Ты нарочно!

— Че приперся? Скрестив руки на груди и привалившись к стене, шатен скучающим взглядом провожает брюнета, который проходит в его квартиру. В коридоре брюнет скидывает с плеча сумку и кроссы и плюхается на стул в кухне. С их последней попойки, закончившейся не самым тривиальным для них образом, прошло около двух недель. Первые пару дней парни не общались, видимо, переваривая случившееся и оценивая реакцию друг друга. Затем эти двое начали сначала неловко слать друг другу тупые мемы с котиками, а потом вошли в нормальное русло общения, будто ничего не произошло. Никто не смел поднимать эту тему и даже смешков и издевок не последовало. В конце концов им-то двоим что? Ну засосались по пьяни, с кем не бывает. Сознание будто пыталось стереть воспоминание, что между ними был еще третий. Но как раз с ним и была загвоздка. В конце концов сумев разобраться, какой стороной надевать футболку, блондин с трудом натянул брюки и завязал шнурки кроссовок. На ходу он подхватил свой рюкзак и молча вышел из квартиры, не забыв однако провести рукой по волосам, приглаживая взъерошенные пряди. Он не отвечал на звонки и сообщения, которые парни попеременно отправляли ему с текстом типа «как дела?» и «я пиццу заказал, заваливайся». Одиноко сидя на кухне, брюнет сосредоточенно пережевывал кусок, стараясь предугадать, откликнется ли друг на приглашение, простит ли за пьяную выходку. Но тот не пришел. Ни в тот день, ни через неделю. Сообщения оставались непрочитанными, звонки — без ответа. И вот брюнет не выдержал напряжения и без приглашения приперся к шатену. Тот хоть и выглядел чересчур спокойным и даже недовольным, но почувствовал толику облегчения от того, что не одному ему сейчас не по себе. — А че, нельзя? — отмахнулся гость, кладя подбородок на сложенные на столе руки. — В детстве заваливались только так. — Не знал, что ты не вырос. — Есть че пожрать? — брюнет пропустил колкость мимо ушей и начал озираться по сторонам. — Родаки свалили на все лето, я же говорил. Брюнет со свойственной ему беспечностью открыл чужой холодильник. С полки на него смотрела скукоженная лимонная жопка. — Не веришь? — слишком уж безразлично спросил шатен, протягивая ему почти пустую пачку чипсов. Наверное, он и сам понимал, что переигрывает с равнодушием, но — а как по-другому себя вести в их ситуации? — Чем занимаешься? — Тупизну вопроса брюнет понял еще на момент открытия рта. — Дрочу и плачу. — Следовало ожидать. — Ммм, — протянул брюнет, словно получил краткую сводку погоды. — Че как этот? Не связывался? — Я бы сказал. — Шатен хотел буркнуть что-то в роде «да и ладно, как девка обижается», но промолчал. Если бы он сам оказался на его месте, обидчиков уже поджидали бы отморозки с битами в темном переулке. На душе было скверно. — А вообще знаешь, это ты  виноват, — все-таки продолжил он. — Я? — Да, ты! — начал повышать голос шатен. — Нахера ты вообще его раздевал? — Да ты же сам сказал «на раздевание»! — моментально вскричал брюнет, будто только и ждал возможности выпалить все, что скопилось на душе. — Ты ебнутый что ли? А если бы я сказал «на отсосы» вы бы тоже радостно согласились? — и, пока друг не успел ввинтить свое едкое замечание, выпалил: — В карты ты предложил! И стянуть с него блядские трусы тоже ты велел! — Я пьян был, чел! Мало ли что я мог предложить! — размахивал рукой в сторону гостиной орал брюнет. — Звучит, как не моя проблема! — надрывал горло шатен. — Догнаться вискарем ты предложил! — Его в тебя силой вливали, долбоеб? Брюнет склонил голову и протяжно выдохнул, пытаясь успокоиться. Он не считал себя виноватым. Может, самую малость — но у других ведь своя голова на плечах. Если они понимали, что он творит дичь, то должны были остановить. Он же до одури азартный — с самого детства. Порой не видит границ — ну так, а для чего ему товарищи, не для того, чтобы уравновешивать его вспыльчивый характер? — Может, и мне стоит тебя опасаться? Неизвестно что ты еще выкинешь… — пробубнил шатен, отворачиваясь от обеденного стола. — Нахер сходи. — Брюнет резко поднялся и направился к выходу, еле сдерживая себя, чтобы не врезаться в друга плечом. Стоя лицом к входной двери и прислонившись плечом к стене, он натягивал кроссовки. Резким толчком его развернули спиной к стене и в сантиметрах двадцати от себя он увидел сердитые глаза. — Ты. Сейчас же. Пойдешь. И извинишься. — Не мигая, шатен смотрел на него, шипя сквозь зубы. Перед лицом замаячил средний палец. — Я сказал сходи нахер. — Брюнет чуть согнулся, надевая второй ботинок. — Да ну это ты виноват же! — Шатен отступил назад, голос был на грани злобы и отчаяния от невозможности достучаться. Брюнет молча поправлял выбившийся шнурок. Сердце колотилось от обиды, пальцы плохо слушались из-за подступающей злобы. — Ты оттрахал его в рот! Не знал, что в «дураке» такие правила! — почти вскричал шатен. — Ой-ой-ой, а сам-то, — наконец выпрямился брюнет, справившись с обувью. — Посмотрел на чужой член и сразу потек. Спустя секунду ему в челюсть прилетел кулак. Отшатнувшись на шаг, он схватил друга за воротник. Швы на домашней футболке затрещали. В скулу прилетел ответный