачки, уходя вслед за детьми, лишь расширяются, будто возвращая хозяина из своей сосредоточенности. Юноша опускает лук вниз и подходит к мишени совершенно неспешно, размеренно, чётко. Походка его до скрипа зубов идеальна и грациозна, что даже дворянские дамы частенько фыркали и завистливо воротили свои припудренные носы. Мальчику было не до них. Тем более в такие моменты — нахождение где-то в своём мире, в своей голове. Он любил уходить в себя, наверное, это даже приносило какое-то спокойствие. Понимание того, что мир, может, и укатывается из под ног, но у тебя всегда есть что-то крепче, что-то ближе. И он цеплялся за эти возможности анализировать и видеть то, чего не могут другие. Он проживал по-своему. И это спасало. Подушечки пальцев не спеша ведут плавные линии по шершавой мишени, обводя каждую стрелу в несколько кругов, как ритуал. Дерево выглядит вблизи безобразно, всё раскурочено, разбито, но закрашено этой ярко красной краской, что аж её подтеки идут по ножкам держания. Парень едва заметно ведёт плечами от мгновенного сравнения с кровью, но сразу же отмахивается от противной мысли, как от назойливой мухи. А в груди всё узлом до треска. Стрелы — чёткостью. Каждая — в десять. Ухмылка — самодовольная и выученная, а в самой глубине души, там, где-то под рёбрами, прячась от внимательных глаз знатей — счастливая. Мальчик ведёт раскрытой ладонью по макушке, убирает растрепавшиеся каштановые волосы из хвоста снова за уши. — В яблочко, Данил, все десять. Похвально... — добрый и на вибрации мудрый голос позади звенит, но улыбку чужую с лица не стирает, а наоборот, раззадоривает всё сильнее. Данил стрелы одна за другой вырывает из мишени, грубо сжимает в руке, тонкую кожу ладоней царапая. Мальчик поджимает губы на пару секунд и перемещает взгляд на пальцы — красные, даже алые. Кровь осталась отпечатками на ладонях и стрелах — опять стёр до мяса. Челюсть снова дёргается чуть резче, а глаза убегают сами по себе. Липкое чувство страха ползёт по спине змеёй. Он выкидывает стрелы в телегу мгновенно, чтобы забыть, чтобы не думать и не ощущать это щиплющее ощущение на пальцах. Прячет запястья за спиной и, подходя торопливой ходьбой к громоздкому мужчине, лишь совсем слегка прикусывает губу изнутри. — Спасибо, Лëнь. — неофициальное обращение к старче уже входит в привычку, в норму, мальчик лишь сильнее напрягает плечи. Аккуратно вешает лук на стойку и воспитанно отряхивает руки друг о друга. Каждое движение выверено до тошноты. Каждое движение повторяется по несколько раз на дню. Ему это не свойственно, но необходимо. Необходимо, чтобы жить. — На сегодня хватит точно. — мужчина расслабляет сведенные ярко-рыжие брови, вновь возвращаясь из состояния дотошной внимательности. Леонид считался мудрецом в этих краях. Слишком большой опыт, слишком большая мантия на плечах, слишком большое спокойствие, наседающее на него тучей. Он не был слишком стар, но опыта — от горького до приторного — выше всех показателей. На руках, груди, спине, даже лице — шрамы — прошлое. Тяжёлое, кровавое, кричащее ему над ухом всю оставшуюся жизнь. Потому что такое не забывается. Потому что такое несут с собой до гроба. До следующих поколений. Леонид воевал, лечил, лечился, спасал, выживал и выходил живым оттуда, откуда выйти на собственных ногах — невозможно. Леонид делал невозможное. И его чтили, уважали, знали. Сначала по ярко-рыжей бороде, а потом по поступкам. Лёня закрепился у людей, как мудрый, строгий, наученный жизнью, но не грубый человек. Не хмурый, не тёмный. Лёня запомнился всем, как свет, у которого всегда можно спросить. Всегда. — Приведи себя в порядок и отправляйся к отцу, он просил тебя подойти. — бум. Слова — выстрелом стрелы в висок — насквозь и юноша после них значительно напрягается, что видно по резко напряжённым плечам и нервно поджатым губам. Но бородач своё внимание на это мало обращает — привычно. Лёня невнимательный. Или потерял свою внимательность в тех бесчисленных войнах и боях. Даню раздражает. Даня привык. Леонид хлопает мальчика по плечу и улыбается еле-еле, одними уголками губ ему в спину. Он знает. Он надеется. Он верит, что всё обойдётся. — Удачи, мальчик, удачи... — проницательный шёпот в тишину и сложенные за спиной руки. — Уберите тут всё. — приказ придворным кажется совсем привычным.

