За вуалью ложных истин

Шэнь Ли Юань очнулся не у костра. Над головой вместо звёздного неба нависал потолок, покрытый паутиной трещин. Балки — толстые, с резьбой, некогда величественные — почернели от времени и влаги. Из щелей между досками пробивались тонкие лучи утреннего света, рассекая полумрак на золотистые полосы. Запах. Старое дерево, пыль, затхлость. И ещё что-то — благовония... Давно выветрившийся, едва уловимый, но узнаваемый аромат. А ещё плесень. Сырость, въевшаяся в камень за десятилетия запустения. Храм. Он лежал на холодном каменном полу, и этот холод пронизывал его до костей, сковал спину, заморозил лопатки. Под головой — свёрнутый плащ вместо подушки. Тело ломило, словно его избили палками и бросили в реку. Но боль в боку... Шэнь Ли Юань осторожно коснулся раны через ткань рубахи. Не полыхает огнём. Не жжёт. Только тянет — тупо, ноюще, но терпимо. Он медленно задрал рубаху, размотал потемневшие бинты. Пальцы дрожали — то ли от слабости, то ли от страха увидеть почерневшую плоть, он не знал. Скорее второе. Но рана затянулась. Четыре неровных шрама, покрытых ещё кое-где корочкой, пересекали бок, кожа вокруг была стянутой, чувствительной. И не серой. Не мёртвой. Демоническая энергия ушла. «Сколько я спал?» Рядом, на полу, громоздилась целая россыпь пузырьков — пустых, с остатками жидкости на дне. Маленькие, большие, глиняные, стеклянные. Блики утреннего света играли на стекле, заставляя пустые сосуды поблёскивать, словно насмехаясь. Он узнал их — все из его цзянькуня. Восстанавливающие отвары, зелья для затягивания ран, настойки на духовных травах... И не только. И глиняная банка — та самая, с мазью. Она лежала на боку, опрокинутая. Пустая. А ведь была полной — хватило бы на десяток ранений. «Она всё использовала! Вот дура! Овца недоделанная!» — юноша закатил глаза. Это были почти все его запасы. Он таскал от лекарей секты понемногу, когда его просили помогать, и накопил хорошее количество на все случаи жизни, а девчонка влила в него всё за раз. Стоимость этих зелий огромная. «Но... она выхаживала меня. Неизвестно, что со мной бы было, может, это и есть цена жизни. Я ведь жив. Это главное». Мешочек валялся рядом. Там было два отсека. Пошарив в одном, он не нашёл ничего, но второй всё же был полон. Самые редкие ингредиенты и пара артефактов была там припрятана. Бай Юэ просто не нашла его. «Это путешествие такое... непростое оказалось», — подумал Шэнь Ли Юань. — «Неужели Мастер Ди Ю Цзей не понимал, что всё будет так сложно? Почему не дал мне с собой хотя бы зелий? Запечатал мои меридианы. Он же мудрый, должен был понимать, что на девчонку может уже вестись охота. Ведь если бы я сам не припрятал всё это и не взял с собой, я бы не выжил... А как я собственно выжил... Я даже почти не помню, что происходило». Шэнь Ли Юань напряг память. Обрывки — жар, боль, чьи-то руки, прикладывающие холодные компрессы ко лбу. Голос — сначала тихий, испуганный — что-то бормочущий. А временами почему-то властный. Кажется: «Не смей умирать!» Вкус горького отвара, который вливали ему в рот по капле. Снова слёзы на его щеках, не его слёзы, плач, всхлипы, бормотания. А потом снова приказы. Будто рядом с ним была не одна девушка. Кто-то ещё, другого характера, более стойкая личность. Взгляд скользнул в сторону — и наткнулся на меч. Тот лежал в двух шагах от него, у стены, прислонённый к почерневшей балке. В ножнах. Клинок. Его меч. Его оружие. Она дотащила и его тоже. Хотя чужаку его меч втрое тяжелей обычного. Что-то сжалось в груди. «Она подумала даже о мече». Он полез за пазуху, нащупал знакомую тряпицу. Сердце забилось сильнее. Развернул. Кость. Белая, с яркой печатью на поверхности. Непонятной печатью. Ни одной знакомой руны. Треугольная форма