Глоссарий тишины

      Тишина в контрольной комнате была абсолютной. Лишь тихое гудение процессоров и мерцание экранов нарушали гробовую атмосферу. Морбус стоял перед ними, сыновьями Спарды, свидетелями его тотального провала: «Анима Вораго — уничтожен. Мнемон — уничтожен. Ахерон — уничтожен. Клоны — нейтрализованы. Система безопасности — отключена. Энергоснабжение — аварийный режим». Он проиграл. Его идеальный план, годы труда, его великое творение — всё было обращено в пыль этими… этими недоразумениями. Гнев, яростный и бесплодный, уже выгорел, оставив после себя лишь холодный, знакомый пепел поражения. То самое чувство, что преследовало его всю жизнь. Пустой и устремлённый в никуда взгляд скользнул по стерильной белизне своего халата. Белый цвет. Цвет чистоты, стерильности, недостижимого для него совершенства. Он всегда тянулся к нему, пытаясь отмыть ту грязь, что была заложена в нём самом, на генетическом уровне. Всегда такой острый и ясный разум начал неумолимо сползать в прошлое. В ту самую тьму, что и породила его.

***

Тогда. Десятилетия назад. В воспоминаниях всплыл дом с колоннами. Морбус не помнил своего имени. Того, что дали ему при рождении. Помнил только прозвище, которым дразнили его другие дети: «Скелетон». Или «Паучок». Имя «Морбус» он уже потом дал себе сам. Он рос в семье Фрагор — семье старых денег и безупречной репутации. Отец — могущественный промышленник, мать — светская львица. И он, их единственный сын, был живым воплощением их стыда. Высокий, неестественно худой, с длинными, неуклюжими конечностями и пальцами, которые так и норовили складываться в странные, болезненные позы. Врачи говорили о «синдроме Марфана». О слабости соединительной ткани. О хрупком сердце, что могло остановиться в любой момент. Он был ходячим сосудом, сотканным из трещин. Детство Морбуса прошло в бесконечных осмотрах, в щадящем режиме, в запретах. Ему было запрещено бегать, играть в мяч, даже громко смеяться. Пока другие дети резвились на лужайке, он сидел в библиотеке отца, поглощённый фолиантами по анатомии, генетике, алхимии. Он искал в них ответ. Рецепт собственной починки. Будущий учёный видел, как его родители смотрят на него — не с любовью, а с брезгливой жалостью и разочарованием. Он был браком их безупречной крови. Их больным щенком, которого прятали от посторонних глаз. Единственным его утешением был разум. Он был остёр, как скальпель. Он впитывал знания с ненасытной жадностью. Но и это не спасало. Однажды, в порыве отчаяния, пытаясь доказать свою «нормальность», он попытался вскарабкаться на дерево в их саду. Падение было невысоким, но его тело отреагировало так, словно его сбросили со скалы. Разрыв связок, смещение хрусталика, месяцы в постели под присмотром сиделки, чей взгляд был таким же пустым, как у мебели. Именно тогда, в пятнадцать лет, лёжа в постели и глядя в узорчатый потолок, Морбус дал себе клятву: он не умрёт этой жалкой, тихой смертью, он найдёт способ. Силу. Любую силу, что позволит ему преодолеть эту тюрьму из плоти и костей. Дальнейшие исследования завели его туда, куда не ступала нога ни одного учёного. В оккультизм. В демонологию. Он изучал её не как суеверие, а как забытую, инопланетную биологию. И он нашел её. Бездну. То, что зовётся Адом. Источник силы, который превосходил всё, что знало человечество. Именно тогда юный учёный впервые услышал имя — Мундус. Повелитель самого Ада. Существо чистой, неограниченной мощи. И он, используя свои технологии, смешанные с оккультными ритуалами, сумел установить с ним контакт. Это был не голос в голове, а скорее, поток образов, знаний, обещаний, струящихся через хрустальный