Полуденный зной

После школы они ныряют под дождливое серое небо, накрывшись одним зонтиком. Собрав всю волю и силы в кулачки, пробираются своим ходом через непогоду, но не в сторону дома, а кое-куда в другое место, потому что у них есть цель, великая и безумно важная. С рюкзаками на плечах, в слегка примятых рубашках и подмокших кедах, они доползают до небольшого магазинчика в двух кварталах от школы. Колокольчик над дверью приветливо звякает. Ярким сгустком энергии Хикару вваливается внутрь, на ходу складывая цветастый зонтик в подставку у входа. Губы растягиваются в предвкушающем оскале, глаза горят, ноги уже задают курс к нужному стеллажу. Ёшики проскальзывает следом, смахнув увлажнившуюся челку на бок, руки опускаются в карманы брюк, плечи сгорблены, взгляд в пол. Внутри магазин тесный, но уютный: полки до потолка заставлены мангой, запах свежей бумаги и чернил, старый вентилятор гудит в углу, продавец вяло кивает, подпирая подбородок ладонью, едва ли не засыпая. Хикару сразу летит к стойке с новинками, хватает свежий выпуск Weekly Shonen Jump, листает с горящими глазами: — Ёши, смотри, новый One Piece! Луффи опять всех уделал, я ж говорил, он — король пиратов, без шансов! — машет журналом, чуть не роняя соседние томики. — Тут ещё Naruto подтянулся, бой с Мадарой, блин, это ж эпик! Ты читал? Ёшики хмыкает, тянется к другой полке, где потемнее обложки, потяжелее истории. Его пальцы скользят по корешкам, вытаскивает Berserk — увесистый томик, явно не для их возраста, с Гатсом на обложке, мрачный, с мечом больше его самого. — One Piece прикольный, но… — он пожимает плечами, голос тихий, едва шелестит, — мне больше такое. Гатс не просто бьёт всех, он… ну, страдает, но идёт дальше. Это… честно. Хикару закатывает глаза, но ухмыляется, тычет его локтем: — Ёши, ты прям гот, ей-богу! Тебе бы в подвале свечи жечь и стихи про тьму писать! — хохочет, но тянется к полке рядом, хватает Haikyuu!! — Вот, это моё! Волейбол, драйв, Хината мелкий, но рвёт всех, прям как я на физре! Не то что твои дарк-драмы, где все умирают! Ёшики слабо улыбается, листая Berserk, но взгляд цепляется за другой томик — Natsume’s Book of Friends, спокойный, с котом на обложке, про одиночество и духов. Он берёт его, садится на корточки у полки, листает: манга оказывается тихой историей про жизнь в большом доме, когда все рядом, но ты один. Хикару пружинкой садится около него, с Haikyuu!! в руках, тычет пальцем в страницу: — Смотри, Хината прыгнул, как бог! Ёши, давай на физре попробуем так повторить? — глаза горят, он уже встаёт, изображая подачу, чуть не сшибая стойку. — А твои духи-коты? Это ж скукота, небось, сидят, чай пьют с призраками! Ёшики качает головой, легонько стукнув его по лбу корешком томика, но смеётся — тихо, почти неслышно, но искренне: — Не скукота. Там… про то, как быть не таким, как все. Но всё равно… найти друга. Хикару замирает, смотрит на него, потом улыбается шире, клычки блеснули: — Ну, как мы, да? — подмигивает, тянет Ёшики за рукав. — Айда, купим по томику, а то я голодный, как после боя! Ёшики кивает, поколебавшись пару мгновений, прежде чем выбрать одну из двух приглянувшихся манг. Хикару хватает One Piece, и они, шурша мелочью в карманах, расплачиваются у стойки, хихикая и толкаясь локтями. После манга-магазина они марш-броском летят до местного торгового центра — скромного по меркам Токио, двухэтажного, с потёртым линолеумом и перегоревшими вывесками, но Ёшики искренне считает, так даже лучше: не сильно многолюдно, запахи фастфуда, дешёвого парфюма и пластика смешиваются в воздухе, а гул голосов приглушён, не давит на уши. Хикару, как всегда, впереди — энергия бьёт через край, он чуть ли не подпрыгивает, размахивая пакетом с томиком “Ёши, прикинь, тут автоматы обновили! Сегодня мы точно не уйдем с пустыми руками!” Ёшики блеклой тенью плетётся позади, чёлка лезет в глаза, взгляд в пол, но уголки губ чуть дрожат от улыбки — Хикару такой… Хикару. Они ныряют в тесный угол отдела с игровыми автоматами. Яркие лампочки жизнерадостно мигают, клешни жужжат, звенят монетки. Хикару сразу налетает на автомат с соломенными шляпами, шуршит мелочью, глаза горят, как у героя перед битвой: “Ща-ща-ща, Ёши, я достану! Смотри, как профи работает!” Он дергает рычаг, клешня гудит, опускается, цепляет плюшевого Луффи за шляпу… и роняет. Попытка номер два заканчивается тем же. А за ней идет три, а потом четыре. Хикару орёт от натуги на очередном неуте: “Да ну, опять?!” — но упорства ему не занимать, и он пробует ещё раз, потом ещё, монеты звякают, клешня дразнит, Луффи падает мимо. Наконец, он сдаётся, театрально падает на колени, как герой манги, проигравший эпичный бой, кулаки к небу, голос трагический: — О, боги автоматов, за чтооо?! Ёшики хмыкает, качает головой, но подходит к автомату, засовывает свою монетку — движения спокойные, почти ленивые, глаза прищурены, как у снайпера. Клешня гудит, опускается, цепляет Луффи за руку — и, через минуту, игрушка падает в лоток с глухим “пум”. Ёшики молча поднимает плюшевого пирата, протягивает Хикару, треплет его по светлой голове — волосы мягкие, пахнут шампунем и ветром, — и фыркает: “Хватит тут полы протирать. Пошли в кафетерий, картошкой фри затаримся.” Хикару смотрит на него большими глазами, не веря, челюсть отвисла, Луффи прижат к груди: “Ёши… ты… как?! Это ж магия!” — он вскакивает, тычет пальцем, глаза блестят, как у ребёнка, увидевшего суперсилу. — “Ты… ты Саске! Точно, Саске! Скрытые способности, холодный взгляд, всё как в Naruto!” — и хохочет, прыгая вокруг, пока они идут к кафетерию — маленькому уголку с пластиковыми столами, запахом жареной картошки и шипящей газировкой. Они берут самое большое ведро фри, две колы, плюхаются у окна, за которым серый асфальт блестит от недавнего дождя. Хикару, жуя картошку, продолжает дразнить: “Эй, Саске, покажи ещё шаринган! Как ты клешню наколдовал, а?” Ёшики красноречиво закатывает глаза, но не злится — сил нет даже на показательное фырканье, — просто тянет картошку, улыбается в стакан с колой, тепло в груди разливается вместе с газировкой по горлу. Хикару болтает без