печати тоже странность — они всегда круглые, все, что он видел. И тут до него дошло, что кость принадлежала его другу, которого убили. Это его Цин Ху кость. Осознание смерти снова заполнило всё его сознание, прокатилось по телу волной боли, сжало сердце костлявой рукой неотвратимой реальности. Его замутило. Он держит в руке кость родного существа, которому причинили страшную боль. И отняли жизнь. Использовали в темномагическом ритуале. Пошла ли его душа на перерождение? Всё было сном. Но не было. Цин Ху пришёл к нему — не в этом мире, но пришёл. И оставил последний дар. Шэнь Ли Юань поднёс кость к лицу, коснулся её лбом, закрыв глаза. Пальцы дрожали. — Я не подведу тебя, братишка, — прошептал он хрипло. — Клянусь. Он провёл ладонью по кости — медленно, осторожно, словно гладил живое существо. И почувствовал. Энергию. Она дремала внутри — огромная, древняя, спрессованная в крохотном фрагменте. Словно океан, запертый в крупице. Три столетия культивации духовного зверя десятой ступени. Сила, способная вознести его на уровень, о котором он даже мечтать не смел. Можно преодолеть ряд рангов за раз и избавиться от ушей, что так ему мешали. Стать неотличимым от людей. Но не сейчас. Не здесь. Нельзя пока ранен. Это правило. Иначе искажение и смерть. Шэнь Ли Юань бережно завернул кость обратно в тряпицу и спрятал за пазуху, поближе к сердцу. Юноша осмотрелся. Бай Юэ не было рядом. «Нужно найти её, узнать, где мы, и решить, как двигаться дальше. Надо уходить». Шэнь Ли Юань поднялся. Мир качнулся. Ноги подкосились, и он схватился за стену, чтобы не упасть. Голова кружилась, перед глазами плыли чёрные пятна. Он переждал, тяжело дыша, пока головокружение не отступило. «Слабость. Потеря крови. Я действительно был сильно ранен. Впервые так сильно. Мне придётся ещё несколько дней здесь провести. Нет. Надо уходить. Если за нами ещё есть охота, нас тут найдут. Уходить. Но сначала — найти девчонку». Он огляделся. Зал был небольшим, с низким потолком и выцветшими фресками на стенах — изображениями лотосов, журавлей, облаков. В углу валялись остатки благовоний, сломанная курильница, истлевшие циновки. Заброшенный храм. Давно. Может, десятилетия назад здесь ещё возносили молитвы, а теперь... Шэнь Ли Юань двинулся к выходу, шатаясь. Каждый шаг отдавался болью в боку, но он упрямо шёл вперёд. Коридор. Длинный, полутёмный, с провалившимся полом кое-где. Он шёл, придерживаясь за стену. Пыль поднималась под ногами, оседая на одежде. Где-то в глубине храма капала вода — мерно, монотонно, отсчитывая время в этой мёртвой тишине. Половицы скрипели под ногами, словно стонали. И тут он услышал. Плач. Тихий, приглушённый, словно кто-то пытался сдержать рыдания и не мог. Шэнь Ли Юань замер, прислушиваясь. Звук был где-то впереди, из одного из залов. «Эта овца опять ревёт». Раздражение вспыхнуло в груди — горячее, злое. Он едва выжил, рана ещё не зажила, голова кружится, а она сидит и ревёт! Не могла тихо посидеть? Не могла... Он двинулся на звук, ускоряя шаг, не обращая внимания на боль. Зал в конце коридора был больше предыдущего — высокий, с провалившейся частью крыши. Солнечный свет лился сверху, выхватывая из мрака центр помещения, режущим лучом рассекая полумрак. Пылинки плясали в этом столбе света, медленно, гипнотически. Это было очень красиво. На возвышении стояло изваяние. Будда. Огромное — в десять с лишним чжанов высотой. Каменное, покрытое мхом и трещинами. Некогда величественное, оно теперь наполовину разрушилось. Правая рука отломана, лежала у подножия, пальцы сомкнуты в жесте благословения. Лицо изъедено временем — нос отбит, один глаз — дыра, но второй всё ещё смотрел вниз с непроницаемым спокойствием. Но хуже была аура. Шэнь Ли Юань замер на пороге, и