Полуденный зной

Летние каникулы успели лишь начаться, как через мгновение уже закончились, и Хикару все утро воет в потолок, что не собирается идти в дурацкую школу. Ёшики подвывает за компанию, потому что самому смерть как туда не хочется, и вообще перевели бы лучше на домашнее обучение, чем вот все это, ну в самом деле. В итоге их митинг против школы разгоняется полотенцем госпожи Юки, на чем все попытки воспротивиться системе и заканчиваются. В школе как обычно шумно и звонко, в переполненном классе яблоку негде упасть, а вялые потуги сенсея утихомирить одичавших за лето детей разбиваются, как волны о камни. С новым триместром начинается очередной виток «просвещения», и на классном часу после основных уроков им раздают буклеты по половому воспитанию, такие зацензурированные, что они больше походят на детские сказки, чем на что-то серьёзное. Страницы ярко пестрели картинками с цветочками, кошечками и собачками, слова вроде “инстинкты” и “гендер” утопали в жизнерадостных объяснениях, но суть терялась, как будто кто-то пытался объяснить звёзды через рисунки облаков. Ёшики смотрел на свой буклет, сведя брови к переносице, пальцы мяли глянцевую бумагу. В классе то и дело раздавались смешки, как на уроках биологии про пестики и тычинки: одни краснели, заикаясь, другие хохотали, чуть не падая со стульев, третьи тянули руки, задавая вопросы, от которых сенсей только тёр виски и вздыхал, будто мечтая сбежать. Хикару долго вглядывался в свой буклет, кончик левого клыка чуть торчал над губой, брови хмурились всё сильнее, пока он не издал тихий рык и не разодрал бумажку когтями на мелкие клочки. Учитель, заметив, покачал головой: — Индо, после уроков дежуришь. Уборка класса. Хикару фыркнул, но не стал спорить, только сгрёб обрывки с парты. Ёшики, не раздумывая, остался с ним — за компанию, как всегда, без слов. Солнце лилось через окна, пылинки танцевали в лучах, в опустевшем классе пахло мелом и деревянными партами. Ёшики протирал доску влажной тряпкой, белые разводы исчезали под его движениями, а Хикару, не прекращая бормотать себе под нос, яростно подметал пол, сгребая бумажки в кучку. Его движения были резкими, веник скрипел по паркету, как будто он вымещал злость на каждом клочке. — Почему ты злишься? Это просто буклет. Хикару замер, веник застыл в руках, он фыркнул, глаза сверкнули. — Да достало всё, блин. Бесит меня, бесит! — Он швырнул бумажку в совок, чуть не промахнувшись. — Почему мы сами не можем выбирать, кем быть? Почему всё это… — он махнул рукой, — уже решили за нас? Ёшики остановился, тряпка повисла в руке. Не сложно было догадаться, о чем именно говорил Хикару — буклеты в первую очередь расписывали, что за социальные роли им предопределены, какие изменения их ждут в будущем, какие места они займут в семье и в обществе. Как будто их жизнь уже нарисована кем-то другим. Но всё равно решил поддеть, уголки губ дрогнули: — Что, хотел бы родиться девчонкой? Хикару нахмурился, веник замер, он помолчал, как будто реально задумался, глядя в пол, потом громко фыркнул, мотнув головой: — Фу, нет, ни за что! Девчонки противные. — Он выпрямился, посмотрел на Ёшики, глаза чуть прищурились. — Я про то, что… ну, ты понял, короче. Ёшики кивнул, возвращаясь к доске, медленно вытирая последние следы мела: — Понял. Я бы тоже поменял всё, если б был выбор. Хикару вскинул голову, глаза расширились, он шагнул ближе, веник забыт в руках, голос упал до шёпота: — И ты тоже…? Ёшики кивнул, не глядя, пальцы сжали тряпку, меловые разводы осели на ладони. Хикару хохотнул, коротко, но искренне, и наклонился ближе, будто просит поделиться секретом: — Серьёзно? Погоди, а тогда на кого? Неужели ты..? Хах… Я думал, все хотят быть альфами — они ж крутые, сильные, важные и все такое! Уже закончив с доской и принявшись поправлять парты, чтобы те стояли ровно, Ёшики немного помолчал, прежде чем бросить короткий взгляд на друга: — У всего своя цена. Альфы… они должны быть сильными, всегда, а это тяжело. И ожидания… все ждут, что ты будешь каким-то героем. А я… — Ёшики затих почти до шепота, боясь произносить свою горькую правду вслух, — Я бы выбрал… быть никем. Ни альфой, ни омегой. Просто… ничем. Чтобы никто не ждал ничего, никто не судил. Чтобы не быть… обузой. Хикару замер, веник опустился, он смотрел на Ёшики, молча моргая, как будто слова ударили его, но не больно, а неожиданно. Потом он улыбнулся — широко, обнажив кончики клычков, блестнувших в лучах заходящего солнца, и шагнул ближе, легонько толкнув Ёшики в костлявое плечо: — Никем? Ёши, это ж скучно! А если… быть просто собой? Без этих ярлыков? Я бы выбрал так. Чтобы быть Хикару, а не “омегой, что должен быть милым”. И ты — просто Ёшики. Без “альфы, что должен быть сильным”. Ведь мы и так… крутые, да? Вместе. Ёшики моргнул, медленно оторвав взгляд от парты и посмотрел на Хикару — тот сиял, как всегда, глаза искрились, и горечь в груди чуть растаяла, как лёд под солнцем. Он хмыкнул, уголки губ дрогнули в улыбке: — Может, ты прав. Просто… собой. Хикару засмеялся, хлопнул его по спине: — То-то же! А то заладил, пугая своим “никем” и “ничем”. Давай, заканчим по бырому, и айда за новой мангой сгоняем. Ёшики кивнул, возвращаясь к работе, но внутри тихо теплели три слова: «просто быть собой».

