Реквием по сердцам.

Кожа сапог скрипит почти противно во всей этой оглушающей тишине. Данил идёт спешно, будто подгоняет сам себя. На плечи давит осознание, страх, животный ужас, поэтому и каждый шаг отдаёт горячим импульсом куда-то в виски. Раздутые рукава рубахи служат невидимым хлопковым парусом, которой всем своим существом так и молит — стой же. Но шаг за шагом чеканится об пол резким звоном. Как колокола. Голову разъедает почти буквально. Нервы лезут паутиной пульса, не дают нормально дышать, не дают встревоженному, воспаленному мозгу пропускать через себя поток мыслей. Они будто и плывут сквозь, но при этом всё равно путаются клубком переживаний. Ноги даже иногда подкашиваются. Но Данил продолжает бежать. И остановить его — невозможное. Завтра казнь. Которая пройдёт от его рук. Отврат. Мальчик всю жизнь умел выкручиваться и уходить от этих слов отца, от его безумия, от него самого. Но сегодня — нет. Сегодня что-то до конца сломилось в нём, в его уверенности и стойкости. Он дал слабину лишь на мгновение, но забыл, что отец эти мгновения видит, как ястреб добычу — молниеносно. Поэтому Данил бежит. Бежит просто куда-нибудь от этих величественных стен, запаха имбиря и далёкого эха народа. Сердце бьётся в ушах, норовит вот-вот вылететь из горла с очередным выдохом. Нервы вяжутся в запутанный узел, даже не морской, который его учил вязать всё тот же Леонид. Просто — туго — насмерть. Самым сложным испытанием на этот момент остаётся пройти мимо стражников, что уж точно были осведомлены приказом — не выпускать. Вообще. Но Крышковец не вчера родился. Он прожил в этом замке шестнадцать лет и знает каждого придворного наизусть. Пусть тот даже ни разу не открывал рот или смотрел на него — Данил знает. Слишком хорошо, слишком дотошно. Поэтому и задача пройти мимо стражи именно сегодня становится легче в трижды — на дальнем нижнем выходе, который расположен ближе к подземелью, сегодня стоит Влад. Влад был старше и шире в плечах принца почти вдвое, выше на голову, умнее на десяток лет. От него всегда противно пахло железом и на контрасте успокаивающе корицей. Мужчине ещё по молодости дали звонкое и резкое прозвище — дрозд. Всё исходило от фамилии. Влад нисколько не сопротивлялся негуманным подколам друзей, тогда ещё глупых мальчишек с деревянными мечами, только тихо улыбался. Но сейчас же, когда гордое и стойкое «Королевский страж» закрепилось за ним, «Дрозд» стало чем-то бóльшим. Он служил здесь с самого детства принца, знал каждого его хмурого обидчика и слушал все причитания расстроенного ребёнка. Влад просто понравился этому вчерашнему малышу собой. Ни стражником, ни служившим, ни строгим сторожилой. Владом. Его теплом, улыбкой, раскрытыми в немой поддержке руками для объятий. В лёгких кивках, когда мальчик с ним звонко здоровался, но язык нужно было держать за зубами. В заботе, которая, может, и проявлялась в аккуратном прикрытии двери, чтобы сквозняк не съедал последнее тепло из комнаты, но заботе. Влада вечно ставили на стражу именно на этаж, где располагалась комната парня. И Данил ему доверял. Доверял всего себя почти полностью. Поэтому сейчас, пусть и лёгкие сдавливало тугим кнутом тревоги, которая иногда подступала к горлу комом, но было чуть легче. На одну проблему меньше, на один разговор короче. Данил просто бежал. И пульс бежал вместе с ним. Чем ниже он спускался, тем сильнее в воздухе плотной шторкой висла влага. От нижних каменных стен пахло сыростью, пылью и старостью. Запах бил в ноздри, словно огнём, мешая нормально восстановить дыхание. А сырь в углах только сильнее кричала — уходи. Но ещё чуть-чуть. Чуть-чуть. И свобода будет дышать с ним в унисон. Данил не успевает удивиться отсутствию какой-либо стражи на нижнем выходе, как за шкирку кто-то крепко хватает, чуть ли не поднимая парня за ворот рубахи. Он тихонько вскрикивает, вцепляясь пальцами в чужие руки. — Куда собрались, Ваше Высочество? — голос