умолку, называя его “Саске-кун” до конца дня, а Ёшики только хмыкает, но в глубине души… ему нравится, что Хикару так сияет рядом. Остаток карманных, накопленных с таким трудом, они решают слить сразу и до конца, чтобы не заканчивать приключение так быстро. Недолго думая, после кафитерия принимают решение завалиться в местный кинотеатр — он в том же ТЦ, на втором этаже, с потёртым ковролином и запахом попкорна, пропитавшим всё вокруг. В фойе мигают афиши, стойка с билетами гудит вентилятором, а кассирша с усталым взглядом жуёт жвачку. Они долго выбирают фильм, стоя перед расписанием: один — Iron Man 3 — идёт только через час, и Хикару морщится: “Час ждать? Да я сдохну от скуки!” Другой — Monsters University — вызывает у него театральный стон: “Детский мультик! Это для первоклашек, Ёши, мы ж взрослые, никакого Диснея!” Ёшики хмыкает, с умным видом поправляя, что это ващет PIXAR. Чёлка лезет в глаза, он разглядывает афиши, взгляд цепляется за Insidious: Chapter 2 — ужастик с мрачной обложкой: тёмный дом, призрачные силуэты, обещание жути. Хикару все же тянет его к Iron Man 3: “Тони Старк, Ёши! Взрывы, костюмы, круто! Ну ниче, что придется ждать, оно все равно того стоит!” — но тут его глаза загораются, как фонари: под Insidious прилеплена яркая крупная подпись “3D”. — АААА! Сине-красные очки, прикинь, как вживую! Это ж эпик! — Он подпрыгивает, тянет Ёшики за рукав рубашки, упрашивая его так, как будто тот может не согласиться — 3D звучит заманчиво, да и Хикару так сияет, что отказать невозможно. Они берут билеты, получают картонные очки — Хикару тут же напяливает свои, клычки блестят в ухмылке — и заваливаются в наполовину заполненный зал, пахнущий попкорном и пластиком. Плюхаются в центре, Хикару наваливается на Ёшики сбоку, рука на подлокотнике, очки поправляет с важным видом, пока идёт вступительная реклама — газировка шипит на экране, машины мчат, титры мелькают. Фильм начинается: мрачная завязка, скрипящие двери, тени в доме, шёпоты, что ползут по коже. Напряжение растёт медленно, как дым, — призраки мелькают в 3D, вылезая из экрана, музыка режет нервы. Ёшики косится на Хикару — того трясёт, глаза под очками круглые, пальцы вцепились в подлокотники, будто он реально в этом доме, где лампы мигают, а тени шепчут. — Боишься? — тихо спрашивает Ёшики, со смешком, уголки губ дрожат, он сам напряжён, но виду не подаёт. Хикару пихает его локтем, шипит, но голос дрожит: “Ничерта я не боюсь! Это ж кино, Ёши, фигня!” — поправляет очки, но пальцы его выдают. На первом же скримере — резкий вопль, призрак выскакивает прямо в лицо, 3D бьёт по глазам, — Хикару взвизгивает на весь зал в голос, пронзительно, как девчонка, и прячет лицо в колени Ёшики, очки съезжают на нос, руки вцепились в его рубашку. Ёшики смотрит на него большими глазами, ошарашенный, потом хмыкает, но сердце колотится — жутко, но Хикару такой… милый в своей панике. Сеанс продолжается, скримеры бьют чаще, тени лезут с экрана, Хикару скулит, зарывается глубже, Ёшики шепчет: “Ладно, хватит,” — и без сожалений уводит его из зала, держа за руку, пока тот тащится, бормоча: “Больше никогда… 3D — отстой, постеры врут…” Они выходят в фойе, Хикару всё ещё ноет, но уже смеётся, тычет Ёшики в бок: “Ты ведь тоже наложил в штаны от страха, да? Я видел, как ты дёрнулся, Саске, не ври!” — а Ёшики только улыбается, отмалчиваясь.

***

Ёшики сидит на полу в своей комнате, прижавшись костлявой спиной к кровати, ноги поджаты к груди, томик Berserk лежит на коленях, страницы чуть помяты от пальцев. Комната тесная, с запахом книг и привычной горечи, что за годы так и не выветрилась до конца. На кровати растянулся Хикару, болтая ногами в воздухе. Он листает только что купленный выпуск манги, глаза блестят, хмыкает над эпичной сценой и вдруг выдаёт, не отрываясь от разворота страниц: — Ёши, а давай как-нибудь рванём в Токио? Ёшики откладывает томик на колени, поднимает на него взгляд — в лице читается чистое «схуяли?». Голос выходит тихий, с лёгкой насмешкой: — На кой тебе понадобилось в Токио? Хикару качает головой, перелистывает страницу, губы растягиваются в ухмылке, но в голосе сквозит раздражение: — Скучно тут, в деревне. Все обо всём знают, пристают постоянно: «О, Индо-кун, как поживаешь, как матушка?» «Индо-кун, у вас вчера до поздна горел свет, что-то случилось?» «Индо-кун, слышала, у тебя с учёбой не очень? А вот мой сын…» — он передразнивает высокий голос соседки, машет руками, чуть не роняя мангу. — Надоело! Лезут и лезут, как комары на голую ляжку! В Токио наверняка не так, скажи же? Ёшики молчит, смотрит перед собой, взгляд пустеет, томик медленно сползает с колен на пол. По горлу скатывается густая едкая горечь: шумные улицы, толпы, что текут рекой, небоскрёбы, давящие на плечи, и одиночество, что было острее, чем когда-либо. Он отвечает тихо, едва слышно, голос дрожит на краю: — В Токио… по-другому, да. Там всем… всё равно на тебя. Хикару замирает, страница застывает в пальцах, он приподнимается на локтях, смотрит с удивлением: — Ну вот, об этом я и говорю! Никто не лезет, живи как хочешь! Ёшики вплотную поджимает колени к груди, руки обхватывают их крепче, чёлка падает на глаза, скрывая взгляд, голос становится ещё тише, едва различимым: — …Ты там словно призрак. Никто тебя не видит, не обращает внимания, как будто… тебя вовсе не существует. Хикару ойкает, садится рывком, ноги сползают с кровати, манга падает на покрывало. Он смотрит на Ёшики, глаза круглые, цитрусовый шлейф вокруг него вспыхивает лёгкой нотой тревоги. Ёшики продолжает, голос срывается, горький, как воздух в его комнате: — Всем всё равно на тебя. Поэтому да, в Токио по-другому всё. Никто не спросит, как дела, не станет лезть или докапываться, но и… не заметит, если ты пропадёшь. Идёшь по улице, а вокруг — лица, лица, лица, и ни одно не смотрит на тебя. Дома, стены, шум, но ты один... Всегда один. Хикару хмурится, клычки исчезают, он сползает с кровати, садится рядом на пол, плечом к плечу, тёплый, пахнущий как праздничный вечер. Молчание висит, только их запахи мешаются — горечь и сладость, как чай с конфетами. Наконец, он говорит, голос