шерсть на ушах встала дыбом. Смерть. Присутствие смерти — густое, осязаемое, липкое. Оно висело в воздухе, сочилось из стен, из камня, из самой статуи. Словно здесь кто-то умер. Не один. Много. И души не ушли, застряли, пропитали это место. Воздух был тяжёлым, давил на грудь, заставлял дышать чаще. Девчонка не чувствовала, видимо. Её самосовершенствование было слабым, иначе не сидела бы и не ревела. И там, у подножия статуи, сидела Бай Юэ. Маленькая фигурка — сгорбленная, согнутая, обхватившая колени руками. Плечи тряслись. Она уткнулась лицом в колени и тихо рыдала, пытаясь заглушить звуки, но всхлипы вырывались всё равно. Голос был глухим, срывающимся. «Почему она здесь? Из всех мест — почему здесь?» Но он знал. В его культуре, в его мире — люди всегда шли к святыням. К статуям. Когда было совсем плохо. Когда не знали, куда идти. Когда молитва была последним, что оставалось. Она молилась? Или просто сидела, потому что боялась быть одна в тёмных коридорах? Шэнь Ли Юань сделал шаг. Половица скрипнула под ногой — громко, резко, словно треснула кость. Бай Юэ вздрогнула. Голова дёрнулась вверх. Лицо — мокрое, с красными глазами, перепачканное грязью — смотрело на него, и на какое-то мгновение в нём было только недоумение. А потом — узнавание. Глаза расширились. Губы дрогнули. Что-то промелькнуло в лице — недоверие, надежда, страх. Но в следующий миг она сорвалась с места и бросилась к нему. — Ты... Ты проснулся! Она упала на колени рядом, схватила его за руки — обеими ладонями, сжала так сильно, что пальцы побелели. Лицо — совсем близко, и он видел каждую веснушку, каждую слезу, каждую крошечную трещину на губах. Голубые глаза смотрели на него так, словно он — чудо. Словно она боялась моргнуть, и он исчезнет. — Я думала... Я думала, что ты... Что ты не проснёшься. Голос сломался на последних словах. Слёзы потекли снова — беззвучно, струйками по щекам, падали на его руки. Он чувствовал, как они горячие. Горячие, солёные, живые. А ещё — как её руки дрожат. Она не переставала дрожать. Мелко. Как осенний лист. Шэнь Ли Юань замер, не зная, что делать с этим. Что говорить. Что чувствовать. В секте никто бы не плакал над полукровкой. Никто бы не сидел три дня, выхаживая. Никто бы не молился о том, чтобы он очнулся. Не стоило слёз. Но она плакала. Она сидела здесь — одна, голодная, испуганная — и молилась. О нём. Что-то сжалось внутри. Больно. Незнакомо. Он поднял свободную руку — неуверенно, неловко — и коснулся её головы. Пальцы запутались в грязных белых прядях. — Дура, — пробормотал он хрипло. — Я же не умер. И это было неправильно. Это было слишком грубо, слишком колко. Но голос дрогнул на последнем слове, и, кажется, она услышала. Потому что Бай Юэ всхлипнула и уткнулась лбом ему в грудь. Прямо в рану. Он дёрнулся, но не оттолкнул её. Только стиснул зубы от боли. А она прижалась ещё сильнее, обхватив его, и плакала — тихо, мокро, всем телом. И он стоял, и не знал, что делать. Рука застыла на её голове, пальцы неловко сжимали прядь волос. Вторую руку она держала своими. В секте... В секте никто не стал бы этого делать. Никто. Полукровка? Бросили бы на дороге, не оглянувшись. Может, прикончили бы, чтобы не мучился. Это было бы милосердием — так бы сказали. А она... «Овца недоделанная». Медленно, очень медленно, он поднял руку. И неловко похлопал её по спине. — Хватит реветь, — пробормотал он, и голос прозвучал глуше, чем хотел. — Я же не умер. Он отстранил её от себя — мягко, но решительно. Держал за плечи на расстоянии вытянутых рук, изучая лицо. Под его ладонями её плечи дрожали — мелко, непрерывно. Руки были холодными. Ледяными. Сколько она здесь просидела? Он впервые разглядел её — по-настоящему. Не мельком, не сквозь раздражение. Со