***

Осень превращается в нескончаемый поток школьных дней, что, как кленовые листья, незаметно пролетают под теплым светом фонарей и скрипом мокрых кроссовок. Они таскаются в школу вместе, рюкзаки криво болтаются на одном плече, Хикару берется за челлендж допинать камешек от самого дома до школы, но в итоге теряет его где-то на одной трети пути. После уроков они заваливаются в ближайший парк собирать материалы для беспонтового проекта по биологии. Хикару с размаху плюхается в груду золотой листвы, закапываясь в нее с ногами, Ёшики тихо улыбается, сидя рядом на корточках и крутя в пальцах покрасневший листок. Он как-то глубоко и слишком серьезно для своего возраста уходит в размышления о быстротечности времени и неминуемом увядании живой материи, как тут его осеняет. Поддавшись внезапному порыву и заручившись поддержкой лучшего друга, он переступает через свою социофобию и на следующий же день записывается в фотоклуб. … Откуда сбегает всего через пол часа, поймав ожидающего в коридоре Хикару за руку и до конца дня отказываясь вымолвить хоть бы слово. Не помогают ни уговоры, ни угрозы, ни попытки подкупить конфетами или пытка щекоткой. Ёшики молчит, с каменным лицом выдержав все пытки, и сдается лишь под самый вечер, когда Хикару накрывает паника, что тот теперь будет молчать до конца жизни. Ёшики отрывается от стола, наконец закончив с домашкой, складывает тетради и учебники обратно в рюкзак, громко закатывая глаза: — Не шелести. Давай лучше спать. Заверещать от восторга на всю комнату Хикару останавливает тихий предупреждающий шик, на который он все равно неминуемо срывается. В итоге спать они ложатся только через час, когда, набесившись, поднимают своим смехом на уши весь дом, и в них холостым залпом прилетает кухонное полотенце. Затихнув, они забираются под одно одеяло на сдвинутые друг к другу футоны. Ёшики следит за тенями на потолке, пока Хикару окольцовывает его по рукам и ногам, влажно сопя в шею. На рождественские Ёшики робко намекает отцу купить велосипед, постеснявшись просить напрямую, но тот дарит ему бестиарий, потому что ну куда тебе велик зимой. Ёшики все равно остается в восторге, ибо давно хотел и мечтал, а тут ещё сверху Хикару подогнал ему диск с только вышедшей The Last of Us, под которую они рубятся на новой плойке все каникулы. В итоге долгожданный двухколесный презент достается лишь на день рождения, как раз под сезон. Ёшики требуется целая неделя, необъятная поддержка Хикару, дюжина синяков, разбитые в кровь коленки, обтесанный локоть и профилактические пиздюли от Юки-сан с километрами пластырей, чтобы наконец научиться кататься на новом велосипеде и не заваливаться на поворотах. Сакура в самом цвету, и они перешли на последний год обучения в младшей школе, в которую гоняют теперь вдвоем наперегонки. Ёшики все ещё отстает, упираясь взглядом в спину Хикару, что мчится по тротуарам, как комета по орбите. Хмыкает тихо и лишь сильнее давит на педали, пытаясь нагнать его. Иногда Ёшики грызет черная зависть, потому что ему тоже хочется, чтобы по возвращении к себе домой, его уже ждали с распростертыми объятиями и запахом карри с кухни, где материнские ладони гладили бы его и тесно прижимали к себе, смахивая крошки с щек и лохматя челку. Чтобы его тоже били полотенчиком за проказы и детские шалости, чтобы наказывали за плохие оценки и отбирали приставку, пока все уроки не будут сделаны. Но его мама в Токио и ей нет до него никакого дела. Проходит почти три года с момента их переезда, когда Ёшики ловит себя на том, что уже практически не помнит, какие черты лица были у его матери, как звучал её голос и чем от нее пахло. Кажется, какими-то цветами. То ли белыми хризантемами или лилиями, то ли фиалками. За это время они с отцом окончательно обживают дом и вполне привыкают к их спокойному и тихому ритму сельской жизни. Это достаточно долго, но Ёшики все равно частенько лежит ничком, смотря в потолок и размышляет о том, что было бы, обменяйся они с Хикару судьбами. И тут же корит себя за такие мысли, потому что нет смысла пытаться примерить на себя чужую шкурку, которая и так и сяк будет тебе не по размеру. Да и не то, чтобы он в самом деле хотел занять место Хикару. Как оказалось, ему вполне хватало и того, что у него уже было. Потому что до Хикару вся жизнь Ёшики умещалась в две коробки и один рюкзак, а теперь для одних только подаренных им томиков манги и дисков с играми, отец