мягкий, неуверенный: — Ёши, ну ты же не один был там, да? У тебя… семья, друзья какие-то? Ёшики качает головой, смотрит в пол, пальцы комкают край рубашки: — Семья… мама с сестрой всегда сидела. Отец — все время на работе. Друзей… не было. Один раз… меня случайно закрыли в кабинете, и никто не заметил. Ни сенсей, ни одноклассники. Только отец, когда вернулся ночью с работы, спохватился, что меня ещё нет. Хикару молчит, потом пихает его локтем — легко, но с теплом: — Ну, тут-то я тебя замечу, Саске! — ухмыляется, но глаза серьёзные. — Даже если в Токио рванём, я не дам тебе быть призраком, понял? Будем вместе носиться по Акихабаре, мангу скупать, в аркадах орать! И никто про тебя больше не забудет! Ёшики хмыкает, уголки губ дрожат, улыбка пробивается сквозь горечь, он поднимает взгляд, смотрит на Хикару — тот сияет, как всегда, клычки блестят, запах его окутывает теплым шлейфом, греет, как солнце. — Ты… странный, Хикару, — бормочет он, тепло в груди разливается, как горячий чай. — Ладно… может, и рванём. Но не сейчас. — То-то же! — Хикару мягко хлопает его по плечу и валится обратно на кровать. — Не раскисай, Ёши. Хочешь, я, ну… — он запинается, скомкав плед в ладонях. Прикусывает изнутри щеку и отводит взгляд в сторону: — …поурчу для тебя? Ёшики поднимает на него глаза, моргнув. За ребрами липко и сладко плюхается, он робко кивает и заползает к нему на простыни. Матрас мягко скрипит, Хикару тут же радостно уркает, потянув его на себя за плечи. Комната плывет, тело с шорохом школьной формы опускается на лопатки. Хикару подминает Ёшики под себя, растягиваясь на нем, ерзает, как кот на нагретом месте, опускает подбородок в подключичную ямку, выдохнув в лицо. Ёшики косится на него, откинув назад голову, руки медленно поднимаются, несмело проводят по чужой спине. Хикару тут же запускает свою внутреннюю урчалку, прогнувшись навстречу, тянется за тактилкой и дышит тепло, вжавшись носом в чужую шею. Ёшики смотрит в потолок, а затем и вовсе закрывает глаза. Руки его скользят кругами по спине, постепенно смелея, чешут короткими ногтями по лопаткам и вдоль позвонков сквозь ткань белой рубашки, опускаясь к пояснице. Хикару урчит, и вибрация эта отдает в грудь, резонирует с биением сердца, что Ёшики кажется, словно оно у него дрожит. Ладони проскальзывают под одежду, неглубоко, задерживаются на боках, просто гладят и обводят кожу, теплую и мягкую, гладкую как шелк. Ему хочется раствориться в этом мгновении, друг в друге, срастись, влипнуть намертво, так, чтоб потом не расклеить, пустить в него корни, как дерево. Лишь бы этот момент длился вечно, это тихое и хрупкое счастье, что они делят друг с другом напополам, их крохотная вселенная, что существует только в моменты, когда они вместе. Он транслирует это все Хикару, мысленно, невербально, и в ответ его урчание становится глубже, вибрация проходит сквозь них обоих, соединяя, как невидимая нить. Ладонь скользит от поясницы к затылку, пятерней зарывается в светлые волосы, мягкие как пух. Пальцы чуть потягивают за пряди, тянут на себя, накручивают на фаланги. Хикару мявкает тихо, от удовольствия, тянется назад, чтобы поймать его руку, переплетает пальцы. Они лежат так, молча, только урчание одного и дыхание другого, и Ёшики чувствует, как мир за окном отступает, оставляя только их двоих. — Ёши… — шепчет Хикару, поворачиваясь, его глаза блестят в полумраке, но дальше он ничего не говорит, лишь крепко жмурится и закапывается в него носом. Время тянется, как сироп, они обнимаются, касаясь друг друга — пальцы по волосам, губы по шее, — и Ёшики думает, что это и есть их вселенная, где нет места для страхов и правил, только они, вдвоем, вместе. Хикару тычется ему в шею, выдыхая горячо, его губы чуть касаются кожи, оставляя влажный след, и он бормочет, голос хриплый от урчания: — Хочу укусить тебя… Ёшики вздрагивает, но не отстраняется, пальцы его замирают на талии Хикару, и он шепчет, чувствуя, как сердце стучит в горле: — Ну так укуси. Хикару отворачивается, его щёки вспыхивают, глаза блестят в полумраке, и он мямлит, краснея до корней волос: — Не могу. Так ты станешь пахнуть как я, пока не заживёт… Ёшики моргает, смотрит на него снизу вверх, и в груди тянет ещё сильнее — от этой мысли, от его запаха на нем, что уже висит в воздухе, сладкий, как яблоки в карамели. Он усмехается тихо, проводит пальцами по мягкой щеке Хикару: — А что в этом плохого? Я бы… хотел пахнуть как ты. Пускай и временно. Хикару смущается ещё сильнее, краснеет до кончиков ушей, прячет лицо в шее Ёшики, бормоча в кожу: — Просто, ну… мама сказала, что со стороны это будет выглядеть так же вульна… вгуль… да блин! — “Вульгарно”? — Подсказывает Ёшики, приподняв уголок брови. — Да. Так же вульгарно, как если бы мы… начали целоваться прямо посреди урока перед всем классом… Ёшики тоже краснеет, отводит взгляд в потолок, усмешка вырывается сама — тихая, неловкая: — Ахах… Они лежат так секунду, оба пылающие, воздух между ними густой от смущения и тепла, и Хикару вдруг поднимает голову, заглянув ему в лицо, глаза искрятся, голос дрожит, но любопытство берёт верх: — А ты бы хотел попробовать? Ёшики моргает, щёки горят: — Укусить? — Нет. Поцеловаться. — Перед классом? Хикару фыркает, толкает его в плечо легко: — Нет. Сейчас. Ёшики замирает, кивает робко, голос еле слышен: — М-можно попробовать… Хикару наклоняется первым. Ёшики делает два короткий вдоха, на всякий случай закрывает глаза и задерживает дыхание, потянувшись навстречу. Их носы сталкиваются друг с другом, оба морщатся, фыркнув. Губы Хикару влажно касаются его, проезжают мимо, оставляя мокрый след на щеке. Ёшики пытается поймать, поворачивает голову — и зубы их стукаются с тихим цоканьем, кончики острых клыков задевают его, оба вздрагивают, поморщившись, пытаются ещё раз, снова стукнувшись. Слюни Хикару размазываются по подбородку Ёшики, липкие, тёплые, и он отстраняется первым, вытирается ладонью, фыркая громче, щёки пылают: — Ха… ну и… То ли он не выкупил, в чём прикол, то ли вся эта тема с поцелуями просто была переоценена — мокро, странно, зубы ноют чуть-чуть. Хикару зависает над ним со