стороны, взглянув впервые, казалось, увидел что-то необычайно красивое. Поражающей сознание, но на самом деле, если приглядеться: непропорциональность — вот её необычность. Глаза слишком большие для узкого лица, голубые, у единственной, у кого он вообще видел такой цвет. В его прошлой жизни девчонки часто баловались контактными линзами с цветом. Почти у всех китаянок ведь глаза карие. Это особенность целой нации. Вот и баловались, преображая себя. В общем-то, здорово! Ему нравились такие накрашенные, уверенные в себе звёздочки. А в мире заклинательства, где он теперь жил, у тех, кто занимался самосовершенствованием, рано или поздно менялся цвет глаз, волос, длина волос, телосложение, черты лица сами по себе. Занимающиеся культивацией постепенно становились очень красивыми, с большими глазами, какого угодно цвета, длинными волосами, иногда даже сиреневого цвета или голубого. Чаще всё же волосы оставались чёрными, но приобретали оттенок, как у птичьих перьев бывает блестящий зелёный или синий перламутровый отблеск на тёмном фоне. В целом, тот, кто становился Мастером, так называли «неправильные» своих Учителей и старейшин, или взрослым заклинателем, если говорить о «праведных» заклинателях духовных школ, или магистром среди тёмных, внешность менял полностью. Становясь из обычного низкорослого китайского юноши или девушки с карими глазами и тёмными волосами, короткой шеей и маленьким кругленьким носиком в невиданных высоких стройных красавцев и красавиц, невероятно яркой внешности. И чем ярче была внешность, тем, значит, и талант сильнее. Это называлось трансформацией. Процесс был болезненным и занимал от нескольких дней до нескольких месяцев. Но у Бай Лин Юэ нос был маленький, почти детский, по переносице россыпь веснушек, тёмных, почти чёрных, на загорелой коже. Кожа сама смуглая — не та нежная бледность, что ценили в сектах. А обветренная, грубоватая. Бай Юэ ведь работала в поле, пока девушки из благородных семей прятались от солнца под зонтиками. Губы у Бай Юэ были тонкие, искусанные до крови. Он видел, как она их поджимает, когда упрямится, и покусывает, когда нервничает. Волосы, даже грязные, серые от засохшей болотной жижи, торчали неровными прядями, налипали на щёки мокрыми змейками. Но он помнил — они были белыми. И такого цвета волос он тоже никогда раньше не видел, как и такого цвета глаз. В секте таких не было. Вообще. Белые волосы, голубые глаза — она такая единственная. Но на смуглой коже, с веснушками, с этим детским носом и слишком большими глазами — она выглядела... странно. Неуместно. Будто кто-то лепил наспех, смешав что попало, и бросил недоделанным. Но что-то заставило его смотреть дольше, чем нужно. Может, контраст — эти яркие, цвета неба глаза на тёмном лице? Как два осколка льда в грязи. Может, то, как неловко всё в ней сочетается — и именно поэтому запоминается? Может, упрямая складка у рта — даже сейчас, когда она рыдает и дрожит. Странная. Единственная в своём роде. Упрямая и глупая. Но какая-то цельная, что ли. Уверенная в том, что говорит и делает. Вот у него нет такой уверенности в себе. Нет такой цельности. Может, всему виной его прошлое, которое он прожил в современном Пекине, или то, чем всё закончилось, глупой смертью, а может, и то, что здесь ему «посчастливилось» родиться именно Лисом? Хулицзином-полукровкой да ещё и Чёрным Лисом? Пилюля Ци для сотен «праведников» и тёмных магистров. — Собирайся, — коротко выговорил он. — Уходим. Что ты так смотришь? Мы слишком близко от твоей деревни. Если я был без сознания только трое суток, значит, храм не так далеко. И если за нами есть погоня, нас здесь найдут. Нужно добраться до города, пока... — Мы не можем, — перебила Бай Юэ, и голос её дрогнул. Шэнь Ли Юань