вместо полок ставит в комнату шкаф с него ростом. Стены его холодной серой комнаты постепенно обрастают постерами из аниме и фильмов, полки забиваются наборами фломастеров и залитых в эпоксидку насекомых, комод полнится оставленными Хикару с совместных ночевок шмотками. И Ёшики вообще не гнушается чуть ли не жить в его футболках и полюбившемся оранжевом худи, насквозь пропитанным его запахом, в котором он предпочел бы утонуть и навсегда раствориться. В целом весь его крохотный мир вертится вокруг Хикару, как земля около солнца, что он уже просто не может представить, как бы ему жилось без того тепла в груди, которое рождается под светом Индо. Этой весной Ёшики тринадцать, и он, считай, уже подросток. Хикару тоже, только с приставкой “почти”. У Хикару во всю ломается голос, и он забавно сипит через слово, закашливаясь и срываясь то на высокий писк, то на взрослый баритон. Почему-то, несмотря на то, что Ёшики старше его на год, у него самого голос ни в какую не спешит меняться, и в росте он постепенно начинает уступать Хикару, который за месяц стабильно прибавляет по паре сантиметров, обгоняя его даже здесь. Сегодня они ночуют у Ёшики дома, решив устроить полномасштабный киномарафон. Новенький выпуклый телевизор мягко шумит в углу гостиной, на журнальном столике свалены стратегические запасы чипсов и взорванного в микроволновке карамельного попкорна. Хикару растягивается на мягком потертом диванчике, свесив голову к полу и закинув длинные спички ног на спинку, болтая ими в воздухе. Кончики клыков проглядывают в улыбке, глаза щурятся, пульт тыкается в сторону монитора, в котором он отчаянно пытается что-то разглядеть с перевернутой вверх ногами головой. — Ну всё, Ёши. Завтра выходные, никуда не надо. Будем смотреть до последнего, до утра! Ёшики хмыкает, скрестив ноги, подпирает щёку ладонью, отросшая чёлка падает на глаза: — Зачем тебе до утра? Мультфильмы же после полуночи не крутят. Хикару подмигивает, хитро щурясь, оглядывается по сторонам, будто шпион, и понижает голос до заговорщеского шёпота, приподняв к нему голову: — Конечно. Ведь после полуночи показывают фильмы для в з р о с л ы х. Ёшики смотрит на него молча, брови ползут вверх, выражение лица — чистое «и что?». Хикару пихает его пяткой, глаза блестят от предвкушения: — Ну ты понял! Мы ведь уже взрослые, нам такое можно смотреть! Тебе ведь самому интересно, что там показывают, не притворяйся, что это не так! Ёшики качает головой, но не спорит — любопытно же, пусть и стыдно признаться. Он тянется за чипсами, хрустит, бормочет: «Ладно, посмотрим», а Хикару уже листает каналы. Проведя инвентаризацию своих припасов, они приходят к обоюдному решению пополнить их в ближайшем комбини, чтобы до утра точно хватило. Через полчаса на столик к сваленным в уголок чипсам прибавляются купленные на карманные банки с газировкой, онигири с тунцом, кислые конфеты и дюжина батончиков с нугой. Ёшики предчувствует, что после такого их точно обсыпет завтра прыщами с ног до головы, но лишь устраивается поудобнее, вскрывая пачку с карамельным попкорном, не в силах отказать себе в таком удовольствии, пусть и грозящем сахарной комой. По телевизору крутят новые серии Gravity Falls — близнецы гоняются за тайнами, Хикару хохочет над шутками Стэна, предлагает пройти в инете тест “какой ты герой из мультфильма”. Ёшики выпадает вариант с Робби, Хикару — Мейбл. Они чисто из упрямства проходят ещё раз, хихикая над результатами, когда одному выпадает «Форд», а другому «Билл». Затем по рекомендациям переходят на другие тестики, от феечек Винкс до героев Марвел. Вспоминают, что вообще-то собрались здесь смотреть телек, и возвращают внимание к экрану, когда там уже во всю крутят South Park — дерзкий, грубый, с матом и черным юмором, от которого Ёшики фыркает, а Хикару ржёт, смахивая крошки с обивки. После рекламы крутят Adventure Time, а затем Удивительный мир Гамбола. Уже ночью отец Ёшики заглядывает в гостиную, в старом свитере, со спокойной улыбкой: — Не засиживайтесь, парни, утро скоро. Ёшики поднимает взгляд, чёлка падает на глаза, тихо спрашивает: — Пап, можно сегодня чуть дольше посидеть? Выходные же. Тошинори хмыкает, кивает: «Ладно, но только сделайте потише.», — и уходит наверх, заранее пожелав спокойной ночи и прошаркав тапками, оставляя их в облаке тепла и чипсов. Они смотрят ещё немного — Phineas and Ferb с их безумными изобретениями, Хикару ржёт над утконосом, Ёшики