удар. Нового кулака не последовало. Отвернув лицо в направлении удара, шатен шумно дышал. Каштановая прядь волос прикрывала быстро алеющую щеку. Оттянутый ворот в чужой руке был слегка задран. Красиво. «Что? Нет! Какое блять красиво! Да что со мной происходит?!» В висках стучит сильнее из-за разогнавшейся крови. Челюсть неприятно сводит, будто наливается свинцом. Кажется, он мыслит — нет, вообще живет — быстрее, чем действует. Брюнет медленно отпускает чужой воротник, а в голове, мешаясь и путаясь, проносятся мысли: Он прав, это я виноват. Красиво. Сейчас врежет — будет больно, заслужил. Красиво. Мне нравятся только девушки. Красиво. Они мои друзья. Красиво. У него румянится щека. Красиво. В тот вечер у них тоже горели щеки. Нет, что… Горели щеки из-за меня. Стоп… Из-за моих действий. Нет! Хочу чтобы их щеки горели снова! СТОП! Подступившая краска опалила жаром корни волос, мигом скрыв покраснение от удара. Сжимаясь странными чувствами, мысли сдавили горло, перекрыв кислород, разнося по телу неясную дрожь. Поднял взгляд. Увидит смущение. Ударит. Шатен действительно поднимает тяжелый взгляд. Скула ноет, отдаваясь ударами куда-то в голову, в дыхание. Воротник уже никто не держит, но рука зависает в воздухе, будто в нерешительности. «Почему он так краснеет? Почему так странно дышит?» Застывшая в воздухе рука ложится на плечо, чуть надавливая, поворачивая к себе, притягивая. Пальцы осторожно сжимают сустав, пуская вниз по телу пульсацию. Почему он опять не может думать головой и отдавать правильные сигналы телу? Ага, вот! Вторая рука тянется к чужому лицу, сейчас он ему так вмажет! Что, нет, почему ложится на покрасневшую шею? Почему он сам тянется лицом к другой стороне? Трется щекой, касается губами, вспыхивает в тон чужой кожи, осторожно выдыхает и чувствует, что не сумел сдержать горячий воздух и по чужой шее расползлись, разбежались мелкие мурашки. Горячее дыхание на шее вывело из ступора, налетевший тайфун мурашек словно встряхнул сознание. Надо бы оттолкнуть, поставить точку. Желательно разъехаться по разным городам и никогда в жизни не встречаться. Но шея сама отклоняется в сторону, оголяя кожу для поцелуев. Рука по-прежнему сдавливает плечо, словно боится отпустить и потерять. Вторая уже опустилась на талию шатена, аккуратно перебирает кожу под тканью, прощупывает, мнет. Сдавливаемая в плече рука уже вовсю блуждает под краем всё той же —  тогдашней — толстовки, касаясь мягкими подушечками оголенного участка. Шатен определенно не давал ей такого указания. Так же как и не давал команды губам покрывать сухими, но как пустыня горячими, поцелуями ударенную челюсть. Брюнет не выдерживает расстояния, сталкивается своими губами с чужими. Внутрь внезапно врывается язык с такой же настойчивостью, нетерпеливостью и доминацией, какая была в прошлый раз. Занимает все пространство во рту, даже не исследует, а по-хозяйски обходит границы своих территорий. На этом поле ему нет равных. Он главный, обсуждений не будет. Наверняка девчонки с ума сходят от такого напора, но почему он сам ловит от этого немереный кайф? Рука давно покинула талию и теперь держалась за резинку домашних шорт, мучительно медленно сжимая ее и оттягивая вниз. Другая шарилась по футболке со спины, периодически накручивая и оттягивая ткань. Удерживая друга цепким и юрким языком, не поддаваясь на давление тянущейся ткани на спине, шатен запускает теперь уже левую руку под толстовку, сдавливая бок у подмышки и касаясь большим пальцем соска. Правой рукой нагло лезет в спортивки. Берет в руку стоящий член и замирает лишь на мгновение, когда его собственный оказывается в чужой. Не расцепляя беснующиеся языки и не открывая глаз, они надрачивают друг другу, свободными руками метаясь по телам. Стараясь не издавать лишних звуков, дышать через нос, они стоят в полу-тусклом коридоре у входной двери. Они знают — никто не придет, домочадцы уехали на всё лето, они не рискуют быть увиденными или услышанными. Они могут не сдерживаться, но отчего-то никто не желает показать свои чувства другому. Сдаться. Проиграть. Наконец брюнет вырывает рот из жаркой хватки — лишь для того чтобы поспешно отпустить чужой член и накрыть рукой свой. Откидывает голову назад, упираясь затылком в стену, часто дышит. Шатен, если бы мог, победоносно улыбнулся, но он сам на пределе и надо сосредоточиться. Уронив мокрый лоб между грудью и плечом брюнета, шатен справляется за пару минут, пачкая домашнюю одежду. Надо закинуть в стирку. Они стоят не двигаясь, восстанавливая сердцебиение, пытаясь разобраться в себе, в друг друге, в произошедшем. Затуманенные глаза выхватывают в полутьме яркие картинки-абстракции…                     …когда раздается дверной звонок. «Открой», — беззвучно командует шатен покрасневшими губами, руками сжимая мокрые пятна на футболке и шортах, и залетает в свою комнату. Брюнет вытирает руки влажными салфетками, лежащими на тумбе в прихожей, приглаживает слегка растрепавшиеся волосы и, повинуясь, тянется к дверной ручке. Шатен выходит из комнаты в новых шортах, одергивая по пути свежую майку, и замирает. На пороге квартиры стоит блондин.