***

Быстрый топот сапог по мраморному полу и заломанные уже в десятый раз пальцы. Это напрягает до такой степени, что нервозно дрожать начинает даже сердце. Но лицо — стена невозмутимая. Абсолютно такое же, как и всегда — спокойное, с нотками призрения, с этим идеально выученным взглядом. Длинный главный коридор даётся с трудом — ноги слегка подкашиваются с каждым шагом всё сильнее, и ладони с внутренней стороны — всё мокрее и мокрее. Даня ненавидит себя за неумение справляться с нервами. Даня привык. Он волнуется. Давно отец не звал его разговаривать в главный зал. Давно. Стук в дверь тяжеленной серебряной ручкой звенит в ушах похуже писка, и теперь тошно вдвойне. Данилу не сложно в который раз открывать и тягать эти громадины — привычка, выученная издавна. Длинный и вытянутый зал Дане кажется бесконечным — сплошное великолепие, золото и высочайшие витражные стёкла, на которых самаручным и бесконечно кропотливым трудом красуются самые важные для королевства события. Вон, громадной картиной изображён молодой царь, некогда вселивший в город спокойствие и вечную жизнь. Мальчик помнит, как обожал рассматривать до абсолютных мелочей эдакие стёкла. Как они чаровали его, как затягивали в свою величайшую историю. Но года идут, витражи стареют и тускнеют, царь и его принципы тоже. Тоже. Вон, первое в истории взаимодействие человека с драконом, с существом грациозным и величественным настолько, что все поголовно в бою с ним, мечи к лапам складывали и голову опускали чуть ли не до земли. Драконами называли и людей, что могли с ними совладать. Такие же до невозможного высокие и непринуждённые, спокойные и глубоко под рёбрами величественные, что клали уже не мечи, а целые места на троне к ногам, на блюде золотом с серебристым краем подавая. Людей таких, было до бесконечного мало, на пальцах сосчитать сможет даже совсем малый и необразованный ребёнок. Но на витраже изображён он, человек, что дракона по морде гладит, пока животное покорно под ласки подставляется. Дракон его в раз десять если не в двадцать больше, но его это даже не волнует. Широкоплечий мужчина с густой, но не длинной бородой и каштановыми кудрями чуть ниже кончика уха. Его отличает от простых охотников бордово-красная рубаха и позолоченная серьга в ухе. Такая, которая, по мифам и рассказам многочисленным, до гигантских томов книг в библиотеках, есть только у Господа на пальце, словно кольцо, которое он человечеству послал в виде этого мужчины с золотым украшением. Но что-то в нём есть ещё, на его лице. Даня с самого юного возраста пытался часами и днями разглядеть, что же прячет за собой старинный витраж, что же на лице охотника изображено, картинку идеальную портя. Он всю молодость то у прислуг, то у старче спрашивал, старался ответ хоть зубами выгрызть, но всё, как обычно и привычно, тщетно.