хмыкает, жуя онигири. Наконец время переваливает за полночь, и начинается… взрослое кино. Пролистав с десяток каналов, они останавливают свой выбор на криминальной драме, клишированной до зубного скрежета: альфы с длинными клыками и татуировками дерутся за территорию, хрупкие омеги вьются вокруг, чаще всего становясь причиной конфликта, делёжка, измены, стычки, перестрелки, много крови — ножи сверкают, кулаки хрустят, — и постельных сцен, без цензуры, с рычанием, феромонами на экране, что будто бьют в нос. Хикару сидит притихший, глаза огромные, щёки горят, как помидоры, он ёрзает на месте, пальцы теребят шнурки от шорт, дыхание учащённое. Ёшики же откровенно засыпает, съехав на подлокотник дивана, голова клюёт, веки тяжёлые, он бормочет: «Это… скучно», — и почти отрубается. Ему чудится, что к привычному апельсиновому запаху в воздухе примешивается что-то приторно-сладкое, как подгоревшая карамель. На рекламной паузе Хикару вскакивает, цепляясь за низкий столик, голос дрожит: «Я в туалет!» — и улетает с подозрительной скоростью в глубину дома, хлопнув дверью. Ёшики сонно моргает, честно пытаясь его вначале дождаться, но, взглянув на часы, все же решает продолжить их челлендж как-нибудь в другой раз. Экран телевизора гаснет с шипеним, недоеденные чипсы складываются в миску, крошки смахиваются с дивана, пальцы лениво скользят по ткани. Он смотрит на пустой экран, хмыкает: «Взрослые фильмы… фигня», — и плюхается обратно в гору подушек, обмотавшись пледом, засыпая до того, как Хикару успевает вернуться.

***

Ёшики почему-то кажется, что с того вечера что-то меняется. Тишина между ними становится другой, более плотной и ощутимой, сам Хикару словно смотрит на него немного иначе. Ёшики не до конца понимает, что у них случилось, а ещё хорошие это перемены или плохие, лишь молча наблюдает за тем, как тот медленно крадется к нему по татами из засады, пока сам Ёшики притворяется, типо он усердно делает домашку и не замечает его стелса. Он сидит за низким столиком в просторной комнате Индо, голова опущена, темная челка падает, закрывая глаза. Он плавно заправляет её за ухо и вовремя подгадывает момент прямо перед рывком, чтобы откинуться назад, уворачиваясь. Хикару с плотоядным оскалом на лице пролетает в считанных сантиметрах и ловит в руки вместо него воздух. Ёшики вскакивает на ноги, и тут же начинается бодрый забег по дому, потому что не дай бог попасться в лапы Хикару, пусть Ёшики и научился профессионально выворачиваться из его хватки на раз-два. Задыхаясь от смеха и визгов, они несутся через комнаты, створки сёдзи хлопают, госпожа Юки кричит через весь дом, чтобы они не бегали, нагретый солнцем паркет сменяется мягкой травой сада, а та на плитку у порожка генкана. В итоге Хикару настигает его у себя же в комнате, когда они завершают полный оборот вокруг дома, и все как всегда, потому что Ёшики ни разу не пытался убежать от него всерьез. Горизонт заваливается на бок, и его вжимают в татами, только на этот раз с каким-то особым усилием, будто Хикару сегодня охотился на него по-настоящему. Не поднимаясь с пола, они пытаются спаринговаться, хотя это больше тянет на вялую возьню, разбавленную смешками и перекатываниями друг на друга. В один момент Хикару вдруг обмякает под Ёшики, закосив под жмурика и для убедительности вываливает на бок язык. Ёшики усмехается, склонившись над ним ниже, заглядывает в закатившиеся глаза и тыкает в щеку, прислушавшись к его дыханию, которое тот задержал. Хикару словно специально выжидает подходящий момент, когда Ёшики полностью навалится на него и прижмется практически вплотную, потому что в следующее мгновение руки Хикару смыкаются за его спиной в замок, и все, Ёшики в ловушке, а язык размашисто проходится по его щеке. Он брезгливо верещит и дергается, вырывается не то, чтобы в полную силу, но почему-то выходит так, что они сплетаются ещё больше, запутавшись в ногах. Хикару продолжает изводить его, на какой-то уж совсем акулий манер пожевывая чужую щеку, а Ёшики лишь блеет обреченно, скривив моську и вяло трепыхаясь в его захвате. Вдоволь поточив об него зубы, Хикару наконец бросает слюнявить ему лицо, щурится пакостно и склоняет голову ниже. Он тыкается носом в теплую шею, с шумом втягивая воздух, будто пытаясь что-то там вынюхать. Ладони его сжимаются и разжимаются, опустившись с выпирающих лопаток Ёшики на поясницу, мнут костлявые бока на кошачий манер, едва ощутимо выпуская когти. Ёшики тоже притихает, распластавшись на нем и перестав вырываться. Дергает подбородком, расслабляясь под горячим дыханием и вдруг всем телом чувствует прорывающуюся вибрацию из чужой груди. До него запоздало доходит, что это урчание. — Ты чего?