странным выражением на лице — брови нахмурены, губы блестят, глаза округлились, как будто он сам в шоке. Ёшики уже выдыхает от облегчения, что, видимо, не один остался в смешанных чувствах, как тут же Хикару тянется обратно, решительно, хватает его за щёки ладонями и накрывает губы своими — теперь уже точнее, мягче, без зубов. Поцелуй выходит корявым, но тёплым, слюни смешиваются, запах вспыхивает ярче — карамельная шипучка с разлитой на ковер содовой, — и Хикару урчит в губы, тихо, вибрируя, а Ёшики отвечает невнятно скатившимся по гортани звуком, робким, но искренним. Они отстраняются, тяжело дыша, смотрят друг на друга, Хикару хихикает первым, Ёшики подхватывает — заливисто, легко, — и валятся обратно на кровать, обнимаясь, тыкаясь носами уже нарочно, хохоча в лица друг друга. Хикару прижимается ближе, урчит громче, его руки скользят по спине Ёшики, а тот влажно жмется губами ему в висок — уже смелее, — и мир сжимается до их тепла, их смешков, их крохотной вселенной, где даже самый неловкий в мире первый поцелуй — это счастье, делённое напополам. — Кажется, я люблю тебя, — вдруг брякает Хикару, слова вываливаются, как перезрелые фрукты из корзины, так легко и просто, словно банку колы открыть, и он замирает, глаза округлились, щёки вспыхнули. Ёшики скептически поднимает бровь, тыкает его пяткой в голень и фыркает: — Совсем дурак? Ты хоть знаешь, что это значит? Хикару порозовел до кончиков ушей, брови сдвинулись, он пыхтит, пытаясь собраться, но Ёшики уже хихикает — едва слышно, прикрыв рот ладошкой, пытаясь скрыть свое волнение. — Эй! Не смейся! Я вообще-то серьёзно! Ёшики отводит взгляд в потолок, зачёсывает назад чёлку дрожащими пальцами: — Ладно-ладно. Я верю тебе. — То-то же, — довольно улыбается Хикару, растягиваясь на нём, подбородок упирается в ключицу, но тут же спохватывается, приподнявшись на локтях, глаза вспыхивают: — А ты меня? Ёшики моргает. — Может быть. — ЧТООООО?! — Хикару поднимает на уши всю комнату, лицо в сантиметре от лица Ёшики, глаза пылают, уши светятся красным, тёмная челка разлетается в стороны от его возгласа. — МОЖЕТ БЫТЬ?! Ёши! Ты серьёзно?! А ну скажи! Скажи сейчас же! Ёшики непреклонен, отмалчивается, губы сжаты, но глаза искрятся смехом, он упрямо смотрит в потолок, зачёсывая чёлку снова, как будто это его щит. Хикару трясёт его за плечи, тычется носом в щёку, канючит: — Ёши-и-и! Ну пожалуйста! Ты меня любишь? Скажи! Или я… я… я тебя поцелую ещё раз, и на этот раз зубами язык откушу! — Ха, попробуй, — фыркает Ёшики, но не сдаётся, хихикает тише, отводит взгляд. — Ёшиии! — Хикару плюхается обратно на него всем весом, насупившись, щека прижата к его груди, урчит обиженно, пальцы скребут по рёбрам. — Ты невыносимый. Я тебе душу изливаю, а ты… “может быть”. Злюка. Ёшики гладит его по волосам, пальцы путаются в мягких прядях, и он шепчет, уже мягче: — Не голоси. Скажу я. Просто… немного попозже. Хикару фыркает, обиженно зажевав его рубашку. Затем говорит, выпустив ее изо рта: — Зайдёшь к нам на ужин? Маман удон будет готовить. — Не сегодня, — качает головой Ёшики, вздыхает, но тут же объясняется, пока Хикару не начал возмущаться по новой: — Домашки много. А ещё завтра срез по матеше. Готовиться надо. И тебе, между прочим, тоже. Хикару все равно канючит, не сдаваясь, тянет его за рукав, глаза щенячьи, голос тянется высокой нотой: — Ну Ёши-и-и… Пожалуйста! Мама ещё онигири сделает, с тунцом, твои любимые! И мы после домашку сделаем, вместе, я обещаю! Я даже не буду приставать к тебе, честно-честно! — Нет, Хикару, — Ёшики качает головой твёрже, но улыбается уголком губ, пальцы скользят по его спине успокаивающе. — Серьёзно. Срез завтра, помнишь? Ты же не хочешь, чтобы тебя опять все выходные не выпускали из дому? Хикару пыхтит, бормочет в рубашку: — Ладно… но завтра после среза — сразу ко мне! И онигири! И… и ты скажешь, что любишь! — Может быть, — моргает Ёшики, и Хикару фыркает, толкает его локтем, но уже без злости. Они валяются ещё немного — толкаются, хихикают, тыкаются носами, урчат вперемешку, плотный карамельно-сладкий шлейф висит в воздухе прозрачной вуалью. Хикару ерзает, целует Ёшики в щёку — уже ловчее, без размазанных слюней, — и наконец вздыхает театрально, сползает с него, садится на край кровати, потирая шею: — Ладно, ладно… Так уж и быть, иду домой. Но завтра — ты мой! Ёшики кивает, садится рядом, обнимает его сзади напоследок, подбородок на плече, вдыхает запах сушеных яблок и мандариновых корок: — Кару… — М? — …Иди уже. Из комнаты они все равно пытаются выйти ещё добрых пятнадцать минут, примерно столько же возятся в прихожей, никак не в состоянии отлипнуть друг от друга. Наконец с мягким щелчком дверь закрывается за спиной Хикару, смех растворяется под потолком. Ёшики стоит с минуту, смотрят перед собой, а потом опускается там же — прямо на порожек генкана, колени подгибаются, и он садится на холодный деревянный пол, уронив лицо в ладошки. Соленая вода льется из глаз горстями, и он едва успевает её собирать, проливая половину на пол. Скулеж прорывается сам — высокий, пронзительный, от того, как слишком много счастья он нашел за раз. В груди булькает теплая липкая каша — приторно-сладкая, как варенье из перезрелых фиалок, так густо, что голова кружится, дышать тяжело, и он яростно натирает лицо ладонями, умывается слезами, пытаясь стереть алую краску с щек. Тихо всхлипнув, сидит так какое-то время — минуты тянутся, сердце колотится, как после бега, — и думает о том, как же ему всё рассказать отцу. Слова крутятся в голове, простые, но тяжёлые, как камни в кармане, и он знает: надо, пока не лопнуло внутри. Ну вот как такое вообще может быть? Чтобы он тринадцать лет жил себе спокойно, ни на что не надеясь и ни о чем не мечтая, и тут на него внезапно без предупреждения свалилось такое счастье. Настолько большое и неподъемное, что ему ни за что не удержать его в своих тоненьких спичках вместо рук, а ведь его ещё с собой и унести как-то надо. Он не заслужил этого. Не заслужил, а оно все равно случилось с ним. Да ещё и чтобы так. Чтобы его первый и единственный лучший друг. Его первая и единственная любовь.