резонатор, созданный его руками. Мундус был заинтригован. Маленький, хрупкий человечек, который силой интеллекта пробил брешь между мирами. Он чувствовал в нём родственную душу и лёгкую мишень — душу, презирающую свою собственную природу и жаждущую большего. «Я могу дать тебе то, чего ты желаешь, — вещал голос, похожий на скрежет камней. — Тело, которое не будет стареть, не будет болеть. Бессмертие. А в обмен… твои знания. Твои машины. Твоя наука, способная приручить энергию моего мира». И Морбус, ослеплённый видением себя — сильного, совершенного, вечного — согласился. Их «сотрудничество» стало для Морбуса университетом мучений. Мундус, находя удовольствие в страданиях других, любил делиться своими «трофеями». Он показывал ему образы, которые навсегда выжглись в памяти учёного. Учёный видел, как ломали Вергилия. Он наблюдал, как того, старшего сына Спарды, пронзали адамантовыми шипами, как его волю методично дробили, превращая в сломленного раба. Мундус с наслаждением описывал каждую деталь: вкус его краха, боли, звук ломающейся гордыни, момент, когда в глазах Тёмного Рыцаря погас последний огонёк сопротивления. «Он был самым упрямым, — хвастался Мундус. — И самым сладким. Превратить такое совершенство в покорного пса… это искусство». Потом была история Данте. Мундус рассказывал, как методично уничтожал всё, что тот любил. Родная семья; семья, что приютила его после пожара, — обе стёрты с лица земли. Затем — первая марионетка, Гилвер. Созданный из тьмы и ненависти двойник Вергилия, посланный, чтобы терзать Данте изнутри, играя на его тоске по брату. А потом — Триш. Совершенная копия его матери, орудие для нового удара в самое сердце. Мундус смеялся, вспоминая, как Данте, этот наивный дурак, повёлся на её образ, прежде чем отправиться прямиком в его ловушку. Морбус слушал, и в нём рождалось нечто большее, чем страх или отвращение. Рождалось восхищение. Не к Мундусу, а к его жертвам. К сыновьям Спарды. Они были ранены, сломлены, преданы. Они теряли всё. Но они выживали. Они поднимались снова. Их демоническая кровь, эта «неполноценная» помесь, давала им то, чего он был лишён — несокрушимую жизнестойкость. Силу духа, способную пережить любой ад. И когда Данте, против всех ожиданий и расчётов, победил Мундуса, для Морбуса всё встало на свои места. Мундус был слаб. Он был чудовищем, тираном, но в его силе не было элегантности. Он полагался на грубую мощь и жестокость. А эти полукровки… в них была сила иного порядка. Сила, рождённая из боли и пронесённая через потери. Сила, которую он, Морбус, мог бы изучить, понять и… присвоить. Обещания Мундуса о бессмертии оказались пустым звуком. Повелитель Ада видел в нём лишь инструмент. И когда Мундус пал, их связь оборвалась, оставив Морбуса ни с чем. Кроме одного — знаний. Учёный провёл следующие десятилетия в тени, копя ресурсы, манипулируя корпорациями и правительствами, строя своё подземное царство — «Эвридику». Он собирал по крупицам образцы — клочок пальто Данте с острова Маллет, осколок Ямато — подарок от Мундуса в честь их «союза», пока он не развалился, капля крови Данте, найденная на одном из полей битвы. Морбус не хотел их уничтожить. Нет. Он хотел их разобрать. Понять источник их силы. Создать её искусственную копию. А затем… затем вживить её в себя. Стать новым, совершенным существом. Первым истинным демоном, рождённым не в Бездне, не в Аду, а в пробирке, усиленным человеческим гением. Но, увидев их в действии, он понял, что хочет поглотить подлинник. Он хотел стать тем, кем они были, но без их слабостей — без сантиментов, без привязанностей, без этой дурацкой, мешающей братской связи.