звучит практически насмешливо, и мальчика размальчика это раза в три сильнее. Голос, как первая морось осенью — противно, не вовремя и ни капли не смешно. — Влад! Отпусти! — дёргается сильнее. — Ну! Хватка становится слабее, но отпускать младшего Дроздов не собирается — перехватывает за предплечье. На лице расползается надменная ухмылка и правая густая бровь поднимается вверх. — Вы не ответили на вопрос. — Перестань ко мне на “Вы” обращаться, ересь! — почти вскипая от злости, фырчит. Планы в пушистой голове рушатся так же быстро, как и Влад успевает над ним насмеяться во всех возможных вариациях. — И отпусти ты меня. Господи! — Отпущу только у двери в твою комнату. — все также смиренно продолжает стражник. — Тебе нельзя туда. — Это отец так приказал, — закатывая глаза. — Но я тебя, как... как друга прошу! Понимаешь? — Данил, — Влад тихо вздыхает, опуская вторую руку на чужую макушку. — В том-то и дело, что приказал. Я не вправе его ослушаться, понимаешь? — он только прикрывает глаза, незаметно приминая непослушные волосы. — Даже если мне этого очень сильно хочется. Крышковец нервно поджимает губы, отводя взгляд. Он, чёрт его дери, понимает. И понимает, как никто другой. Сам сейчас бежит от одной из таких же отцовских дуростей. Но он ни стражник, ни придворный и ни вельможа. Он — наследник престола. Он принц. Да и в конце концов всего этого проклятия — сын. Родной сын этого зверя во главе королевства. Но дерзость распирает. Да так, что мальчик, кажется, даже забывает про судорожные попытки сердца забиться снова в тихом темпе. — Но... — Нет, Данил, — снова глубокий вздох. — Здесь даже твои “но” не помогут. — Дай мне просто сбежать, Влад, — он кладёт свою ладонь на чужую, заглядывая в глаза так глубоко и невинно, что чужая каменная гримаса на мгновение трескается. — Мне... Мне нельзя оставаться здесь! — резким, отрывистым шёпотом. Дроздов устало моргает, проклиная этого малолетнего глупца. Он сам понимает, что отпустить — нужно. Нужно просто для того, чтобы Данил мог вновь свободно задышать. Чтобы тиски отцовских, абсолютно отвратительных попыток “воспитать” сына наконец разжались вокруг чужой каштановой черепушки. Воспитания отца в сыне, к сожалению, или на сегодняшний момент к счастью — нет. — Не могу. — Придётся. — Данил. — Влад? Эхом по коридору слышится топот, а значит идёт замена. И если кто-то кроме Дроздова увидит мальчика здесь — выговор мгновенный. Причём обоим. Данил мелко дёргается, стараясь вырвать руку из чужой хватки, но Влад сразу же переводит взгляд от коридора на него. И в глазах не то, что потерянность — полный провал. — Нельзя, — шёпотом через зубы. — Молю, дай мне уйти, — высвобождая руку. — Я за тебя помолюсь. А ещё цветов нарву, если получится. Отнесешь этой своей... Ну, к кому ты там бегаешь? Отпусти! И Влад, тихо стиснув зубы, отпускает. Потому что, если нет — Данил пропадёт. И пропадёт не просто где-то в лесах и долинах — в самом себе. Дроздов злится на чужую улыбку невероятно, но всё равно отворачивается, когда тяжёлая дверь эхом скрипит. Так будет лучше. Так будет лучше... — Вот же дурная голова, — шепчет себе под нос. — Не наделай глупостей, мальчик...

***

Данил даже не гадал — знал, что весь его пыл пропадёт тут же, как только он окажется один на один со свежим воздухом. Кислород бьёт в лицо почти вихрем, а только начавшее садиться солнце мягко гладит мальчика по алым щекам. Ком катит к горлу внезапной волной тревоги, заставляя рукой схватиться за рубашку на груди. — Ну нет, — шепчет он. — Сейчас нельзя. На улице свежо пахло древесиной и яблочным джемом. Видимо, Миссис Джейн снова варит свои прекрасные настойки. На траве под ногами россыпью блестит роса, кожа ботинок мгновенно темнеет на тон от влаги. Данил медленно моргает, рассматривая узоры от мокрой травы на сапогах, будто ребёнок. Всё ещё мальчишка. Шаг за шагом. Один за другим. Данил сам не помнит, как доходит до сюда.

