О последствиях очень плохих жизненных решений

Шэнь Цзю медленно погибает. Гниет заживо, тонет, раскалывается на части и сыплется песком, смоченным кровью. Он больше не может спать. Срывается, кричит, бросается в бой, зажав шпильки между зубов и по одной в каждой руке, будто в последний раз — загнанный в угол зверь. Его глаза налиты кровью, руки сжаты до хруста в кулаки, взгляд режет наживую и беспощадно. В тишине их общей комнаты, за закрытыми дверями и ставнями, его долго трясет от беззвучной истерики, от беспомощности, обиды и гнева. Шэнь Юань тяжело вздыхает, присаживаясь на край кровати. Его спокойная ци окутывает Цзю прохладным облаком, разливается по меридианам, разбавляя собственную, грозящуюся пролиться за край, вскипеть. От него неприятно горько пахнет жжеными цветами. — Иди сюда, — говорит Шэнь Юань привычно, как тысячи раз до этого, и Цзю, морщась от запаха, забирается ближе, вжимается в него, хватается за одежду, царапает кожу искусанными ногтями. Тело к телу его дрожь только очевиднее. Впрочем, Юань знал и так. Он не позволяет себе шевельнуться, не трогает — в такие моменты может трогать только Цзю — и просит, нет, приказывает: — Расскажи мне. Что эти уебки натворили опять? Цзю требуется несколько минут и две чашки воды, чтобы собрать себя в кулак. Он откидывает волосы с лица, растирает щеки, шмыгает носом, соскребая себя из лужи, и вот он вновь — достойный ученик Цинцзина. Красные глаза, алый нос, на щеке ссадина. — Они испортили в хлам всю мою работу, суки, — выдыхает он. — Всю каллиграфию. До последнего, к гуям, свитка. Я делал это две блядские недели, срок сдачи — завтра! Они только этого и ждали, я знал, знал, но кто бы… — Шэнь Цзю сбивается и многозначительно взмахивает рукой. — Юэбо-лаоши, мудак, с ними заодно, чтоб его помоями облило! Я их загрызу, честное слово, загрызу, как-нибудь, не знаю… Глотки повыдираю и в задницы заткну. Юэ Ци тоже. Шэнь Юань терпеливо слушает, кивая в нужных местах, сжимает Цзю в переплетенных пальцах. — Он опять приходил? — спрашивает как бы невзначай. В отличие от Цзю, ему словно совсем не интересно. Юэ Ци бросил их, оставил гнить там, в поганом поместье. Юэ Ци — это прошлое, которое сам Шэнь Юань давно сжег в курительной трубке, выбросив на улицу пепел. Шэнь Юань руководствуются простым и понятным: «Ушел? Ну и похуй» — и «Все, ты уже ушел. Иди», если пытаются после такого вернуться. Это ни разу его еще не подводило. Шэнь Цзю так не может. Он горит теми, кого любит, и потухнет, верно, только когда умрет. Будет биться о закрытую дверь, метать горох об стену щедрыми горстями, кричать, рвать и метать — и все равно возвращаться, заталкивать глубже в разодранную грудь. — Приходил, — ворчит Цзю куда-то в плечо, теребя ворот у Юаня на ханьфу. — Опять извинялся, как идиот, и меня выставлял идиотом перед всеми. Как он вообще после всего смеет! Как я… Шэнь Цзю снова стихает, поджимает губы добела. Он бросается в бой с отчаянием утопающего, зажигается руганью и, только опалив протянутую руку, замирает. Никто из них не знает, как говорить о Юэ Ци. Шэнь Юань позволяет Цзю делать это так, как получится, и верно слушает. Шэнь Цзю не ждет ругани в ответ, поддержки; это все пустые и громкие слова, а Шэнь Юань их, как и Цзю, не любит. Да и вовсе считает разговоры слишком трудозатратными. Шэнь Цзю нужно лишь лицо, в которое можно выговориться и не получить по губам. — А ты бы и радовался, Цзю-ди, — предлагает Шэнь Юань, и Цзю вмиг ощетинивается и, отлепившись, смотрит на него большими, злобными глазами. Шэнь Юань продолжает как ни в чем не бывало: — Он же тебе все на свете отдаст — пользуйся на здоровье. Шэнь Цзю хочет возразить, это уже инстинкт, въевшийся мурашками под кожу — но не находит что и как. — Ты опять накурился, — хватается он за обвинение, как за оправдание, и Юань морщит нос. — Тебе просто ответить нечего, потому что я прав, — и у Цзю опять отбирают последний камешек в го, ему опять нечего противопоставить. Шэнь Юань крайне неприятен, когда пользуется своей способностью видеть людей насквозь взором, не затуманенным собственными чувствами. Они ему были не нужны, и он выкурил их вместе с пряным, терпким дымом и проклятым Юэ Ци. Шэнь Цзю иногда завидует ему. Потом вспоминает, что вместе со всем этим в трубке Юань медленно сжигает себя. Может быть, это не такая уж и большая цена, но у Цзю больше ничего нет. У него все равно не получится успокоиться даже под травами. Ему просто не дано. Жизнь не считает его достойным спокойствия. Шэнь Цзю больно щелкает Юаня по лбу и отворачивается. Тот, тихо смеясь, легко обнимает его, и все-таки в бурлящей груди, где тушится с прогоркло-кислым прошлым маринованное сердце, становится чуть-чуть спокойнее. Может быть, у него просто заканчиваются силы драться дальше. Это странно: сколько себя помнит, он только и делал, что дрался. Но Шэнь Юань когда-то бился тоже — и перестал. Шэнь Цзю не хочет переставать. Он знает, что будет за этой чертой — Юань-гэ не даст ему забыть. И это то, что дает ему сил прожить, побороться еще один день. А за ним такой же. И еще один. Когда-нибудь это закончится.