Глоссарий тишины

      Прошла неделя. Неделя относительного затишья, странного и непривычного, но безвозвратно изменившего атмосферу в агентстве «Devil May Cry». В этот тихий вечер Вергилий и Данте расположились на потрёпанном диване. Воздух в зале был густым и тёплым, пахнущим кожей, пылью и чем-то ещё — сладковатым, запретным и интимным, что без слов говорило о том, чем парочка была занята совсем недавно. Идиллия была странной и оттого ещё более ценной. Данте лежал на животе, в то время как голова и одна рука покоились на бёдрах Вергилия, обнимая их с ленивым, довольным собственничеством. Лицо было расслаблено, веки тяжёлыми. Вергилий, прислонившись к спинке дивана, одной рукой рассеянно перелистывал страницы древнего тома, а другой — медленно, почти медитативно, проводил пальцами по серебристым волосам брата, заправляя непослушную прядь за его ухо. На обоих лежал румянец недавней близости, лёгкий, но заметный на обычно бледных щеках Вергилия и скрытый лёгким загаром Данте. Оба были безмолвно, глубоко довольны. Эту хрупкую идиллию нарушил резкий, настойчивый стук в дверь. Данте издал тихое, неохотное ворчание, похожее на рычание разбуженного пса. Он прижался лицом к бедру брата сильнее, ясно давая понять, что не намерен двигаться. Вергилий не сказал ни слова, но рука в волосах Данте на мгновение замерла, а пальцы слегка сжались, выражая безмолвное согласие и раздражение от вторжения. Он тоже не горел желанием отпускать это тепло. Но стук повторился, более настойчивый. — Ладно, ладно, уже иду, — пробурчал младший из близнецов, с театральным стоном отрываясь от брата. Прежде чем он успел встать, дверь со скрипом открылась. В проёме стоял Неро. Юноша обещал прийти поговорить, когда будет готов. Похоже, время пришло. Воздух агентства ударил ему в нос сразу. Запах был знакомым — пыль, оружие, озон от демонической энергии. Но сегодня он был смешан с чем-то новым, тёплым и острым, что заставило его на секунду замереть на пороге. Взгляд юного охотника скользнул по ним обоим: по Данте, который только что поднялся с дивана, по-прежнему растягиваясь, и по Вергилию, который с безупречным, внезапно вернувшимся самообладанием закрыл книгу и уставился на него ледяным, оценивающим взглядом. Щёки Неро слегка покраснели. Он не был наивным, давно что-то подозревал. Но видеть это вот так, ощущать это в воздухе… это было другое. Он быстро отвёл взгляд, делая вид, что рассматривает трещину на потолке, и с силой прочистил горло. — Эм, — начал юноша, неловко переступая с ноги на ногу. — Я… сказал, что зайду. Данте, наконец встав на ноги, снова обрёл свою маску небрежности. Мужчина ухмыльнулся, но ухмылка получилась немного натянутой, а взгляд скользнул в сторону Вергилия, будто ища молчаливой поддержки. — Ну, наконец-то! — прокричал охотник с преувеличенной бодростью, разбивая напряжённость. — А мы уж думали, ты передумал, малыш! Проходи, присаживайся. Вергилий не шевельнулся. Он следил за Неро с невозмутимостью хищника, но в его позе не было угрозы, лишь готовность. Он видел смущение юноши, видел его попытки не смотреть прямо на них. И понимал. Этот разговор будет трудным для всех. Но откладывать его больше было нельзя. — Да, — произнёс старший из близнецов ровным, холодным голосом, что прозвучал как приговор. Неро медленно опустился в потрёпанное кресло, стоящее напротив дивана, сохраняя дистанцию. Садиться рядом с ними ему было как-то неловко — воздух всё ещё был густ от их интимности, и он не хотел в это вникать. Однако на лице не было и тени прежней ярости или обиды. Лишь усталая серьезность человека, который принял решение выслушать всё до конца. Повисло тяжёлое молчание. Казалось, самый громкий звук в комнате — это биение трёх сердец, в которых смешалась кровь Спарды. Тишину попытался нарушить Данте, неуклюже и сдавленно кашлянув в кулак: — Кхе, в общем, да. Мы и в самом деле твои… Но Неро перебил его, не дав договорить. Голос юноши был ровным, но в нём вибрировала затаённая боль: — Скажи, Данте. Почему ты скрывал? Данте замолчал, слова застряли у него в горле. Мужчина прекрасно осознавал причину, ту самую, что вырвалась у него на причале перед братом. Он посмотрел на брата, в глазах читалась растерянность. Вергилий, не меняя бесстрастного выражения, молча протянул руку и взял его за ладонь, крепко сжав. Их пальцы сцепились на потёртой обивке дивана — немой жест поддержки, общая стена перед лицом трудного разговора. — Видишь ли, малыш… — начал Данте, но в этот раз его голос был лишён привычной бравады и звучал непривычно хрипло, устало. — Наша семья… она как проклятая реликвия. Берёшь её в руки — и по тебе сразу видно, что ты часть этого древнего, окровавленного