***

Тихие всхлипы разносятся по зеленеющему лесу, отражаясь от могущественных и ветвистых деревьев. Королевство далеко за спиной всё ещё шумит гулом толпы, мальчик даже может расслышать чьи-то крики и споры. Возможно, у кого-то с лавки снова тощий мальчишка стащил ящик спелых красных яблок. А может кто-то вновь заселяется в таверну после нескольких наполненных до краев пузырчатой пеной кружек эля. Жизнь в королевстве лилась всегда — громко, ярко, наполненно. Но в последнее время в эту настойку из природной сладости вмешивался яд. Горький, с тем самым подтекстом — отец. Данил в своём вздохе захлёбывается. Запутавшийся в густых листьях ветер играет, словно на арфе, вновь и вновь заставляя гвалт подниматься. Если прислушаться, можно зацепить ухом даже игриво и звонко бегающих по ветвям белок, таких живых, бодрых, резвых. Они тихо разговаривают между собой только на мгновение пересечения на ветке, потом снова слышен лишь кроткий звон шелухи. Приятно. Данил неосознанно ведёт параллель — жизнь идёт, он — нет. Лицо парня полностью закрыто собственными ладонями так, что слёзы, которые не переставали идти с самого появления грешника здесь, скапливаются на запястьях и тонут в плотных кожанных манжетах. Его худощавое тело дрожит, как последние осиновые листы в октябре, паника душит петлёй, не давая даже глаз раскрыть. Данилу даже кажется, что где-то в лесу хрустят ветки, словно кто-то идёт, кто-то слышит. Но ему о людях сейчас в последнюю очередь думать — он в отчаянии глубочайшем. Когда угловатого плеча касается чья-то тёплая рука, и чуть сбитое дыхание слышится над ухом, парень дёргается. Он разводит пальцы на одной руке так, чтобы сквозь щель увидеть причину беспокойства, и единственное, что ему показывается — меч. Серебристый и наточенный до ослепляющего блеска. Крышковцу снова хочется стиснуть пальцы ладошки, никогда больше не отлепляя их от лица. Данил на мгновение думает, что это и будет последнее, что он в принципе когда-либо увидит. — У тебя всё хорошо? — вопрос, летящий из чужих уст, разрезает стоящий стеной писк в ушах. Мальчик дёргается снова, ещё больше настораживаясь. Он убирает руки с лица и сразу же протирает мокрые красные щеки внешней стороной ладони. Тихо всхлипывает. Почти рефлекторно. Парень напротив него лишь аккуратнее склоняет голову. — Кто Вы? — звучит грубее вопроса, ведь голос сиплый и хрипловатый после истерии чуть ли не рычит, спрашивая. Глаза исподлобья сверкают грозно, но чужая реакция — только интерес. Только узнать получше, только выведать. И он, растерявшись, лишь заправляет отросшие пряди мускатных волос обратно за уши. Незнакомец дóбро усмехается, подушечкой большого пальца стирая крупную слезу с впалой щеки, и улыбается одним краешком губ, так, как Даня ещё не видел. И он готов поклясться, что неописуемое растущее чувство где-то под рёбрами подталкивает увидеть это снова. — Ты... или Вы мне так и не ответили, что за горе случилось-то? — Вас это не должно касаться. — Вы ошибаетесь. Раз я спросил — значит касается, не стройте из себя “принца”, а просто уже расскажите, что Вас так тревожит. — Данил устало ухмыляется. — Представтесь для начала, а далее уже посмотрим, выпрямляет спину юноша, слегка корчась от мелкой боли в пояснице и ребрах. Боль пронзает насквозь — от усталости, нервов, травм. Но показаться слабым и униженым в чужих глазах ещё сильнее — крах. — Мирослав. Мирослав Плахотя, — незнакомец тянет ему руку для рукопожатия, и Крышковец, прежде чем повиноваться, цепляется взглядом за множество шрамов на кистях. Длинные, короткие, грубые, рваные, какие угодно. И их количество выбивает весь воздух из лёгких. Кто же ты, путник? — Данил, приятно познакомиться, — милостивые слова сами летят из уст, словно выученные на тысячу и один раз. Словно так и должно быть. Ведь тревога хоть и на мгновение, но перестает душить кнутом. Мирослав оглядывает его с ног до головы. Чистая выглаженная рубаха, опрятный вид, причесанные волосы, и пахнет от этого мальчишки чем-то невыносимо сладким. То ли карамель, то ли ваниль. Мирослав щурится. — А Вы из этих, что ли? — он садится рядом, подбородком упираясь в кулак. — Богачей? И сидите ревëте в... лесу. Издеваетесь? — Я... — Вы из королевства? — Я... Нет, погодите... — Не придумывается, да? — он снова перебивает мальчика, хихикая. — Упаси, — тихо вздыхая. Данил кладёт голову на одну ладонь, чтобы видеть путника глаза в глаза. Так откровенно и открыто. Так руки на сердце кладя. Невозможно. Сам парень