… — спрашивает он почему-то шепотом, скользнув ладонями под его плечи. — Не знаю. Оно само. — Честно признается Хикару, моргнув и завибрировав еще громче. — И это т-тоже само?.. — вздрагивает Ёшики, стоит горячему языку влажно скользнуть по его шее. Хикару вместо ответа уркает, жмет его вплотную к себе и закапывается носом в его горло, часто и глубоко вдыхая. От чего-то у Ёшики сердце не на месте, и он сам сжимает Хикару в ладонях, неловко скользит лицом вбок и тоже пытается принюхаться к чужой шее. Пахнет пережженый сахаром и красными апельсинами. — Ты вкусный, — бормочет Хикару, медленно моргая и закусив губу. — От меня ничем не пахнет. — отрицает Ёшики, смущенно отведя взгляд. — Пахнет. Просто очень тихо. — убеждает его Хикару, и он практически верит. Он тоже пробует проурчать в ответ, но у него по горлу скатывается лишь непонятный глухой звук, от которого Хикару вздрагивает и замирает под ним. Смотрит широко раскрытыми глазами и вдруг усмехается, сделав рывок. Комната идет кругом, и Ёшики тихо охает, приземлившись лопатками на мягкий футон. Хикару подминает его под себя, переплетаясь в ногах, безостановочно урчит и рокочет, снова ныкнувшись носом ему в шею. Ёшики запрокидывает голову назад, доверчиво открывая горло и машинально разводит коленки в стороны, подпуская ближе. Они тихо влипают друг в друга, Хикару обтирается покрасневшими щеками о его челюсть, размазывая свой загустевший запах. У Ёшики покалывает и зудит в подушечках пальцев, сердце трясется в груди от этой близости, которая почему-то отличается от той, что была между ними раньше. Он снова пытается проучать в ответ, и снова получается лишь какой-то тихий писк, от которого Хикару вжимает его в футон сильнее и стискивает крепче, потеревшись в бедрах. Язык скользит по тонкой шее, задерживаясь на том месте, где поставлены рядом друг с другом две родинки. Дыхание спирает, и Ёшики тихо зовет его по имени, не до конца понимая, зачем. Хикару откликается ему и тоже открывает шею, в которую Ёшики с радостью закапывается, вдыхая и неловко пробует лизнуть кожу. Тот хихикает, как от щекотки, топит ладонь в темных волосах, и урчит так громко, что у Ёшики дрожит в груди и немеет в деснах. Голова его ватная, мягкая как зефир, и он весь обтерт и насквозь пропитан приторной сладостью подгоревшего сахара с фруктовой мякотью. Тонкие веточки его запястий смыкаются за спиной, теплая карамель разливается по всему телу, и он дышит-дышит-дышит, на дни, на недели вперед, пытаясь раствориться в этих нотах, словно кто-то может отнять у него его Хикару. По гортани снова стекает тихий звук, ноги скользят по футону, разьезжаясь в стороны. — Ёши… Он поднимает осоловелый взгляд, встретившись с точно таким же напротив. Сердце ёкает и сбивается с ритма. Собственный голос кажется чужим, незнакомым: — …Кару. Они мягко жмутся лбами друг к другу, частое влажное дыхание смешивается, лица горят, в груди пожар. Хикару тихо всхлипывает и почему-то Ёшики тоже хочется плакать, только от того, как ему хорошо сейчас. От этого искристого, пронзительно-острого счастья, нежности, привязанности и чего-то ещё, что он чувствует сам, и что улавливает в чужом взгляде и запахе, но никак не может выразить словами. Ёшики вдруг становится как никогда обидно, что у него всё ещё нет собственного шлейфа, под которым он мог бы укрыть Хикару, обтереть собой с ног до головы, обозначить на нем как-то свое присутствие. Хикару вдруг тянет его за волосы, вынуждая открыть горло нараспашку. Потолок плывет перед глазами, Хикару ведет носом от подключичной ямки вдоль пульсирующей артерии, Ёшики крупно сглатывает, замерев в неясном ожидании, словно вот-вот случится нечто особенное. Сердце его не на месте, взволнованно скачет где-то в животе, смутно и едва ли осознанно стягивая внизу. Острые кончики клыков касаются его кожи, словно приметившись, язык лижет по обозначенному местечку, и Хикару, наконец, надкусывает его шею, как яблоко. У Ёшики моментально сводит дыхание, и на мгновение аж темнеет перед глазами. Это не больно, потому что Хикару даже не пытается укусить его всерьез, по-настоящему, лишь чешет об его шею зубы, гортанно урча и едва ли царапая. Но