дерьма. Рассказать тебе… означало бы впутать тебя в эту вечную трагедию с самого начала. Охотник замолчал, подбирая слова, глядя куда-то в пространство перед собой. — У нас у всех… шрамы. Глубокие, — он сжал руку Вергилия так, что костяшки побелели. — Я носил это всё в себе. И знаешь что? Когда ты не близок с кем-то, то и терять… не так больно. Я думал, если не буду твоим «дядей», если ты будешь просто… парнем с острова, которому я помогаю… То, если со мной что-то случится, меня не окажется рядом в трудную минуту, тебе не будет так хуёво. Или мне. Данте не отворачивался от Неро, взгляд был прямым и полным той самой, старой боли, которую он так тщательно скрывал за ухмылками и пиццей. Неро слушал, не перебивая. И вдруг, как удар молотка, в его сознании сложились осколки картин, которые он видел, но не осознавал: Этот всегдашний, неестественный блеск в глазах Данте после особенно тяжёлых заданий; его шутки, которые порой звучали слишком громко и резко, словно пытаясь заглушить что-то внутри; как он мог мрачнеть, оставшись один; и та самая, едва уловимая маска боли, что скользила по его лицу, когда он думал, что никто не видит. И самое главное — сейчас. Сейчас, глядя на них обоих, на их сплетённые руки, на ту тихую, новую уверенность, что витала вокруг Вергилия, и на то, как Данте, говоря о своей боли, искал опору в брате… юноша понял. Эта пелена, эта тень вечной потери… она отступила. Не исчезла, нет. Но впервые за всё время, что Неро его знал, Данте выглядел… цельным. Не склеенным из осколков шута и страдальца, а цельным. Щёки Неро снова покраснели, но теперь — от стыда и стремительного переосмысления. Он смотрел на них — на двух сильнейших существ, которых знал, сидящих, держащихся за руки, как два потерявшихся ребёнка, нашедших друг друга. — Чёрт… — выдохнул юный охотник наконец, с силой проводя рукой по лицу. — Чёрт возьми, Данте. Я не… я не хрупкая ваза, блин. Я мог бы помочь. Или просто… знать. — Знание — не всегда благо, — тихо, но чётко произнёс Вергилий, чей ледяной взгляд был прикован к Неро. — Он пытался оградить тебя. Неумело. Глупо. Но из лучших побуждений. Наше наследие — это не только сила. Неро покачал головой, переводя взгляд с Данте на Вергилия. — А ты? — спросил он, глядя прямо на отца и сжал пальцы на коленях, но голос юноши не дрогнул, он прозвучал ровно, без вызова, с попыткой понять... — Где ты был? Когда я родился. Данте тут же напрягся, приоткрыв губы, чтобы взять удар на себя, как он всегда делал. Но Вергилий, не отрывая взгляда от Неро, мягко, но недвусмысленно сжал его руку, заставляя замолчать. Это был его долг. Его ответственность. — Данте, — голос старшего сына Спарды был тихим, но твёрдым. — Это мой ответ. Он выдержал паузу, собираясь с мыслями, лицо было маской холодной отстранённости, но в глазах плескалась сложная смесь воспоминаний и анализа. — То время… для меня оно распадается на фрагменты, — начал Вергилий, слова были лишены эмоций, как сухие отчёты. — Поиски силы. Падение. Плен. Большая часть моего сознания тогда была посвящена либо поиску силы, либо… выживанию в Аду, — он произнёс это без колебаний, как констатацию диагноза. — Мои воспоминания о тех годах на поверхности скудны и фрагментарны. Я не помню Фортуну. Не помню… твою мать. Он не опускал глаз, принимая весь вес этого признания. — Факт твоего существования стал для меня известен лишь со слов Данте, — Вергилий кивнул в сторону брата. — Уже после того, как я смог… освободиться. Незнание, однако, — он сделал очередную паузу, и следующая фраза прозвучала с ледяной, безжалостной ясностью, — не является ни оправданием, ни освобождением от ответственности. Я был причиной твоего появления на свет. Моё отсутствие, независимо от его причин, сделало твою жизнь тяжелее. Это — объективный факт. И я его принимаю. Вергилий не просил прощения, не оправдывался безумием или пытками, просто излагал факты и признавал свою роль в этой цепи событий. В его тоне не было ни самоуничижения, ни высокомерия. Была лишь холодная, неумолимая логика, которая, как ни странно, звучала честнее любых оправданий. Данте молча сжимал его руку, передавая свою поддержку через это простое прикосновение. Он понимал, какую цену для Вергилия стоили эти слова — не эмоциональную, а ценность признания собственного, пусть и неосознанного, провала. Неро слушал, не двигаясь. Он ожидал гнева, отговорок, высокомерного молчания. Но не этого… почти клинического разбора собственных ошибок. Это обезоруживало. Юноша долго смотрел на Вергилия, на его непроницаемое лицо, на сплетённые с Данте руки. — Значит, — наконец произнёс он тихим и усталым голосом. — Ты просто… не знал. — Да, — коротко