на вид не сильно старше его, может, года два или три. Но определенно выше. Чуть ли не на голову. Широкие чёрные брови, кудрявые, зачесанные на один бок волосы, глаза... глаза его были великолепны. Принц даже слегка улыбается, разглядывая их красу. Что-то медовое с оттенками драгоценных камней и золота, и всё это прикрыто покрывалом густых длинных ресниц. Худые бледные щёки, аккуратный нос, уши, закрытые кудрями. Всё гармонично. Дворянские барышни завидовали бы точно. Данил улыбается ещё сильнее. — У меня что-то на лице? — Нет. — А почему тогда тешитесь? — Вспомнил кое-что. Мирослав в ответ улыбается, красуясь маленькими ямочками на щеках. Даня тихонько вздыхает. Пересмотреть в глаза тысячам и найти что-то слишком особенное лишь в случайности. Случайности, что налетела на него сама. — Хорошо. — выдох. — А почему горевали, расскажете? Крышковец абсолютно видимо потухает, уводя взгляд в пол. Будто та самая искра надежды, что их тихий диалог обойдется без самой главной и явной проблемы тухнет. Тухнет быстрее огонька свечей в главном зале, когда горничные тушат их по ночам. Данил обреченно закрывает глаза. — Знаете... — начинает он, захлёбываясь в распираюшем лёгкие кислороде. — ... Иногда нам нужно делать те вещи, которые мы не желаем совершать. И это... Несуразно, не находите? — Ну... Нахожу, — тянет задумчиво. — Но что же Вашу душу гложет? Принц улыбается одним уголком губ, поправляя волосы. — Знаете о казнях в королевстве? — Как о них не знать? — встревоженно молвит путник. — Мне завтра проводить одну из них, — зрачки начинают дрожать вместе с руками. Треск внутреннего стержня слышит примерно всё королевство. — Я... Я боюсь, — он порывается встать. — Я сбежал... Перед глазами снова ведёт и плывет от влаги, нос неприятно щиплет, а нижняя губа вот-вот и начнёт дрожать так же, как и последние уходящие солнечные лучи. Ни одна мысль в голове не может перебить очевидную — ему страшно. И страшно до такой степени, что сбежать из королевства, пусть и с позором, кажется даже лучшим исходом. Данил был бы не против, чтобы его новый знакомый, этот высокорослый путник с золотыми глазами, прямо здесь и вонзил бы свой меч ему... куда-то в район сердца. Чтобы быстро. Чтобы без жалости. Но он остаётся. И Данила мутит вдвойне. — Эй, тише, — Мирослав хватает его за плечо, осаживая на место. Почти грубо. Но Данил этой грубости достоен. — Ну... Что же ты плачешь? Резкий переход на “ты” даже не бьёт по ушам, мальчик вовсе не реагирует. Плахотя поглаживает чужое плечо большим пальцем, контрастом своего холода вперемешку с невероятной нежностью убивая всё оставшееся живое. Данил заливается ещё сильнее. Мирослав оставляет вторую ладонь на шее так аккуратно, будто парень — фарфоровая ваза. Такая же хрупкая, красивая и наполненная до краев собственным горем. — Мирослав, понимаете, — он больно запинается, вытирая слёзы-крупинки с глаз. — Я не должен был Вам об этом говорить. Никогда. И Вы... Вы не должны были этого знать, Боже... Плахотя закрывает глаза. И в этом коротком мелком жесте отображается весь он. Всё лезущее в голову осознание. Данилу нужно было разобраться в одиночку. Но теперь — их двое. И Мирослав его просто так не отпустит. — Вы принц? — Мг. — всхлип. — Чудно. Много про тебя слышал, а в лицо так впервые вижу, — он слегка трясет парня за плечи, заставляя смотреть в глаза. — И получается я тогда, в начале, угадал. — Угадал. Крышковец снова сводит взгляд в пол, будто только этим лёгким движением показывая — слов нет. Мирослав читает, как книгу, мантру, памфлет. Медленно моргает. — Уже темнеет... Не боишься, что будут искать? — искренне встревоженно интересуется старший. В его глазах всё ещё остаётся та мягкая нежность. Крышковец поражается. — Может, мне стоит проводить? — Они уже ищут. — выдыхает. — Скорее всего. Потеря, может, была замечена стражниками, может, нет. Но факт остаётся неотвержимым — Данил там, где его быть не должно. И если это заметит хоть кто-то, будь то стражник или часовщик — исход один. — Давай только при одном условии, — продолжает мальчик. Мир мягко поднимает брови. — Ты завтра меня заберешь. Мне абсолютно плевать, что ты будешь со мной делать, хоть убивай. Но я должен буду избежать казни. Мирослав немеет от таких заявлений. Они знакомы слишком мало, слишком неточно, слишком кратко, но этот паренёк... Мальчик, отдаёт ему себя вот так — в руки. И если бы Плахотя знал, что однажды свяжется с принцем просто блуждая по чаще — он бы не поверил. — Обещаю.