***

— Ну, Мистер Ио! Вы же знаете, что со стеклом не так! Это опечатка или все-таки что-то с его лицом случилось? — одиннадцатилетний мальчишка на унимался, по пятам за королевским мудрецом ходил, руками нетактично размахивая в разные стороны. Глаза его азартом и желанием узнать горели, словно самые яркие костры на ежегодный провод осени, такие же ярко желтые, с золотом мешающиеся. — Ох, Даня, мальчик мой, вот смотри... — старче наконец останавливается посредине громадного и искусного сада, поправляет волосы свои длинные и мальчика по голове треплет. Цвет волос у них один и тот же, только у мужчины пряди на концах золотом отливают. Чарующе. — Подрастëшь — поймёшь. — Так слишком скучно! И тем более, я уже давно подрос! Вон, видели, как я из лука сегодня стрелял, а? Я уже давно должен был все знать! — негодует смешно и потешно, так, что схоласт ухмыляется, лишь фыркая на негодование. Он тихо убирает длинную ладонь с чужой макушки, напоследок пальцами проводя по затылку. Выпрямляется во весь рост, вскидывая плечи. — Данил, много себе позволяешь, поспокойнее. — Извините... — Всё чудно, пойдём к твоей матери, она уже давно нас кричит, потеряла небось. — он перекладывает руку на тонкую спинку ребёнка и вновь мерным шагом направляется прямиком к замку. — Ой, да, пойдёмте-пойдëмте! Иоанн был величествен в этой своей скромности. Высокий, худощавый, можно сказать даже молодой. Но мудрец, но королевский. В главе его мыслей разумных было ни то что много, дурных там просто не существовало. Мужчина начитан, образован, умел читать и писать. Он умел излагать свой нрав так, что толпа не шла за ним — гордо следовала. Ио был примером, был почётом. Уважаем королём — уважаем королевством. Ио был не просто знатью, он был главным разумом властей. Ио видел в мальчугане что-то больше, чем все остальные. Ио знал, что в Даниле есть что-то большее.

***

К сожалению, витражи сейчас — последнее о чём думает парнишка. В самом конце зала, за совершенно величественным троном, словно сам Господь, громоздко сидит царь. Привычная накидка где-то на пуфе рядом, а волнистые волосы с частой сединой совершенно не уложены. Дане становится ещё страшнее. Будто перед ним не отец — смерть. Восседает так же величественно, непреклонно, свободно. И всё ей подчиняется. И на всё она способна. Крышковец за несколько шагов преодолевает расстояние между ними и подходит чуть ли не впритык к отцу, плечи распрямляет до хруста суставов. У мужчины на лице привычное раздражение и брови хмурые, Данил старается держать себя в крепкой хватке собственных рук. Старается. У самого-то не лучше — когда парень напряжён, в глазах его бурых чуть ли не молнии мечутся: то ли нервы, то ли дерзость. Неясность, как небо. Темнота в глазах его прищуренных тёплая, как закатное солнце. Она блеском волшебным драгоценный камень напоминает и, как он подслушал у советников ещё лет пять назад — по легендам символизирует чувственность и уникальность, как сама природная сила, способная преобразовать всё. Даня искренне верит, что когда-нибудь сможет всё преобразить. Он верит. А пока его вера остаётся — остаётся и здравие. — Отец, что ты хотел? — старается цедить сквозь зубы, но звонкая дрожь в голосе говорит о нём совершенно наоборот. Слишком отчётливо, слишком громко, слишком ярко. Царь на троне усаживается поудобнее, голову кулаком подпирает и смотрит грозно до мурашек, Данил аж бледнеет. — Ты замарался... — и глаза свои переводит, кивая на запачканный в багровой крови рукав белоснежной рубахи. Всё таки разодрал мозоли на пальцах, ведь и не заметил под дичайшим адреналином во время стрельбы. Парень в душе проклинает себя всеми возможными словами, жмурится, опуская голову. И шею обратно разогнуться не может. Либо вскрывается сундук Пандоры, либо обычные нервы. Он, скрипя позвонками и эмалью на зубах