нахмурился. — Что значит — не можем? Девушка сглотнула, отводя взгляд. Пальцы нервно теребили край рукава. — Я... я пыталась уйти с твоим телом... Ну... Когда ты был без сознания, — прошептала она. — Я хотела вынести тебя отсюда. Ты горел, и мне казалось, что на свежем воздухе станет лучше... Она замолчала, кусая губу. — И? — Я не смогла, — выдохнула она, и в голосе послышался страх. — Я подняла тебя... ты такой тяжёлый... но я смогла дотащить до порога. А там... Бай Юэ обхватила себя руками, съёжившись. — Там была стена. Невидимая. Я упёрлась в неё, и меня отбросило. Я пыталась ещё раз. И ещё. Но стена не пропускала. Я кричала, звала на помощь — никто не услышал. Я... я не знала, что делать. Думала, что мы застрянем здесь навсегда. А ты не просыпался... А я хочу есть! Голос её снова сорвался на всхлип. Шэнь Ли Юань застыл. Он будто пережил сразу всё, что случилось с ней — как она поднимала его, как тащила, шаг за шагом, по лесу, потом по этим коридорам. Как падала. Как вставала и тащила снова. Как упёрлась в барьер, и её отбросило, но она пыталась ещё. И ещё. Одна. Она была одна. С его телом, которое могло и не проснуться. В этом мёртвом храме, пропитанном чужими смертями. Но до того, как оказалась в этой ловушке, она тащила его. Странно, что она не бросила его на полпути. Не оставила у дороги. Не сбежала, спасая себя. Ощущение, что кто-то сжал его сердце, стало почти болезненным. Не вина. Не долг. Что-то другое. «Она осталась. Она выбрала остаться. С полукровкой. Со мной». В секте его бросили бы. Даже не раздумывая. Даже те, кто называл себя «братьями по оружию». Даже старшие Ученики, которым он помогал. Полукровка. Зачем рисковать? Зачем тратить силы? Мастера посмотрели бы сквозь пальцы на его гибель. В сущности, у него было только два друга. Нет, скорее покровителя. Его Тигр, которого больше нет, и Мастер Ди Ю Цзей. А она... Она голодала, пока выхаживала его. Три дня. Ничего не ела. Может, и воды не пила — только давала ему, в тех отварах из бутылок. Может быть, это не героизм. Может, это отчаяние. Она просто не знала, что делать? Но она сделала. Всё, что могла. Больше, чем можно было ожидать от такой плаксы и тупицы, которая видимо до трёх только и умеет считать. И сейчас она стоит перед ним — сгорбленная, дрожащая, грязная, голодная — и смотрит на него так, словно он... Словно он — всё, что у неё есть. Ответственность. Тяжёлая, как камень. Давящая. Груз. Она зависит от него. Не потому, что так велели. Не потому, что он сильнее. Потому что больше некого рядом нет. Но без него она не знает, что делать. И он... он в ответе теперь. Впервые за всю жизнь — кто-то выбрал его. Вот только есть одно «но»: он бы сам себя не выбрал. Он настолько не уверен в себе, да ещё и с запечатанными меридианами, что свою жизнь-то защитить вряд ли может. Пожалуй, все его мужество, все его силы духа закончились на этих трёх демонах. Его мысли о том, что у него наконец-то великая миссия, его ощущение себя «главным героем» сказки, в эйфории которой он пребывал, иссякли с известием о гибели Цин Ху. И сейчас он еле-еле стоит на ногах и знать не знает, что делать дальше. Но эти большие голубые глаза Бай Юэ смотрят на него с такой надеждой, что даже больно. «Этот мир... этот прогнивший мир, где полукровок считают за скот, где сильный давит слабого, где Учителя бросают Учеников на смерть и не оглядываются... В этом мире, который хуже, чем самый грязный переулок, она — единственная, кто не оставил меня умирать. А я даже не знаю, что делать дальше. Должен знать, но не знаю. А она надеется». Что-то сжалось в горле. — Сейчас, — сказал он, и голос прозвучал тише, чем обычно. Он сглотнул, отводя взгляд. — Я найду выход. И еду. Обещаю. «Наверно...» — добавил он про себя.