***

Вечером ужин проходит тихо и спокойно. Мисо-суп дымится в чашках, рис уложен белыми и пушистыми оболочками. Ёшики откладывает палочки в сторону, пальцы дрожат чуть, поднимает на отца взгляд и решает не ходить вокруг да около, сказать всё как есть, прямо, без этих дурацких “может быть” и “как-нибудь в следующий раз”. — Пап. Отец, с книгой в руках, даже не отрывается сначала, глубокомысленно кивает, показывая, что слушает его. Ёшики вздыхает, подняв глаза к потолку, думает — ну вот и как ему объяснить? Кусает губы до солоноватого привкуса, крутит палочками рисинку на дне тарелки, рисуя невидимый узор, и выдаёт, голос ровный, но щёки теплеют: — Мне нравится Хикару. Отец кивает снова, перелистывает страницу, бормочет: — Хорошо, сынок. Ёшики фыркает тихо, набирается смелости, сжимает палочки крепче: — Я хочу за ним ухаживать. Отец закашливается — резко, суп плещется в чашке, книга шлёпается на стол, и он поднимает на него пришибленный взгляд, хрипло переспрашивая, глаза округлились: — За кем? — За Хикару, — кивает Ёшики твёрдо, поднимая над столом ладошку, жестом предостерегая его реплику, пальцы чуть дрожат, но взгляд прямой: — Но только не сейчас. Потом. Когда оба… повзрослеем. Просто… хотел, чтобы ты тоже знал. Отец сидит, притихший, смотрит на него как-то непонятно долго — секунды тянутся, в воздухе висит тишина, только тиканье часов и его собственный пульс в ушах. Глаза отца смягчаются, но в них мелькает что-то — удивление, тепло, лёгкая грусть? — и он наконец спрашивает, голос низкий, осторожный: — А родители Хикару…? — Они уже знают, — отвечает Ёшики просто, опускает взгляд в тарелку, но плечи расслабляются, как будто камень свалился. Отец кивает медленно, подбирает палочки, мешает суп, но больше не ест — просто смотрит на сына, уголок губ дёргается в улыбке, и весь разговор заканчивается так: без вопросов, без нотаций, только тихое “Хорошо” и лёгкий кивок. Ёшики выдыхает, тепло в груди разливается уже не липко, а мягко, как плед, и он берёт палочки снова, ест, чувствуя, как мир стал чуточку проще, чуточку теплее. За окном ночная прохлада, а в доме — их крохотная вселенная, где всё сказано, и всё принято. После ужина Ёшики допоздна делает уроки — лампа на столе горит тускло, тетради в карандашных каракулях, формулы пляшут перед глазами, мысли витают где-то у Хикару, у их неловкого поцелуя, у “люблю тебя”. Часы показывают полночь, когда он встаёт, потягивается, спина ноет, и выходит из комнаты попить водички. Коридор тёмный, только снизу пробивается мягкий свет из кухни — не гостиной, как он думал сначала, а именно кухни, где обычно отец пьёт чай перед сном. Ёшики спускается по лестнице тихо, ступеньки поскрипывают под носками, и на середине он замирает: голоса. Не по телефону — живые, низкие, знакомые. Папа и… дядя Кохей? Они здесь, сидят за кухонным столом, чашки позвякивают, воздух пропитан запахом зелёного чая и лёгкими нотами старых книг и древесной стружки. Сердце ёкает, он не хочет подслушивать, правда не хочет, уже разворачивается, чтобы вернуться, но нога соскальзывает, скрип громче, и Ёшики замирает, прижимаясь к стене. Слова доносятся снизу, чёткие, тёплые, и он не выдерживает — тихо садится на ступеньку, подтягивает колени к груди, уши горят, дыхание затаено. — …сегодня сказал, — голос Тошинори, низкий, задумчивый, чашка стукается о стол с тихим звяком. — Прямо за ужином, Кохей. Смотрит на меня своими глазами — такими серьёзными, — и выдаёт: “Мне нравится Хикару. Хочу за ним ухаживать”. Я супом подавился. Им по тринадцать лет! Твоему вообще только двенадцать! Мы в их возрасте ещё в лужах камни кидали, а они… уже “ухаживать” собрались. Кохей вздыхает тяжело, стул скрипит — он откидывается, почесав у виска, голос его ровный, но с ноткой усталой теплоты: — Мой весь вечер не отходил. Урчал, как мотор, прижимался ко мне и бубнил: “Пап, он сказал, что хочет пахнуть, как я”. Я сначала подумал — ну, детская ерунда, гормоны ведь только-только проснулись, через неделю-другую забудут. А он потом говорит мне… — снова скрип стула, и Кохей понижает голос так, что Ёшики не получается расслышать следующую реплику, — …Представляешь? И глаза такие… Я растаял, Тоши. Растаял. Но да, двенадцать — это рано. Слишком рано. Тошинори молчит секунду, пальцы барабанят по столу — ритм нервный, задумчивый: — Рано. Феромоны у них только в зачатке. У Ёшики пока ещё даже намека нет, а твой, наоборот — вон как торопится. Того и гляди, скоро накроет. А ведь и школа ещё, одноклассники с их шуточками и дразнилками, лишнее внимание к себе. Времена может теперь и другие, но в школах всегда все было одинаково. Помнишь, как нас самих задевали? Кохей кивает, слышно, как он наливает чай — бульканье, пар поднимается к потолку, и до Ёшики на ступеньке долетает этот запах, успокаивающий: — Помню. Помню каждый день. Ты тогда постоянно из драк меня вытаскивал, сам еще получал сверху. А какие мы на будущее планы строили грандиозные, сбежать ведь хотели вместе: ты — от чужих взглядов и мнений, я — от своего рода. А потом уже повзрослели, оба посмеялись, пошли дальше — друзьями. Я семью завёл, ты — свою. Но… тепло осталось. А они? Если это то же самое, но глубже? Доносится легкий стук донышка чашки по столу и скрип стула. Тошинори усмехается, опустив взгляд в отражение чая: — Тоже мне сравнил. Где та мимолетная искра, что была у нас, и где находится то, что между ними сейчас? Кохей фыркает тихо, но голос серьёзнеет, он подаётся вперёд, локти на стол: — Искра — да, была. Но мы выросли, разошлись путями. У них… может, и пройдёт. А может, и нет. Они сказали “когда повзрослеем” — значит, думают. Смелее нас, Тоши. В двенадцать я бы не решился. Но поддерживать надо. Не давить, не запрещать — это только хуже сделает. Присматривать. Если задирать начнут — вмешаемся вместе. Школа, одноклассники — мы с этим справимся. Тошинори кивает: — Справимся. Кохей хмыкает, чашка звякает снова, голос его теплеет, но с ноткой тревоги: — Я сегодня Хикару сказал: “Сынок, дружба — основа. Любовь без неё рухнет”. А он мне: “Пап, это не просто дружба. Это… как в манге, но по-настоящему”. Я чуть онигири не выронил. Он и правда ещё совсем ребенок. А ведь всего через пару лет — уже подростки, метки, циклы, всё серьёзно. Общество… оно не изменилось, Тоши. Альфа-омега, “нормы”. Если твой на несколько лет задержится — тогда ему совсем тяжело придется. Боюсь, Хикару его просто сломает своим напором, если не подготовим. Но если настоящая… выдержит. Тошинори кивает, голос низкий, уверенный: — Выдержит. Горжусь ими. Ёшики — не по годам смышленый, прямой, как ты в юности. Хикару — смелый, горой за него стоит, не дает в обиду. Давай поможем им расти мягко. Завтра созвонимся с сенсеем, предупредим заранее, чтобы не возникло потом казусов. Кохей улыбается — слышно по голосу, стул скрипит, он хлопает Тошинори по плечу. Они продолжают разговаривать, но Ёшики уже не разбирает слов — слёзы наворачиваются, стекая по щекам и капая с подбородка. Не от горечи или тоски, а от облегчения, от этого тепла снизу, что поднимается, как пар от чая, обволакивая его целиком. Дыхание вырывается тихо, пальцы разжимают пижаму, и он заползает по лестнице бесшумно, поднимается в комнату, падает в постель. Обтирается влажным лицом о сладко пахнущие подушки, прячет в них робкую улыбку и засыпает с мыслью: их вселенная — больше, чем он думал, и она полна любви.