даже этого с лихвой хватает, чтобы у Ёшики в голове больше не осталось ни одной мысли, только чувства, одни лишь чувства, и их так много, что он столько за всю свою короткую жизнь не испытывал. Он не в силах выразить это словами, даже не знает, успели ли придумать такие, что смогут все это описать, а от того лишь давит ладошками на чужие лопатки, вжимая Хикару в себя плотнее, желая лишь раствориться в нем, врасти корнями. В животе у Хикару вибрирует, и он ерзает на Ёшики, потеревшись об него бедрами и выпустив обслюнявленную шею изо рта: — Есть хочу. — Я тоже. — Пошли? — Погоди. Ещё чуть-чуть. Ёшики разморило так сильно, что ему кажется, будто его тело вот-вот растечется по футону тепленьким киселем. Сердце трепыхается в груди, сам он не до конца понимает, что это сейчас было. Знает лишь, что ему очень-очень хорошо по причине того, что он держит Хикару в своих руках, а тот окутывает его своим густым шлейфом из запахов, как теплым покрывалом, сладким и плотным, из-под которого совсем не хочется выбираться. Хикару возится на нем, кажется уже всерьез вознамерившись заточить Ёшики в качестве перекуса. Тот все же шевелится, скидывая его с себя на бок, тут же тянется за ним следом, словно приклеенный. Гладит Хикару по щекам, глупо улыбаясь, и тот зеркалит его жесты и выражение. Улыбка у него тоже получается ужасно глупая и счастливая. Как по заказу, госпожа Индо зовет на ужин. Хикару вскакивает первым, собираясь объявить загон до кухни на перегонки, но у него после их незамысловатой возни коленки подкашиваются, и он вешается на поднявшегося следом Ёшики, которого тоже ноги едва держат. На кухню они кое-как доползают на задних лапках, плюхнувшись за обеденный стол и все еще не отлипая друг от друга. Госпожа Индо поворачивается к ним от кухонного гарнитура и ахает, выронив из рук палочки. Они сидят покрасневшие и растрепанные, вжавшись друг в друга, Хикару обтирается о Ёшики щекой, перебираясь к нему на колени и уже присматриваясь, куда еще можно его укусить, пока тот замирает, напрягшись под чужим шокированным взглядом. В итоге Хикару почему-то наказывают и отправляют стоять на коленях у стены, а Ёшики, вручив комплект чистой и пахнущей стиральном порошком одежды, отправляют немедленно отмываться в ванну. Он не совсем понимает, что именно не так, хотя смутно догадывается, и от этого в животе у него разливается кислое чувство вины. Как будто они правда сделали что-то плохое. Он трет с мылом покрасневшие плечи, сидя под лейкой душа, и с какой-то горечью смывает с себя чужой запах и следы от прикосновений. Обтираясь полотенцем, долго пытается принюхиваться к своим запястьям, но все равно ничего не слышит. Что бы там Хикару не почудилось — у него почему-то все так же нет своего запаха, и он все равно остается прозрачным и бесцветным. Когда он возвращается на кухню, все семейство Индо уже в сборе. Хикару радостно уркает, обернувшись к нему, стоит Ёшики зайти, на что госпожа Индо шикает, и Хикару понуро отворачивается обратно к стене, поджав ей лоб. За стол перед его родителями Ёшики садится с таким сильным страхом, что коленки дрожат, а в животе больно скручивает. Он низко опускает голову, теребя подол цветастой футболки, и шелестит вполголоса, глотая горечь и чувство вины. Все же, из них двоих именно он альфа, а значит и ему за все нужно отвечать: — П-простите. Мы… это я виноват. Хикару от такого заявления аж давится на выдохе, но под убийственным взглядом Юки-сан закрывает варежку до того, как успевает возразить и отворачивается обратно. Первым голос подает Кохей-сан: — Ёшики, а за что ты извиняешься? Сердце ухает и тяжело падает на дно живота, Ёшики боится даже вдохнуть слишком громко, а от нервов и страха он снова начинает заикаться: — Н-ну... я… мы… нам в-ведь так… нельзя д-да..? — Почему нельзя? От добродушного тона Ёшики теряется на месте и неуверенно поднимает на родителей Хикару глаза. Ладони тянут подол футболки вниз почти до самых коленей. — П-потому что… мы р-разные? Хикару фыркает, но права голоса на этом импровизированном собрании ему никто не давал, а от того он отмалчивается, хотя по громкому сопению слышно, что ему есть что сказать. — Разные, — кивает Индо-сан, потирая щетину на подбородке, — но это не значит, что вы сделали что-то плохое. — Но… тогда почему..? — враз смелеет Ёшики, выкупив наконец, что никто его ругать или отчитывать не собирается, и что в целом ситуация имеет какой-то