подтвердил Вергилий. — И узнав… ты не пришёл, — это был не упрёк, а констатация. — Наши пути тогда снова разошлись, — взгляд Вергилия на мгновение скользнул по Данте. — У нас были… другие разногласия, требующие решения. Неро медленно кивнул, опуская взгляд на свои руки. Слишком много информации. Слишком много боли со всех сторон. Но в этом ледяном, честном объяснении было некое странное утешение. Это не было предательством. Это было… трагической случайностью. Цепью ужасных событий, в которой они все стали жертвами. — Понятно, — выдохнул юноша. Словно гиря с плеч. Повисла пауза, напряжённая и звенящая. Данте, всё ещё держась за руку Вергилия, посмотрел на Неро таким взглядом, в котором читалась глубокая, непривычная серьезность. — Слушай, малыш… — начал младший из близнецов, чей голос сейчас звучал приглушённо и немного неуверенно. — Ты можешь не прощать нас. Если не можешь, то… мы это заслужили. Но… — ПРИДУРКИ! Голос Неро, громкий и резкий, разрезал воздух, но в нём не было ни капли злобы. Было оглушительное, сокрушительное облегчение. Он резко встал с кресла, сделав пару шагов к дивану. Лицо искажала гримаса, в которой смешались досада, усталость и странная, пронзительная нежность. — Я только начал осознавать, что у меня, оказывается, есть семья! — выпалил юноша, размахивая руками. — А сейчас… сейчас я понимаю всё остальное. Что на самом деле… Вам было не всё равно. Вы оба. Просто… вы оба, блять, короли по части создания проблем и их усложнения! Данте, не выпуская руки близнеца, поднялся с дивана. Вергилий, слегка нахмурившись, но не сопротивляясь, был вынужден подняться вслед за ним. Они стояли перед Неро, всё ещё связанные друг с другом — двумя половинками, нашедшими друг друга. Данте положил свободную ладонь на плечо Неро. Движение было твёрдым, но не тяжёлым. Вергилий же, следуя примеру брата, медленно, почти нерешительно, поднял уже свою свободную ладонь и положил её на спину Неро. Касание было лёгким, пробным, но безошибочно твёрдым. Это был его способ сказать то, что словами для него было всё ещё невозможно. Неро застыл на секунду, затем его плечи обмякли. Он не обнял их в ответ, но и не оттолкнул, просто стоял, позволяя этому моменту случиться. — Идиоты, — на этот раз прошептал он голосом, в котором слышалась усталая улыбка. Минута неловкого, но искреннего объятия медленно подошла к концу. Неро первым отступил на шаг, поправив куртку и снова пытаясь надеть маску суровости, которая сейчас плохо держалась. — В общем, — юный охотник прочистил горло, отводя взгляд в сторону и явно меняя тему. — Я вот зачем, собственно, пришёл… Кирие предложила устроить что-то вроде… семейного похода. И пригласить вас. После нашего… э-э-э… разговора. Я решил, что приглашу. Он выпалил это почти одним махом, как оправдание. Вергилий, чьё лицо только начало возвращаться к привычной бесстрастности, слегка нахмурился. — Кирие? — переспросил старший из близнецов с лёгкой ноткой аналитического непонимания. Это имя ничего ему не говорило. Данте, стоявший рядом, наклонился к его уху и прошептал с притворной конспиративностью, но так, что слышно было всем: — Его… та самая. Девушка. Лицо Вергилия оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнула быстрая, как вычисление, мысль. Он кивнул раз, коротко и деловито, обрабатывая данные. Девушка его сына. Логический следующий шаг в установлении семейных связей. — Полагаю, — произнёс он голосом, в котором звучала не привычная сталь, а скорее… задумчивость, — это было бы… логично. Установить контакт. Данте фыркнул, и в этот момент привычная ухмылка охотника наконец вернулась на место, на этот раз — лёгкая и беззаботная. — Логично? Брат, это будет весело! Солнце, костёр, мясо… и мы трое, способные случайно устроить апокалипсис из-за спора о том, кто лучше жарит зефир! Я — за! — он посмотрел на Неро взглядом, в котором читалась благодарность за это простое, человеческое предложение после всей той тьмы, через которую они прошли. — Когда и где, малыш? Мы там. Оба. Неро, видя их реакцию — странную, немного неловкую, но согласную — не смог сдержать короткий, сбивчивый смешок. — Ладно. Я… ей напишу. Детали скажу. Только, блин… — он метнул острый взгляд на обоих, — ведите себя прилично. А то она у меня нормальная. — О, не лишай нас нашего обаяния! — возмутился Данте, в глазах которого играли весёлые чёртики. Вергилий же лишь молча поднял бровь, всем своим видом давая понять, что само понятие «вести себя неприлично» находится за гранью его понимания. И вот так, с нелепым предложением о пикнике, самый тёмный и трудный разговор в их жизни подошёл к концу. Дверь агентства закрылась за Неро, оставив двух братьев в зале.