поднимает голову, волосы рукой чистой назад зачесывая. Будто и не болит, будто и не страшно. — Извини. — жмурится. — Что с тобой, Данил? — мальчик распахивает глаза, ресницами вечно длинными и на концах выцветшими порхает. Чувствует, как в груди странное-престранное чувство неудержимой тревоги зарождается. Он, наконец, поднимает беглый взгляд на отца, смотрит глаза в глаза, чуть ли не ломает эти оковы. Чуть. — Я... Я не знаю, всё обычно. Обычно, да. — громко выдыхает через нос и прячет глаза где-то за широкой спиной царя. Мужчина ухмыляется совсем по насмешливому и наклоняется ближе к сыну, в глаза старается заглянуть. Слишком настырно, слишком досконально знает. — Было бы обычно — не вёл себя так, — тон чуть ли не возмутительный, но старший старается изо всех сил сдерживаться. — Подумай по этому поводу. Мальчик воздухом давится от этих распирающих ненависти и страха. — Казнь, Данил. — что-то отчётливо ломается где-то над лбом. — Почему ты снова на ней не присутствовал? И в голове Крышковца та самая краска с ножек мишени. Алая, живая, почти зверская. Которая въелась, которая осталась где-то там, на подсознании. — Молчишь? — Нет. — Молчишь. Ну тогда... — Казни — это не по-человечески! — перебивает, повышает голос, и стражники, стоящие в самых дальних углах, делают шаг вперёд. Царь щурит глаза, слегка наклоняется, чтобы быть ближе. Приподнятая рука — и всё встаёт на места, и время, и стража. — А ты, я вижу, смелее стал? Это так тренировки под присмотром Леонида на тебя влияют? — Причем здесь вообще он! — Данил, следи за языком, будь добр. Парень выпрямляет спину, снова убирая руки за спину. — Казнь — это жизнь. Это течение времени, это необходимость, понимаешь? — Но это не значит, что можно лишать жизни невинных. — А кто сказал, что они невинны? — Я. И я буду тебя переубеждать, пока ты не придешь в разум! — мальчик сейчас кажется той самой тетивой лука, которую он так уверенно натягивал ранее. В напряжении, в страхе, в ненависти. Но стоит. И будет стоять. — Твой голос — ничто. — Чужая смерть — нечеловечность. — Данил, — мужчина глубоко вздыхает, вставая с трона. — Ты должен видеть смерть, сын царя не дрожит от крови. — Ну отец, ведь...! Хлесткий звук удара разносится эхом по стенам, отскакивает от потолка, от витражей. Пощечина. Звонкая, ненавистная, передающая через себя весь пыл, всю агрессию. Мальчик даже падает на пол, на ярко красные ковры. В глазах на пару секунд двоится, ещё на пару темнеет. Он мгновенно прикладывает свою ладошку к щеке, сгибаясь на полу сильнее. — Хватит. Весь в мать... Никакущий вырос. — голос его — сталь. Мать, мама... Парнише мгновенно хочется разлиться в глубокую, глупую лужу. Лишь одно упоминание покойной, выбивает из Данила всё живое, всё настоящее. И земля под ногами крутится, и мир вокруг останавливается. Данил рыдает до сих пор, хотя ему давно не пять. Давно он не ребёнок. — Не смей её оскорблять, — он встаёт на ноги, отряхиваясь и поднимаю голову. — Даже не пытайся. — Вижу, ты не рыдаешь? — Вижу, ты любитель убивать даже родных тебе людей. — Я её не убивал! Ты это знаешь, что же несёшь! — ярость вскипает не только в парне. — А про меня и не думал! — бум. В глазах царя — пламя. Горит, разжигается, и вот-вот взорвётся. Такое оно красивое — его языки летят вверх, ближе к солнцу, к теплу. Как осенью, когда на главных площадях что и делают, как жгут костры. Данил вспоминает те дни с улыбкой. Но не сейчас, когда эта вспышка означает лишь одно — стоп. — Завтра казнь на тебе. Это приказ короля. Мальчик марает кровью от ладошки подбородок. Шагает чуть назад, оступается, будто кости перестали держать. Будто он разваливается. Вот прямо сейчас. — Но... — Без "но"! Пшел к себе. Живо! Кровь так и остаётся на подбородке грязным отпечатком чужих слов. В мальчике что-то с отчётливым хрустом ломается.