странный подтекст, который он все никак не может разобрать, — Почему тогда Хикару наказали? — Потому что ему не будет лишним успокоиться, — отвечает Юки-сан, на что Хикару тут же взвинчивается. — Ну мам! Так не честно! Я ведь уже успокоился, правда! И вообще, я достаточно взрослый, чтобы вы перестали так со мной обращаться! Индо-сан низко смеется, и у Ёшики враз расслабляются угловатые плечи. Ладони разжимают смятую футболку. — Иди к нам, сынок. Хикару дважды повторять не нужно, и уже через мгновение он плюхается Ёшики под бок, сложив руки на груди и насупившись. Коленка его под столом моментально находит коленку Ёшики. Кохей, опершись локтем о стол, глядит на них с тихой улыбкой. — Ну что — тогда поговорим спокойно, как взрослые люди, да? Хикару фыркает, но кивает одобрительно, ёрзает рядом с Ёшики, будто предлагая ему свою поддержку. Юки-сан мягко поправляет передник и садится напротив, глядя то на одного, то на другого. — Вы ведь не сделали ничего ужасного, — начинает она спокойно, — но то, как вы себя вели, может быть неправильно понято другими. — Почему?.. — тихо спрашивает Ёшики, поджимая пальцы. — Потому что вы сейчас меняетесь, — объясняет Кохей-сан. — Особенно ты, Хикару. У тебя уже обостряются первые признаки. Хикару настораживается: — Какие ещё признаки? — Запах, — отвечает Юки-сан просто. — И то, как ты чувствуешь других. Это… как сказать… сигналы тела. Оно учится говорить за тебя. Ёшики нахмуривается, пытаясь подобрать формулировку: — А если… урчание?.. — Тоже, — усмехается Индо-сан. — Урчание, запах, прикосновения — всё это часть одной большой системы. Когда вы взрослеете, тело начинает откликаться сильнее. Хикару уже на пороге этого, а ты, Ёшики, ещё нет. Юки-сан продолжает мягко, будто рассказывает сказку: — И пока вы оба не повзрослеете, ваше тело может путать игру и что-то другое. Поэтому лучше быть аккуратнее. Когда ты чувствуешь, что тебе приятно или тепло от кого-то, это не всегда повод подползать ближе. Иногда достаточно просто посидеть рядом. Хикару неловко мнётся, отводит глаза: — Но я не хотел ничего плохого. — Мы знаем, — улыбается Кохей-сан. — Просто ты почувствовал, что тебе хорошо рядом с Ёшики, и твоё тело захотело ещё. Это естественно. Но есть граница между тем, чтобы быть близким, и тем, чтобы… запутаться в этом. — И на людях, особенно в школе, так лучше не делать, — мягко добавляет Юки-сан, кивая в сторону двери. — Не все смогут вас правильно понять. Они могут подумать, что вы дерётесь или… — она делает паузу, глядя на сына, — делаете что-то взрослое. Ёшики будто кипятком в лицо брызгают, лицо густо краснеет до корней волос, глаза его расширяются, а сердце шарахается о стенку ребер. — Н-н-нет, м-мы не!.. — Конечно, не, — сразу успокаивает его Юки-сан, — но другим не объяснишь. Хикару, правда, почему-то не спешит отпираться, лишь смотрит молча на родителей, потом на Ёшики. — А когда мы повзрослеем, то нам… Можно будет вот так?... Сколько нужно подождать? — Когда тело само подскажет, — спокойно отвечает отец. — Ты почувствуешь — и поймёшь без слов. Но до этого не стоит играть с тем, чего не понимаешь. Ёшики медленно моргает, глядя перед собой. Уши горят, сердце стучит часто-часто, и он не понимает, почему Хикару так собран и спокоен, когда сам Ёшики хочет провалиться на месте от неловкости. Юки-сан кивает, её голос становится чуть строже: — Ты можешь чувствовать, как тебя тянет к Ёшики, но не должен на нём виснуть без спроса, и тем более кусать. А ты, Ёшики, можешь обнимать Хикару, но если тебе не по себе — нужно говорить об этом. Не молчать. Мальчишки кивают почти синхронно, плечом к плечу, как всегда. Хикару не выдерживает и тихо бормочет: — Но я всё равно хочу, чтобы он был ближе. Индо-сан смеётся, потирая шею и самую малость неловко отводя взгляд: — Вот когда ещё немного подрастешь — сможешь стать с ним ближе, если вы оба этого захотите. А пока достаточно того, чтобы просто быть близкими друзьями. Договорились? Они угукают синхронно, и Хикару довольно улыбается, подталкивая Ёшики плечом, пока тот медленно и незаметно пытается стечь по стульчику сразу под под стол, чтобы переварить там все, что они обсудили, и что осталось не озвученным, но явно читающимся между слов. Юки-сан поднимается, облегчённо выдыхая: — Ну что, мои зверята, давайте есть. И без игр за столом. — Даже маленьких? — уточняет Хикару, хитро косясь на Ёшики. — Даже маленьких, — хором отвечают родители.