***

Настал назначенный день. В агентстве царил непривычный хаос приготовлений. В углу стоял огромный, слегка ржавый мангал, который Моррисон предоставил им с чёткими инструкциями и угрозой «вернуть в том же состоянии, в каком взяли, или платить втройне». Рядом лежала свёрнутая палатка, больше похожая на хаотичный комок ткани, и несколько сумок с продуктами, откуда доносился пряный аромат маринада для мяса. В этот момент раздался звонок. Данте, роясь в одной из сумок, достал свой потрёпанный телефон. На экране загорелся контакт: ПИЗДЮК С КУЛЬТЯПКОЙ. Данте, не задумываясь, провёл по экрану и поднёс трубку к уху. —Алё! — рявкнул охотник, зажимая телефон плечом и продолжая что-то искать в сумке. — Слушаю тебя, наш общий… Он не успел договорить. Вергилий, сидевший в кресле с книгой и наблюдавший за этой суетой с отстранённым любопытством, медленно поднял взгляд. Острый слух уловил не столько слова Данте, сколько саму природу звонка. Он сузил глаза, уставившись ледяным взглядом на телефон в руке брата. То самое, неприлично-точное прозвище, которое он мельком увидел на экране, застряло в его сознании как заноза. — Данте, — голос старшего из близнецов прозвучал ровно, но с лёгким, опасным подтекстом, заставившим того замереть. — Что это за… обозначение в твоих контактах? — А? Какое обозначение? — младший из близнецов попытался сделать вид, что не понимает, но под пристальным взглядом брата его блеф таял на глазах. — А, это… Ну, ВЕРГ, это же просто шутка! Он же сам… ну, ты понял. Культяпка. А «пиздюк»… это ласково! По-семейному! Вергилий не моргнул, только отложил книгу, сложил пальцы домиком и уставился на Данте с видом учёного, рассматривающего особенно любопытный, но недоразвитый экземпляр. — «Ласково», — повторил он без интонации. — И «по-семейному». Твои познания в семейной этике, как и всегда, повергают в когнитивный диссонанс. Это наш сын. Не бездомный щенок с улицы. — Да он не обижается! — начал оправдываться Данте, но из телефона донёсся возмущённый голос Неро: — ЭЙ! Я ВСЁ СЛЫШУ! Кто тут бездомный щенок?! И кто «пиздюк»?! Данте, я тебе сейчас не мясо, а твою жопу на углях зажарю! Младший из близнецов с гримасой отчаяния сунул телефон обратно к уху. — Да не ты, малыш! Я… это… Вергилию объясняю! — он метнул взгляд на брата. — Так что там с координатами? Говори, а то этот зануда сейчас мне лекцию про этикет прочтёт! Пока Неро, всё ещё ворча, диктовал адрес, Вергилий, до этого хранивший ледяную невозмутимость, позволил себе крошечное, почти невидимое движение уголков губ. Это была не улыбка, а скорее мгновенная вспышка безмолвного одобрения метафоры. Затем он скользнул взглядом, полным холодной и хищной грации, по Данте, оценивающе остановившись на упомянутой части его анатомии: — Нет. Жарить эту… конкретную часть твоего тела — это моя прерогатива. Я обладаю на это эксклюзивными правами, полученными по праву крови, многолетнего знакомства и недавнего… взаимного соглашения. Данте, на секунду опешив от заявления близнеца о «эксклюзивных правах», тут же расхохотался. Но это был не просто смех — это был вызов. — Ох, братец, братец, — покачал головой охотник, с лёгкостью подхватывая сумки. — А ты уже забыл, как я твою королевскую задницу недавно расчехлял? Кажется, у меня тоже есть кое-какие исторические права на её… э-э-э… «холодную обработку». Он подмигнул Вергилию с наглой ухмылкой, на что тот только фыркнул, но без настоящего раздражения. Из телефонной трубки, которую Данте всё ещё неловко прижимал к уху, раздался новый взрывной возглас Неро, что был полон отчаяния человека, который слышит нечто, от чего мозг пытается свернуться в клубок. — Э-Э-Э! ПРИДУРКИ! — проревел юноша так, что динамик затрещал. — Давайте вы свои… интимные подробности и кто кого там жарить собирается, обсудите потом! БЕЗ МЕНЯ! Просто пиздуйте уже сюда, блин! Кирие ждёт, а вы тут про свои королевские задницы!

***

Воздух в лесу был чистым и свежим, пахнущим хвоей и дымком костра. Неро и Кирие сидели на пледе у уже разожжённого костра, нанизывая зефир на прутики. Внезапно пространство рядом с ними с лёгким щелчком исказилось, и из синей дымки появились двое. Данте и Вергилий стояли, как будто вышли из невидимой двери: Данте, с мангалом в одной руке и сумкой с провизией в другой, широко ухмыльнулся. Вергилий, державший палатку и другую сумку, сохранял своё обычное бесстрастное выражение лица, лишь слегка поправив воротник пальто. Кирие вздрогнула и чуть не выронила свой зефир. Она смотрела на них широко раскрытыми глазами. — Удобная штука, однако, — выдохнула девушка, больше впечатлённая, чем напуганная. Неро лишь вздохнул, как будто это было самым обычным делом: — Наконец-то. А я уж думал, вы там друг друга и вправду поджарите. Данте с грохотом опустил мангал на землю. — Кто? Мы? Да мы же одна большая дружная семья! — провозгласил он, раскинув руки. — Верг, познакомься, это Кирие. Кирие, а это… Он не успел договорить. Вергилий сделал шаг вперёд. Холодный и аналитический взгляд старшего полудемона скользнул по девушке, оценивая её с головы до ног. Он не улыбался, но и не смотрел