***

Прохладный утренний воздух пахнет мокрой землёй и разбухший корой деревьев. В выходные отец Хикару хватает под руки ребятню и дружно объявляет им поход в горы на целый день. На поиски сокровищ — как объяснил он. Но на деле путь они держали к семейному храму Индо — как догадался позже сам Ёшики. Они идут по узкой, протоптанной тропе, что вьётся вокруг горы, огибая её несколько раз с плавным подъёмом, камни скользкие от утренней росы, сосны шумят над головой. Хикару несётся впереди, вприпрыжку, кроссовки мелькают, рюкзак подпрыгивает, он карабкается на высокие выступы и валуны, цепляясь за ветки, смеётся звонко, его запах цветков померанца и апельсиновых корок разносится ветром: — Ну же, чего вы там еле плетётесь? Давай, Ёши, догоняй, это ж приключение! — он оборачивается, широко улыбнувшись, клычки блестят, глаза искрятся, как будто он герой манги на пути к сокровищу. Ёшики плетётся позади, дыхалка сдаёт — грудь жжёт, он ступает аккуратно, смотрит под ноги, чтобы не споткнуться о корни или камни. Его запах, помимо неразборчивой горькой ноты, так и не проявился: слабый, едва уловимый, как дым от угасающего костра, смешанный с потом и горной сыростью. Он забирается на очередной крутой склон, ноги скользят, сердце ухает, и он резко скатывается вниз с тихим “ой!” — но Кохей, идущий сзади, ловко подхватывает его под мышки, сильные руки поднимают, как пёрышко, и сажают на плечи. Ёшики ойкает громче, цепляется за голову Кохея, пальцы вцепились в светлые волосы, пахнущие мастерской и дубом, — страшно от такой высоты, земля кружится внизу, но держат его уверенно, крепко, как скала. — Я… я сам могу идти, — мямлит Ёшики тихо, щёки горят, — мне вовсе не тяжело, я не слабый… Кохей смеётся бархатно, низко, отчего плечи его вибрируют под Ёшики, и переступает огромные, по меркам мальчишки, склоны, как маленькие ступеньки: — А кто сказал, что ты слабый? Просто тропа сейчас сузится, надо держаться ближе. Хикару, иди сюда! Хикару фыркает, прыгая с валуна, волосы растрепались, но всё же возвращается, берёт отца за ладонь, семеня рядом, цепляясь пальцами за его мозолистую руку: — Да я и так прекрасно справляюсь, пап! — но всё равно идёт ближе, ухмыляясь. Ёшики, покачиваясь на плечах Кохея, тихо уточняет, голос дрожит от неловкости: — А… ничего страшного, что я с вами пошёл? Это же ритуал семьи Индо, а я… ну… как посторонний… Кохей чуть оборачивается, приподнимая бровь, глаза тёплые, с хитринкой, ноты в его запахе древесные, успокаивающие, мягко обволакивают: — Ну, кто знает, Ёшики-кун, может, однажды и ты станешь частью семьи Индо. Он красноречиво кивает в сторону Хикару, ухмылка прячется в уголках губ. Ёшики вспыхивает до корней волос, щёки пылают, как осенние клёны, — намёк понятен, он не малыш, чтобы не уловить, что их уже заранее сосватали, как в старых историях про кланы. Хикару же хлопает глазами, кончик клыка торчит, он поворачивается, недоумённо: — Вы это о чём? Хотите его усыновить, что ли? Повисает неловкая пауза — тишина, только ветер шуршит листьями да птицы где-то вверху чирикают. А потом Кохей взрывается смехом, низким, рокочущим, а Ёшики, сидя на его плечах, не выдерживает — хохочет, впервые так громко, искренне, чуть не заваливаясь на бок, но Кохей вовремя подхватывает его свободной рукой, придерживая за талию. Хикару дуется, скрестив руки, щёки покраснели: — Чё вы ржёте? Пап, Ёши, ну чё такого сказал? Кохей, всё ещё посмеиваясь, мягко подводит, голос тёплый, но с намёком: — Сынок, тебе же нравится Ёшики, да? Хикару кивает, не задумываясь, глаза блестят: — Ну, нравится, и что? Отец смотрит на него, улыбнувшись: — Если будет нравиться и потом, то рано или поздно вы достигнете того возраста, когда станете парой. И тогда… Хикару аж давится воздухом, глаза округляются, щёки пунцовеют, как спелые яблоки, он машет руками, перебивая: — Я понял, понял! Всё, пап, не надо объяснять дальше, я понял! — голос срывается, он отворачивается, теребит край куртки, но уголки губ дрожат от улыбки. Ёшики, сидя на плечах Кохея, притих, кончики ушей всё ещё горят, он смотрит на Хикару сверху — тот пыхтит, смущённый, но сияет, как всегда, и тепло в груди Ёшики разливается, как горячий чай. Он улыбается, тихо, почти незаметно, прижимает ладони к плечам Индо-сана, крепко держась. Тропа постепенно выводит их на вершину — небольшую площадку, окружённую соснами, где листья шуршат под ногами, а воздух свежий, с привкусом хвои и земли. Небольшой храм Индо стоит у края, древний, потемневший от времени: деревянные балки выцвели, тории слегка покосились, ленточки семаенавы, белые и потрёпанные, колышутся на ветру. Кохей аккуратно опускает Ёшики на землю, тот шатается, но стоит, смахивая на бок чёлку. Следом Индо-сан сбрасывает увесистый рюкзак с плеч — тот глухо падает, звякнув инструментами внутри. Хикару, как обычно, не теряет времени: с возгласом “Я пошёл искать сокровища!” он уносится вперёд, к тории, прыгая вокруг, пытаясь допрыгнуть до ленточек семаенавы. — Хикару, не ломай ничего! — кричит Кохей, но в голосе смех, он вздыхает, оглядывая храм: балки покрыты мхом, ступени засыпаны хвойными иголками и веточками, алтарь в пыли. — Надо привести в порядок, прежде чем делать подношение. Отмыть, почистить. Он раскрывает рюкзак, достаёт щётки, инструменты, бутылки с водой, и они приступают к уборке. Хикару, ворча, но с энтузиазмом, плещет воду на ступени, орудует щёткой, напевая что-то из аниме опенинга. Ёшики возится рядом с Кохеем на корточках, аккуратно смахивая листья с алтаря, пальцы пачкаются в пыли, он хмурится, но работает молча, пока любопытство не берёт верх. Он тихо, почти шёпотом, спрашивает: — Кохей-сан… а что за ритуал? Почему вы сюда поднимаетесь? Кохей, скребя мох с деревянной балки, отвечает не сразу, голос его низкий, с ноткой усталости, но тёплый, как всегда: — Это старая традиция рода Индо. Связана с проклятием, — он делает паузу, вытирает пот со лба, взгляд становится серьёзнее. — Много веков назад, говорят, наш предок — глава клана — потерял свою возлюбленную во времена великого голода. Она умерла от истощения, прямо на его руках. Но он так и не дал её захоронить, не мог смириться. А потом… услышал шепот. Испокон веков жители этой деревни поклонялись горному божеству, что живёт в этих скалах. Говорят, оно могло исполнять желания. Любые. Ёшики замирает на миг, тряпка в его руке замедляется, он поднимает взгляд, глаза чуть расширяются. Кохей продолжает, голос ровный, как будто рассказывает старую сказку, но с тяжёлым подтекстом: — Предок поднялся сюда ночью, пока