***

После ужина Хикару первым вскакивает из-за стола, ловко смахивая упавшие остатки риса. — Я провожу Ёши! — заявляет он, уже на ходу запрыгивая в обувь, надеясь, что маман не вспомнит про посуду. Юки-сан с усталой улыбкой только вздыхает, но спорить не пытается. — Только не беги, — напоминает она. Хикару уже натягивает на ходу второй кроссовок, прыгая на одной ноге у входа. Ёшики выходит следом, натягивая поверх одолженной футболки оранжевое худи, и вдруг чувствует, как на плечо ложится тяжёлая, но тёплая ладонь. Он поднимает взгляд — над ним стоит Кохей-сан. Лицо его спокойное, глаза немного усталые, но добрые. Ёшики тихо спрашивает, не отводя взгляда: — Вы… расскажете моему отцу? Кохей чуть качает головой, не торопясь с ответом. Потом приседает перед ним на корточки, так что они оказываются почти на одном уровне, и говорит негромко, словно доверяет секрет: — А давай это пока останется между нами. Сам ему расскажешь, когда посчитаешь нужным. Ёшики кивает, чувствуя, как откуда-то изнутри поднимается благодарность — не столько за саму «тайну», сколько за то, что с ним правда говорят… по-взрослому. Без снисхождения. Кохей-сан треплет его по голове широкой ладонью, взлохмачивая мягкие волосы. — Иди уже, а то этот шальной совсем тебя заждался. У входа действительно доносится нетерпеливое: — Ёши-и! Чего ты там копаешься, мы же договорились, что я провожу! Они с Хикару вываливаются наружу — в вечер, тёплый, влажный, пахнущий травой и рисовыми полями. Над головой звенят цикады, вдалеке тянет дымом костров. Воздух густой, как мед. Поначалу идут молча, шаркают по гравию вдоль ограды. Под подошвами тихо хрустят камешки. В груди у обоих — странное, вязкое ощущение, будто от стыда и облегчения сразу. Первым не выдерживает Хикару: — Ну вот, — бурчит, — опять эти взрослые. Всё им нужно объяснять… то нельзя, это «рано», повзрослей там, подожди ещё пару лет тут. Бесит. Ёшики опускает голову, подпинывая носком камешек: — Они, наверное, правы. — Да ну, — фыркает Хикару. — Сразу «инстинкты», «запахи»… будто мы какие-то животные. — Ну, мы же… вроде как, — осторожно напоминает Ёшики. Хикару хмурится, но через пару шагов усмехается. — А ты хоть что-нибудь понял? Ёшики качает головой, но невыразительно, не хотя врать ему в открытую: — Почти. Просто… что мы ещё маленькие. И что потом всё станет… сильнее. Хикару задумывается, смотрит куда-то в сторону — в темнеющее небо, где между ветвями светится бледная луна. — А если не захочу, чтоб сильнее? — спрашивает он вполголоса. Ёшики не знает, что ответить. Он только смотрит на него косо, из-под ресниц, и тихо говорит: — Тогда, может, просто… не спеши взрослеть. Хикару моргает, как будто не ожидал от него таких слов. Потом вздыхает, и в уголках губ появляется немного усталая улыбка. — Ладно. Только и ты тогда не спеши, ага? Пообещай мне. Ёшики кивает. — И ты пообещай тоже. — Обещаю. — И я. Цикады трещат так громко, будто их вечер не закончится никогда.