свысока. Это был взгляд учёного, изучающего новый, но потенциально важный образец. — Вергилий, — отрекомендовался старший из близнецов ровным, лишённым эмоций голосом. Он слегка склонил голову — не поклон, а скорее формальное, вежливое движение. — Отец Неро. Кирие, немного опешив от такой формальности, поспешила встать и слегка поклониться в ответ: — Очень приятно. Я Кирие. Неро… много о вас рассказывал. Взгляд Вергилия на секунду стал ещё острее: — Полагаю, не всё из рассказанного было… лестным. — О, хватит вам! — вмешался Неро, чувствуя нарастающую неловкость. — Садитесь уже. Мангал разжигайте. А то зефир — это, конечно, здорово, но я настоящего мяса хочу. Данте, тем временем, уже вовсю хозяйничал, раскладывая угли и доставая из сумок маринованное мясо: — Не переживай, малыш! Дядя Данте всё устроит! Верг, не стой столбом, помогай! Или хоть зефир попробуй, для начала социализации. Вергилий медленно, с некоторым неодобрением, посмотрел на подгоревший с одной стороны зефир в руках Неро, затем на идеально белый, аккуратно нанизанный зефир Кирие. Он протянул руку и взял прутик из рук девушки. — Благодарю, — произнёс он и, уверенным движением, поднёс его к углям, но не к открытому огню. Зефир начал равномерно подрумяниваться, без единого поджога. Неро скептически хмыкнул: — О, смотри-ка, специалист. — Во всём важна точность, — невозмутимо парировал Вергилий, продолжая своё идеальное приготовление. Кирие смотрела на эту странную сцену: Неро, ёрничающий со своим зефиром, Данте, возящийся с мангалом и напевающий какую-то бессвязную песню, отец Неро… демон-аристократ, с невозмутимым видом мастерски готовящий зефир у костра. На её лице появилась улыбка. Это было не совсем то, что она ожидала от «семейного пикника», но было в этом какое-то странное очарование. Пахло жжёным сахаром и хвоей. Данте, наконец-то справившись с углями, с удовлетворением наблюдал, как первые куски мяса шипят на решётке, выделяя дразнящий аромат. Неро, отложив в сторону подгоревший зефир, протянул свою демоническую руку, чтобы поправить полено в костре, синеватый свет кожи мерцал в такт пламени. Именно в этот момент тень заслонила от него огонь. Вергилий стоял рядом, приковав взгляд к руке сына. Не к лицу, не к глазам — именно к руке. Этот взгляд был лишён отцовской нежности; в нём была холодная, почти хирургическая концентрация учёного, изучающего дефектный механизм. Неро почувствовал напряжение и медленно опустил руку. — Что? — спросил он, насторожившись. Вергилий не ответил сразу. Он сделал ещё один шаг, сузив свои ледяные глаза. Казалось, он видит не саму конечность, а потоки силы, что пульсировали под поверхностью. — Это безобразие, — раздался его ровный, холодный голос, заставляя Неро вздрогнуть. — Тот факт, что ты до сих пор не научился контролировать элементарные манифестации своей крови. Неро сжал кулак, и демонический свет вспыхнул ярче, будто в ответ на вызов: — Эй, я как-то справляюсь! — «Как-то» — это уровень выживания, а не мастерства, — парировал Вергилий. Он сделал паузу, взгляд скользнул в сторону леса. — Тебе следует лечь спать раньше всех. Завтра на рассвете мы займёмся… этим. Мы начнём с основ. Ты научишься вызывать эту форму и управлять ею по своей воле, а не по прихоти обстоятельств. Неро замер. Сейчас гнев юного охотника столкнулся с непробиваемой стеной отцовской уверенности. Он хотел кричать, спорить, доказывать, что он не ребёнок, и уж тем более не неумелый ученик. Но что-то в этом ледяном, бескомпромиссном взгляде заставляло его замолчать. Это был не просто родительский каприз; это была констатация факта, закон природы, с которым не спорят. — Я… мне не нужна твоя помощь, — попытался возразить юноша в последний раз, но его выдавала едва слышная неуверенность в голосе. — Это не предложение, Неро, — тихо, но чётко произнёс Вергилий. — Это необходимость. Позволь тебе напомнить, кто я. И кто ты. Твоё нынешнее состояние оскверняет нашу кровную линию. И на этом разговор был окончен. Вергилий развернулся с такой же бесшумной грацией, с какой и появился, оставив Неро стоять с развёрстым ртом и кулаками, сжатыми от бессильной ярости и… смутного, досадливого понимания, что отец, возможно, прав. А Вергилий, как ни в чём не бывало, подошёл к мангалу, где Данте, подняв бровь, наблюдал за сценой. — Ну и напугал ты парня, — усмехнулся младший из близнецов, ловко переворачивая стейк. — Сразу видно, отец вошёл в роль. Вергилий не удостоил эту шутку ответом. Он молча снял своё пальто, аккуратно сложив его на пне рядом, и встал рядом с братом. Движения были экономичными и точными. Старший из близнецов взял щипцы из рук ошарашенного Данте и начал перекладывать мясо на решётке, располагая каждый кусок с геометрической точностью, словно расставляя войска на карте сражения. — Держи, — Данте протянул ему тарелку с только что снятыми, идеально прожаренными стейками. Их взгляды встретились на секунду. В голубых глазах Данте плескалась ирония, но также и глубокое, безмолвное понимание. В таких же голубых глазах Вергилия читалось принятое решение и спокойная готовность его исполнить.