***

Вернувшись в настоящее, Морбус медленно провёл длинными пальцами по поверхности консоли. Та самая слабая и кривая ухмылка вернулась на бледное лицо. Они сокрушили его армию. Они пережили его ловушки. Они уничтожили его лучших химер. Но они ошибались, если думали, что это конец. Весь этот комплекс, вся эта энергия… она была не просто лабораторией. Она была его телом. Его продолжением. И у него ещё оставался один, последний козырь. Последний акт его великой симфонии разрушения и перерождения. Именно в этот момент раздался насмешливый, растянутый голос Данте. Охотник стоял, широко расставив ноги, с вызывающей ухмылкой, будто наблюдал за неудачным фокусом в баре. — Ну что, Орфей, — прокричал младший из близнецов. — И как успехи? Улетела твоя Эвридика в небытие, так и не дождавшись, пока ты выведешь её на свет? Данте имел в виду не женщину, а его мечту — совершенное тело, бессмертие, ради которого Морбус чуть не продал душу Мундусу и потратил жизнь. Со стороны Вергилия донёсся короткий, сдержанный звук, больше похожий на резкий выдох. Уголок его губ дрогнул в том самом, едва заметном подобии улыбки. Это было одновременно и признание едкой точности шутки брата, и холодное презрение к агонии Морбуса. Бледное лицо учёного исказилось от ярости. Эта насмешка, такая простая и такая точная, ударила больнее любого клинка. Она обнажала всю глубину его провала. — Ты… — начал Морбус, но его слова потонули в оглушительном грохоте. В этот самый миг с этим оглушительным грохотом дверь в контрольную комнату была вырвана с петель. В проёме, окутанный клубами дыма и плазмы, стоял Неро. Грудь юноши вздымалась, демоническая рука дымилась, а на лице застыло выражение яростного торжества. — Ну что, старпёры, — выкрикнул юный охотник, с силой входя в комнату и ловя на лету обломок панели, который летел в него. — Задницу ему надрали или мне ещё есть чем заняться? Теперь, когда троица была в сборе, а ядовитая шутка Данте уже сделала своё дело, унизив Морбуса в самый важный для него момент, у него на пути стояли не просто враги, а семья, готовая встретить его последний бросок с сарказмом, яростью и стальной волей. Данте, всё ещё стоявший с Вергилием в центре зала, обернулся и широко ухмыльнулся. Он с нескрываемым одобрением окинул взглядом юношу. — Малец! А ты, я смотрю, вовремя подоспел на заключительный акт! — крикнул младший из близнецов. — Отлично сработало! Вовремя вырубил! Вергилий не сказал ни слова, но его короткий, почти незаметный кивок в сторону Неро был красноречивее любых похвал. Они стояли вместе — два поколения наследия Спарды, объединённые общей победой. Их общий взгляд скользнул на Морбуса, ожидая увидеть отчаяние, капитуляцию. Но вместо этого… Он снова ухмылялся. Это была не та, слащавая и ядовитая ухмылка, что была раньше. Это было нечто иное — оскал чистого, нефильтрованного триумфа, смешанного с безумием. Он повернулся к затемнённому экрану, который вдруг вспыхнул алым светом. Бледное лицо исказилось, а глаза горели лихорадочным багровым светом, отражая мерцание главного экрана. — Протокол «Орфей», — прошептал учёный, в голосе которого зазвучали новые, жуткие обертоны. — Активация. Морбус не собирался сдаваться. Он собирался стать Богом. И для этого ему требовалось последнее, недостающее звено — живая энергия сыновей Спарды. Вся, до последней капли. Воздух в контрольной комнате сгустился, наполнившись низкочастотным гулом пробуждающейся мощи. Багровый свет пульсировал в стенах, сходясь к фигуре Морбуса, чьё тело уже начинало деформироваться, впитывая энергию комплекса. — Да… — прошипел он, но в этот раз голос зазвучал странно — будто бы наложенным эхом, как если бы говорили двое. — «Отлично сработало». Вы даже не представляете, насколько. Вергилий, не отводя от него