вся деревня спала, и загадал желание: вернуть возлюбленную из мира мёртвых. Божество услышало. На рассвете она ожила — стояла у алтаря, живая, теплая, как прежде. Но каждое желание имеет цену, Ёшики. Жизнь за жизнь. Той же ночью половина жителей деревни погибла — просто упали замертво. А их головы… их головы было принято решение сложить пирамидой у подножия алтаря, как подношение. Кровь текла рекой по ступеням. Возлюбленная предка увидела это — и сошла с ума от ужаса. Она вырвала себе глаза, а потом… сама отрубила себе голову, чтоб не видеть тот кошмар, что сотворил её любимый. Ёшики вздрагивает, тряпка выскальзывает из пальцев, падает на камень с тихим шлепком. Он подбирает её торопливо, щёки бледнеют, голос срывается на шёпот: — И… что потом? Кохей вздыхает, присев рядом, оттирает пятно со ступени: — Загаданное желание стало проклятьем рода Индо: все возлюбленные мужчин нашего рода будут под покровительством божества даже в самый голодные и тяжелые времена. Для этого каждые пять лет он требует подношения: рис, саке, молитвы у алтаря. Чтобы умилостивить его, снять бремя. Однако, говорят, если не прийти… дух заберёт твою голову. Или голову твоего возлюбленного. Предок наш умер через год — обезглавленный, нашли его у реки. С тех пор все поколения поднимаются. Мой отец, дед… теперь я. И скоро… — он бросает взгляд на Хикару, который плещет водой на тории, хохоча над какой-то шуткой для себя, — мой сын. Ёшики замирает окончательно, он тихо уточняет, голос дрожит чуть: — И… это правда? Проклятье? Кохей пожимает плечами, оглядев теперь уже чистые ступени: — Кто знает? Никто не проверял, не приходив. Но я считаю это… бессмысленным. Старая сказка, чтобы держать род в страхе и не давать наследникам разъехаться по стране. Я был бы рад, если б этот ритуал ушёл в прошлое вместе с родом Индо. — Он смотрит на Хикару и добавляет тише: — Пусть мой сын живёт свободно, без этих цепей. Ёшики молчит, взгляд опущен, пальцы сжимают тряпку. В голове щёлкает, как пазл: слова Кохея о паре, о Хикару, о семье Индо. Если они с Хикару… станут парой, как взрослые, как намекал Кохей, и как он сам лично говорил отцу, то род Индо правда оборвётся. Логично: они оба парни, наследников не будет, ветвь угаснет, проклятье, ритуалы — всё исчезнет, как дым. Он краснеет, но не от смущения, а от странного чувства — облегчения? Ответственности? Если мы с Хикару… то всё закончится. Никто не будет страдать из-за духов, голов, проклятий. Он смотрит на Хикару, который, пыхтя, тянется к очередной ленточке, и сердце сжимается — тепло, но с горчинкой. Кохей замечает его взгляд, улыбается краешком губ, хлопает по плечу: — Не думай много, Ёшики-кун. Всё это сказки. Хикару, хватит скакать, помогай! Хикару фыркает, но возвращается, бросая в Ёшики мокрую тряпку: “Лови, Саске!” тот ловит, хмыкает, они продолжают чистить храм, и смех Хикару эхом разносится по вершине. После обеда, когда солнце клонится к западу, заливая вершину горы тёплым золотом, уборка храма наконец завершается. Балки блестят, очищенные от мха, тории выправлены, ступени отмыты, алтарь сияет, как новенький, с белыми ленточками семаенавы, что колышутся на ветру. Хикару и Ёшики сидят на сваленном рядом дереве, кора шершавая под ладонями, ноги болтаются в воздухе. Они жуют онигири, заботливо завёрнутые госпожой Юки, — Хикару с набитым ртом бормочет: “Мы с тобой чемпионы по уборке, Ёши, правда?” Ёшики кивает, хмыкая, рис прилипает к щеке, он вытирает его рукавом, глядя на храм. Кохей, закончив подготовку алтаря, зовёт их: “Парни, готово. Пора.” Хикару спрыгивает с бревна, тянет Ёшики за рукав: “Пошли, Саске, сейчас будет как в манге про духов!” Ёшики нехотя слезает, сердце колотится — ритуал кажется чем-то таинственным, почти жутким, и правда как в его любимых мангах. Сумерки опускаются, небо окрашивается в багрянец, сосны отбрасывают длинные тени, что ползут по храму, как призраки. Кохей зажигает фонари у алтаря — их свет дрожит, отражаясь на деревянных балках, создавая игру света и теней. Он раскладывает подношения: чашу с рисом, бутылку саке, ветки сакуры, завёрнутые в белую ткань, и маленькую деревянную табличку с вырезанными канжи. Воздух тяжелеет, ветер стихает, будто природа затаила дыхание, и Ёшики чувствует мурашки на коже — не от холода, а от атмосферы, густой, как дым. Хикару стоит рядом, притихший, глаза круглые, он шепчет, нашарив его ладонь и крепко сжав: “Ёши, это… прям жутковато.” Индо-сан становится перед алтарём, зажигает благовония — их аромат, терпкий, сандаловый, плывёт по воздуху, смешиваясь с запахом хвои и земли. Он повязывает лоб белой лентой — движения его точные, ритуальные. Затем кланяется алтарю, трижды хлопает в ладоши, звук резкий, эхом разносится по вершине. И только потом начинает читать молитву на старом японском — голос низкий, ритмичный, почти гипнотический, слова текут, как река: — Унуки-сама, божество этих земель, очисти нашу кровь, сними тень предков, что висит над родом Индо. Прости предательство, прими подношение, защити нас от гнева духов усопших… Слова звучат древне, будто из другого мира, и Ёшики кажется, что тени вокруг храма густеют, шевелятся, фонари мигают, как живые. Хикару вцепился в его рукав, пальцы дрожат, но он не отводит взгляд от отца. Индо-сан наливает саке в чашу, брызгает на алтарь, кланяется снова, и ветер вдруг вздыхает, ленточки сэмаенавы трепещут, как крылья. Ёшики чувствует, как горло сжимает — не страх, а что-то большее, как будто духи действительно слушают, а проклятье рода Индо, о котором говорил Кохей, висит в воздухе, тяжёлое, как невидимая цепь. Ритуал заканчивается: Индо-сан зажигает ещё одну палочку благовоний, кланяется в последний раз, снимает ленту с головы. Тени отступают, фонари горят ровнее, воздух становится легче. Хикару наконец выдыхает: — Фух, я думал, ща призрак вылезет! — и смеётся, но голос дрожит. Ёшики молчит, смотрит на алтарь, мысли кружат: Если мы с Хикару… пара, род Индо оборвётся. Проклятье уйдёт. Никто не будет подниматься сюда через пять лет. Он чувствует тепло в груди, но и лёгкую грусть — как будто он уже часть этой истории, хотя ещё ничего не было решено окончательно. Кохей подходит, хлопает их по плечам, улыбнувшись: — Молодцы, парни. Теперь вниз, пока темнота не накрыла. Юки гёдза готовит, нельзя опаздывать. Хикару оживает, прыгает: “Гёдза! Ёши, побежали!” — и тянет его за руку. Ёшики улыбается, чёлка падает на глаза, и они идут вниз по тропе, фонари освещают путь, а загадочная атмосфера храма тает за спиной, рассеявшись без следа.