***

Луна, холодная и острая, как клинок, пробивалась сквозь частокол сосен, окрашивая лесную чащу в серебристые и густо-синие тона. Где-то вдали ухала сова, да ветер шелестел верхушками деревьев. Но здесь, на небольшой поляне, царил хаос иного порядка. Воздух звенел от лязга стали. Две фигуры, одна в синем, другая в красном, мелькали в полумраке, словно призраки. Вспышки света озаряли пространство, когда Ямато встречался с Ребеллионом, а Эбони и Айвори отвечали оглушительными залпами, которые Вергилий ловко парировал, даже не замедляясь. — Нервничаешь, Верг? — крикнул Данте, отскакивая от молниеносной атаки брата и приземляясь на прочный сук старой сосны. — Чувствую, ты сегодня особенно стараешься! Небось, переживаешь за завтрашний урок с мальцом! — Единственное, о чём я беспокоюсь — это о твоей недосягаемой способности концентрироваться на чём-то дольше пяти секунд, — холодно парировал Вергилий, исчезая и появляясь прямо перед Данте, занося Ямато для удара сверху. Данте блокировал удар, со смехом скатившись с сука на землю: — Ага, а я вот концентрируюсь на том, как бы тебе корону набекрень не сбить, Ваше Высочество! Их «тренировка» была смертельно опасным танцем, в котором счёт вёлся на воображаемые очки. «Попадание в плечо — одно очко, уворот от особо чёткой атаки — два, особенно язвительная шутка — три». Но вдруг ритм сменился. Вергилий, обычно предпочитающий фехтовальную дистанцию, совершил неожиданный манёвр. Он не просто атаковал — он врезался в Данте всем телом, использовав импульс, чтобы отбросить его к громадному, многовековому дубу. Удар о ствол прозвучал глухо, вырвав из груди Данте короткий выдох. Прежде чем он успел опомниться, лезвие Ямато блеснуло у его горла, а свободная рука Вергилия железной хваткой впилась в запястье близнеца, пригвоздив его к коре. Они замерли. Тяжёлое дыхание Данте вырывалось клубами пара в холодном ночном воздухе. Вергилий дышал ровно, почти бесшумно, нависая над ним. Его лицо было так близко, что Данте видел отсветы лунного света в этих холодных, бездонных глазах. В этой позе была не просто угроза, а что-то первобытное, доминантное. Данте медленно перевёл дух, и в этот момент губы младшего полудемона растянулись в той самой нахальной, вызывающей ухмылке, которая сводила Вергилия с ума ещё с детства. Он не пытался вырваться. — Ну и ну, — выдохнул младший из близнецов, в голосе плескалась неподдельная насмешка. — Прямо классика. Это у тебя что, излюбленная поза, принц тьмы? Или просто руководство для начинающих тиранов, глава первая: «Как эффектно нависнуть»? Вергилий не дрогнул. Лишь уголок рта дёрнулся в едва заметном, почти неуловимом движении — высшая форма раздражения, которую он позволял себе проявлять. — Это наиболее эффективный способ обездвижить болтливого соперника, — голос был низким и густым, как мёд, и таким же ядовитым. — Если бы ты тратил меньше сил на остроумие, ты бы, возможно, предвидел и этот манёвр. — О, я всё предвидел, — Данте игриво приподнял бровь, намеренно расслабляясь в его хватке. — Просто мне интересно, что будет дальше. Обычно в этой сцене следует либо убийство, либо… нечто гораздо более увлекательное. Они замерли в этом напряжённом, заряженном молчании. Лезвие Ямато всё ещё было у шеи Данте, но давление ослабло. Дыхание Вергилия, наконец, сбилось. Он смотрел в насмешливые, голубые глаза брата, в то время, как в его собственном взгляде бушевала буря. Лезвие Ямато с тихим шелестом скользнуло назад в ножны. Но это не было отступлением. Это была смена тактики. Едва холодная сталь перестала давить на кожу, как Данте, словно пружина, сорвался с места. Он не оттолкнул Вергилия, а вцепился в него, руки впились в складки тёмно-синего пальто, притягивая брата так близко, что между ними не осталось и намёка на дистанцию. Его губы грубо, почти жадно нашли губы Вергилия. И тот ответил. Мгновенно. Без тени сомнения или сопротивления. Это был не просто поцелуй. Это было сражение на новом поле, продолжение их вечного спирального танца. Они дышали друг другом, их губы были разбиты и опухли от давления. Данте кусал его нижнюю губу, заставляя Вергилия издать тихий, сдавленный вздох, который тут же был поглощён ртом брата. Но даже в этой ярости, в этом шторме, нашлось место чему-то иному. Гнев и нетерпение начали плавиться, превращаясь в нечто более сложное и глубокое. Их поцелуй стал медленнее, но не менее интенсивным. Языки, ещё секунду назад яростно боровшиеся за доминирование, теперь сплелись в сладком, почти ленивом танце. Данте исследовал каждую черту, каждую шероховатость: он провёл кончиком языка по шраму на внутренней стороне щеки Вергилия, почувствовал идеальную линию нёба, вкус дыма, крови и чего-то неуловимого, что было чистой сущностью его брата. И в этот миг, когда Данте полностью растворился в ощущениях, он почувствовал это. Твёрдое, настойчивое давление между бёдер. Колено Вергилия, искусно проскользнувшее между его ног, мягко, но неумолимо надавило в самый чувствительный участок. Данте резко оторвался, дыхание срывалось, губы были влажными и покусанными. В глазах, полыхавших страстью, вспыхнул знакомый огонёк насмешки. Он не мог удержаться. Даже сейчас. — Ах вот как, — выдохнул охотник эти слова хриплым голосом, но язвительность в нём не угасла. — Значит, план поменялся? Сначала «исправить недоразумение» у сына, а теперь «отработать технику давления» на брате? У тебя, я смотрю, сегодня вечер посвящён образовательным программам. Глаза Вергилия сузились. В них не было гнева. Был вызов. И та тёмная, всепоглощающая уверенность, что сметала все возражения Данте на его же поле. — Молчи, — прошептал