взгляда, медленно положил руку на рукоять Ямато. Осанка старшего, до этого мгновение назад казавшаяся расслабленной, вновь стала напряжённой, как тетива. — Значит, это не конец, — констатировал старший из близнецов голосом, что был холоднее льда. — Значит, ты сохранил последний ресурс. Морбус рассмеялся, и этот звук был похож на ломающееся стекло. — Ресурс? О, нет, мой дорогой. Я не «сохранил» его. Я его активировал. Весь этот комплекс… вся эта энергия, что вы так любезно вернули в систему своим отчаянным сопротивлением… Всё это было лишь топливом. Приправленным, — безумный взгляд скользнул по ним троим, — вашей бесценной силой. Он широко раскинул руки, и в этот момент стены контрольной комнаты… поплыли. Металл начал светиться изнутри тем же багровым светом, что и его глаза. Пол под ногами затрясся, но не от разрушения, а от пробуждения. Из динамиков вырвался нечеловеческий гул, похожий на биение гигантского сердца. — Протокол «Орфей» — это не оружие, — провозгласил Морбус, и его фигура начала меняться. Белый халат начал впитывать багровый свет, темнеть, сливаться с плотью. — Это — метаморфоза. Вы помните миф? Орфей спустился в царство мёртвых, чтобы вернуть свою Эвридику. Я же… я спустился в царство мёртвых, чтобы стать им! Чтобы поглотить его и обрести силу, способную вернуть мне то, что я потерял — совершенное, бессмертное тело! После активации протокола «Орфей» само пространство контрольной комнаты перестало подчиняться законам физики. Вся колоссальная структура «Эвридики» начала не просто рушиться, а коллапсировать внутрь себя, стягиваясь к Морбусу, словно к гравитационной аномалии. Металл перекрытий, мили проводов, остатки демонической эссенции и чистая энергия — всё это послушно втягивалось в единую точку, превращая учёного в живую чёрную дыру, жадно пожирающую собственное творение. ​Хрупкое, измождённое болезнью тело на глазах начало неимоверно раздуваться, деформируясь и обрастая кошмарным сплавом живой плоти и раскалённого металла. Морбус перестал быть человеком; теперь это был ходячий катастрофический реактор, ядро всего комплекса, принявшее форму гигантского, неустойчивого гуманоида с конечностями из текучего железа. Лицо учёного то и дело проступало сквозь ослепительные наплывы энергии, а пасть извергала не крики, а волны разрушительного резонанса, от которых дрожали сами атомы воздуха. ​В этом хаосе перерождения им двигала лишь одна, почти животная цель: поглотить их. Он чувствовал силу сыновей Спарды как последний, жизненно необходимый компонент, способный стабилизировать его безумную форму. Ему нужны были их души, Ямато и Ребеллион, чтобы окончательно завершить превращение в бога. Сама реальность вокруг них окончательно сдалась — стены исчезли, сменившись эпицентром багрового энергетического шторма. В этом вихре из обломков и молний уже не было места лаборатории; они оказались в самом чреве рождающегося чудовища, приглашённые на его кровавую трапезу в качестве главного блюда. Вергилий, не колеблясь ни секунды, обнажил Ямато. Синее сияние клинка едва пробивалось через багровую мглу. — Он пытается стать новым «Мундусом», только в мире людей, — холодно констатировал старший сын Спарды. — Используя нас как жертвенный алтарь. Данте выхватил Эбони и Айвори, ухмыляясь так, что ухмылка эта стала оскалом готовности к последней, самой безумной схватке. — Ну что ж, — крикнул мужчина, заглушая нарастающий гул. — Значит, придётся преподать ему последний урок! На правах старших! Неро, с синим пламенем, уже бьющимся вокруг его демонической руки, шагнул вперёд, становясь плечом к плечу с ними: — Только попробуйте начать без меня! И трое охотников, объединённые кровью и яростью, приготовились встретить финальный, отчаянный бросок своего творения. Бой только начинался.