он, и в этом шёпоте слышался не приказ, а обещание. Он вцепился рукой в затылок Данте, вплетая пальцы в серебристые пряди, с силой притягивая его обратно. Их губы снова встретились, но на этот раз поцелуй был медленным, влажным, насквозь чувственным. И всё это время колено Вергилия не оставалось неподвижным. Оно начало мягко, почти лениво двигаться, описывая медленные, круговые движения, с каждым витком усиливая трение и рождая волны огненной боли-наслаждения, которые расходились по всему телу Данте. Тот издал глухой стон прямо в рот брату, непроизвольно дёрнув бёдрами навстречу, и вцепившись пальцами в плечи Вергилия так, что ткань пальто пошла морщинами. Данте не собирался оставаться в долгу. Ответный вызов был вопросом чести, его личным законом в их вечном противоборстве. Он чувствовал, как грудь Вергилия тяжело вздымается в унисон с его собственной, слышал короткие, сдавленные выдохи, которые брат не в силах был сдержать. Воздух между ними стал густым, наэлектризованным, и каждый вдох обжигал лёгкие. Рука охотника, до этого вцепившаяся в плечо Вергилия, скользнула вниз. Цель была очевидна, движение — неторопливым и уверенным. Ладонь мягко, но недвусмысленно легла на пах брата, на тот самый твёрдый, напряжённый бугорок, выдававший его возбуждение. Данте не стал грубо сжимать, его прикосновение было скорее утверждающим, дразнящим — лёгкое, но ощутимое давление, которое заставило всё тело Вергилия резко дёрнуться. «Хм, не отстаёшь, а?» — будто говорило это прикосновение. Эффект был мгновенным. Вергилий резко, почти рывком оторвался от его губ, шумно выдыхая. Ледяной взгляд был смущён, зрачки расширены до предела, в них плясали отблески лунного света и неподдельная, животная жажда. Дистанция между ними составила всего дюйм, но её хватило Данте. Старший из близнецов не стал преследовать губы брата снова. Вместо этого он приник к его шее, как вампир к источнику жизни. Губы и язык принялись за свою работу с методичной страстью: он покусывал тонкую кожу над пульсирующей веной, заставляя Данте непроизвольно вскидывать голову, подставляя ещё больше пространства. Следом шёл успокаивающий, влажный ласк языка, а затем — глубокий, жадный поцелуй, оставляющий на мгновение тёмный след, который их ускоренная регенерация затягивала за считанные секунды. Это была целая симфония ощущений — боль, немедленно сменяющаяся наслаждением, мимолётная метка обладания, которую тело близнеца отказывалось хранить. Они наслаждались каждой секундой, каждым содроганием, которое прокатывалось по телу друг друга. Особенно когда Данте, отвечая на колено брата, сам чуть усилил давление своей ладонью. В ответ раздался низкий, глубокий стон, который Вергилий попытался подавить, стиснув зубы. И тогда Данте пошёл дальше. Пальцы охотника, ловкие и настойчивые, нашли пряжку ремня, затем — пуговицу брюк. Один ловкий рывок — и его рука скользнула внутрь, под прохладную ткань, чтобы, наконец, коснуться обнажённой, пылающей плоти. Пальцы сомкнулись вокруг возбуждения Вергилия, движение было твёрдым, уверенным, полным понимания той мощи, что была зажата в его ладони. Вергилий замер, дыхание полностью сбилось. В этот момент Данте мягко, но неумолимо оттянул его голову от своей шеи. Не для того, чтобы оттолкнуть. А для новой атаки. Он не стал сразу брать его губы. Вместо этого он начал с нежности. Сначала — лёгкий, почти воздушный поцелуй в уголок губ брата. Затем — такой же мягкий поцелуй в щёку, в скулу. И, наконец, он примкнул к его мочке уха, чтобы слегка, игриво прикусить её зубами, почувствовав, как всё тело Вергилия вздрагивает от этого крошечного, интимного укуса. Они стояли, сплетённые в этом немом, стремительном диалоге — один, прижатый к дереву, но полностью контролирующий ситуацию своей дерзостью, другой — нависающий над ним, но пленённый настойчивыми, исследующими ласками. И тишину леса рвали лишь прерывистое дыхание, учащённый стук двух сердец и влажный шёпот кожи о кожу. Всё остальное перестало существовать. Единственной реальностью для Данте был Вергилий. Его Вергилий. Он ловил каждое изменение на обычно бесстрастном лице: легчайшие вздрагивания век, когда его пальцы находили особенно чувствительное место, судорожное сжатие челюсти, сдерживающее стон, и тот момент, когда ледяная синева глаз близнеца потемнела, стала почти чёрной от всепоглощающего желания. Единственной, пьянящей целью охотника было доставить брату удовольствие. Чистое, безоговорочное, без намёка на их обычное соперничество. С почти благоговейной неторопливостью он отстегнул и сбросил свою кожаную перчатку, отбрасывая её в темноту. Теперь ладонь, горячая и живая, прикоснулась к обнажённой плоти Вергилия, и тот непроизвольно, но тихо ахнул от контраста температур. Это было в тысячу раз интенсивнее. Движения Данте были посвящением. Он мягко надавливал на основание, чувствуя под пальцами мощный пульс, затем скользил вверх, поглаживая всю длину, дразняще замедляясь. Подушечки его пальцев, загрубевшие от бесчисленных сражений, сейчас были невероятно чуткими, они скользили по каждому бугорку вен, изучали каждую крупицу ощущений, которые он дарил. А потом — кульминация этого ласкового исследования: пальцы сомкнулись вокруг головки, сжимая нежно, но уверенно, и начали медленный, вращательный массаж, от которого ноги Вергилия чуть не подкосились. Изначальная маска контроля окончательно рухнула. Тихий, сдавленный стон вырвался из глотки старшего из близнецов, и он прекратил сопротивляться. Колено, до этого давившее между ног Данте, мягко опустилось, освобождая пространство. Но это не было отступлением. Это была перегруппировка сил. Дрожащей от нетерпения рукой Вергилий торопливо расстегнул пряжку ремня брата, собственное дыхание было частым и прерывистым. Когда его пальцы, наконец, обнажили и сжали пылкое возбуждение близнеца, по телу Данте пробежала мощная дрожь. Их лбы соприкоснулись, горячие и влажные. Пот струйками скатывался с висков. Они дышали в унисон, их рты снова встретились в поцелуе, который уже не был битвой, а был глубинным, страстным диалогом. В нём была и нежность, и обещание, и та первобытная связь, что была сильнее любых слов. И началось новое, безмолвное соревнование. Чьи ласки окажутся искуснее? Чьё терпение лопнет первым? Вергилий, казалось, был одержим одной целью — свести Данте с ума быстрее. Его движения были стремительными, точными, почти отчаянными в своём стремлении довести брата до края. Он использовал всё, что знал о нём, каждую уязвимость, каждую тайную точку наслаждения. Но Данте, хоть и был близок к потере контроля, держался. Собственные пальцы продолжали свою методичную, неумолимую работу над Вергилием, то замедляясь до мучительного томления, то ускоряясь, вырывая у того приглушённые рыки. Он видел, как на лбу брата выступили капли пота, как его веки сомкнулись в муке блаженства, как его бёдра начали сами непроизвольно двигаться навстречу его ладони. И в конце концов, именно Вергилий не выдержал. Его тело внезапно напряглось как струна, он резко оторвался от поцелуя, выгнув спину в немом крике. Тихий, сдавленный стон был последним, что он смог издать, прежде чем его накрыла волна оргазма, горячая и всепоглощающая. Он стоял, дрожа, пока Данте мягко доводил его до конца, не прекращая своих ласк. Когда последние судороги отпустили его тело, силы окончательно покинули Вергилия. Ноги подкосились, и единственное, что не дало ему рухнуть на землю, — это прочный ствол дуба и крепкие объятия брата. В этот момент Данте, сам ещё дрожа от неудовлетворённого возбуждения, но с торжествующим блеском в глазах, притянул его ближе и прошептал ему в ухо хриплым от страсти и победной усмешки голосом: — Кажется… очко в мою пользу, братец. Вергилий не ответил. У него не было сил ни на колкость, ни на возражение. Всё, что он мог сделать, — это бессильно опустить голову на плечо Данте, а тяжёлое, прерывистое дыхание обжигало кожу брата. В этом жесте не было поражения. Было истощение, глубокое, безоговорочное доверие и странное, безмятежное умиротворение, которое наступало лишь тогда, когда их вечная борьба на мгновение заканчивалась вот такой хрупкой, совершенной капитуляцией.

***

Первый луч солнца, бледный и колкий, просочился сквозь ткань палатки, выхватывая из полумрака кружащую в воздухе пыль. Вергилий пришёл в сознание постепенно, как всегда — его разум тут же был ясен и остр. Тяжесть на груди была тёплой и привычной. Данте спал, уткнувшись лицом в его грудь, одна рука бессознательно обнимала его за талию, пальцы вцепились в ткань жилета, словно боясь отпустить даже во сне. Вергилий не двигался несколько мгновений, прислушиваясь к ровному дыханию брата. Он прекрасно помнил о своём намерении — найти Неро и приступить к уроку контроля. Но мысль о том, чтобы просто уйти, оставив Данте спящим одного в холодной палатке, вызывала странное, неприятное чувство, похожее на предательство. Этот идиот наверняка побеспокоился бы, обнаружив себя в одиночестве. Медленно, почти нерешительно, Вергилий поднял руку и коснулся серебристых волос Данте. Пальцы, обычно сжимавшие рукоять Ямато, двигались с неожиданной нежностью. Он мягко провёл по спутанным прядям, гладил его голову, ощущая под ладонью тёплое, живое существо, которое было его вечным противовесом и единственной константой. — Данте, — голос прозвучал тихо, низко, лишь чуть громче дыхания. В ответ Данте только глухо промычал, не открывая глаз, и инстинктивно потёрся щекой о его грудь, ища тепло. Уголок губ Вергилия дрогнул в намёке на улыбку. Он продолжил свои успокаивающие поглаживания. — Данте, я сейчас уйду, — снова сказал он, и в этом тоне не было угрозы, лишь спокойное информирование. — Нужно… уладить кое-какие дела. Можешь пока спать. Он не ожидал бури. Но и такой мгновенной реакции не предвидел. Словно от удара током, Данте резко открыл глаза. Сонливость исчезла из голубых глаз без следа, сменившись мгновенной, животной тревогой. Он вскинул голову, взгляд стал острым, изучающим. — Нет уж, — голос Данте был хриплым от сна, но твёрдым, как сталь. — Тогда вместе уйдём. В этих словах не было просьбы. Это было заявление. Простое и безапелляционное. «Куда ты — туда и я». Вергилий смотрел на него несколько секунд, и в холодных глазах отразилась целая буря — лёгкое раздражение от того, что планы пришлось менять, смутная досада от этой навязчивой привязанности, и… глубокая, невысказанная благодарность за неё. Уголок его губ снова дрогнул, на этот раз в слабой, но отчётливой улыбке — той самой, что была предназначена только для Данте. Улыбке, в которой читалось «Какой же ты невыносимый» и «Я рад, что ты здесь», слитых воедино. — Как хочешь, — старший из близнецов произнёс это с показной неохотой, но его рука перед тем, как отстраниться, на мгновение снова ласково провела по волосам брата. Затем Вергилий отстранился, движения вновь стали точными. Он отодвинул полог палатки и выбрался наружу, в прохладный утренний воздух, залитый золотым светом. Данте, не медля ни секунды, последовал за ним, как тень. Собственная улыбка была широкой и победной. Они стояли рядом — один, поправляющий безупречный воротник, другой — потягивающийся со счастливым видом кота, только что получившего своё. Их день начинался. И начинался он, как и всё в их жизни, — вместе.