***

После школы они заваливаются в местное нет-кафе — небольшое заведение на тихой улице, где пахло лапшой из микроволновки и слегка затхлым ковром. Полумрак, гудение компьютеров, за стойкой парень в наушниках лениво листал журнал. Они спустили почти все карманные деньги — по 500 иен — на аренду кабинки с двумя компами: тесной, с потёртыми стульями, но уютной. На стол опустилась банка колы, рядом — пачка чипсов, которые Хикару уже вскрыл, плюхнувшись на стул и сходу запуская Monster Hunter — игру, где они с Ёшики часто охотились на монстров вместе. Его глаза загорелись, пальцы быстро застучали по клавиатуре, выбирая экипировку для своего персонажа. — Ёши, давай на Раталоса завалим сегодня, — сказал он, голос живой, с ноткой азарта. — Я с копьём, ты с луком, как обычно. Готов? — Давай пока катку без меня. На следующей подключусь. Ёшики кивнул, садясь за свой комп, тут же утонув в слишком большом для него кресле и прижав коленки к груди. Он открыл браузер, пальцы замерли над клавиатурой, взгляд скользнул по экрану. После всех этих разговоров с родителями в голове крутились вопросы, которые он не знал, как задать. Он начал искать, печатая что-то смутное, связанное с тем, что его волновало. — Ты чё там копаешься? — Хикару заглянул к нему в монитор и прищурился, но без насмешки, просто с любопытством, хрустя чипсами. — Опять домашку делаешь? Мы ж в кафе, расслабься. Ёшики пожал плечами, чёлка упала на глаза, он отмахнулся, голос тихий, но тёплый: — Да так… биология. Надо кое-что глянуть. Хикару хмыкнул, откинулся на спинку стула, но не стал давить, просто пихнул банку колы ближе к Ёшики: — Ну, не зависай там надолго. Давай, жду тебя, как закончишь. Через мгновение он уже увлёкся игрой, его пальцы стучали по клавиатуре, экран мигал вспышками атак и монстров, он тихо бормотал: “Давай, ещё удар… ну!” — голос сосредоточенный, но с азартом, как всегда, когда он в игре. Кабинка была тесной, уютной — лампа над головой льёт мягкий свет, банка колы шипит, чипсы хрустят под его пальцами. Ёшики украдкой улыбнулся, положив подбородок на колени, потянулся обратно к клавиатуре — пальцы на мгновение замерли, и он начал искать — сначала робко, потом глубже, скролля страницы, глаза бегают по строчкам, сердце колотится чуть быстрее, а атмосфера в кабинке постепенно меняется: с умиротворённой, домашней — на что-то тревожное, неизвестное, отталкивающее, как тень в углу, что растёт с каждой прокруткой страницы. Сначала простые статьи: “Феромоны — химические сигнальные вещества, выделяемые организмом для коммуникации. В обществе они играют ключевую роль в распознавании гендера, эмоций и совместимости. Альфы обычно выделяют доминирующие феромоны (часто мускусные, острые или древесные ноты), подчёркивающие силу и лидерство; омеги — спокойные, привлекательные, цветочные ароматы, способствующие социальному единству.” Потом глубже: “Метки — временные следы на коже партнёра, оставляемые клыками во время укуса. Они усиливают связь, передавая запах партнёра, но держатся лишь до момента заживления раны (3-14 дней), после чего феромоны рассеиваются. Нет научных методов создать ‘постоянную метку’ — попытки (татуировки с феромонами, хирургические импланты) приводят к инфекциям, аллергиям или потере чувствительности желез. Рекомендуется обновлять метки во время сезонов для поддержания эмоциональной стабильности.” Дальше — схемы, картинки: графики с пиками гормонов, диаграммы циклов, исследования с фото — шеи с шрамами, пары в разных позах (цензурированные, но понятные), статистика: “У 85% омег начало циклов происходит естественно в период 10-14 лет; у альф — 70%, с возможными задержками и осложнениями из-за стресса.” И наконец, отрывок, что бьёт, как молния: “В отличие от омег, организм которых неизбежно трансформируется естественным путём в период полового созревания, у альф присутствует термин ‘пробуждения’. Нередки случаи, когда по тем или иным причинам (стресс, генетика, травмы) организм отказывается трансформироваться. Происходит сбой, и альфа навсегда теряет возможность интегрироваться в общество: он так и остаётся с притупленным обонянием, без запаха и способности выделять феромоны, без инстинкта искать и защищать свою пару в сезон, как и необходимость в самих сезонах (гонах) полностью пропадает. Такие случаи называют ‘псевдо-альфами’; они закономерно сталкиваются с социальным отвержением и психологическими проблемами.” Быстрый клик по следующей статье. Вырезка из “Атипичное поведение: гибридные случаи и социальные последствия” (социологический обзор, 2014): “В обществе стереотипы гендеров жёстки: альфы — доминирующие, защитники; омеги — подчинённые, привлекательные. Однако атипичное поведение распространено: ‘псевдо-альфы’ (см. по ссылке) часто изолированы, подвержены депрессии, так как общество видит в них ‘неудачников’, неспособных к лидерству или паре. С другой стороны, ‘атипичные омеги’ — случаи, где омеги проявляют альфа-поведение: доминирование, агрессия, даже излучение мускусных феромонов вместо сладких. Это может быть вызвано травмами, генетикой или окружением (например, омега, выросший без альф, берёт на себя роль защитника). Такие омеги сохраняют биологию, но инстинкты смешиваются: они могут рычать, метить, лидировать, но в сезоне остаются уязвимыми омегами. Общество реагирует двойственно: дискриминация (‘неправильный омега’) или фетишизация (‘экзотический’). Статистика: 5-10% омег проявляют атипичность, часто приводя к психологическим проблемам. Рекомендуется толерантность и терапия для интеграции.” Вырезка из “Общество 21 века: иерархия, стигма и реформы” (социальный анализ, 2015): “Общество построено на строгой иерархии: альфы — элита, лидеры, с сильными феромонами, часто в власти, армии; омеги — ‘слабое звено’, стигматизированы как ‘подчинённые’, дискриминация в работе (ограничения на карьеру), но идеализированы в семье. Атипичное поведение усиливает стигму: псевдо-альфы маргинализированы, как ‘не прошедшие естественный отбор’, без доступа к ‘альфа-привилегиям’ (браки, позиции); атипичные омеги, проявляющие альфа-инстинкты (рык, доминирование, мускусные феромоны), часто отвергнуты как ‘аномалии’, но в некоторых культурах ценятся за гибкость. В сезонах (течках) атипичные омеги остаются биологически омегами, что приводит к конфликтам идентичности. Реформы: движения за равенство борются за отмену гендерных тестов на работу, но традиции сильны.” Ёшики смотрит в монитор, глаза застыли, пальцы замерли на мыши. Под боком Хикару тихо бормочет что-то о монстрах в игре, звуки — гул атак, музыка, всплески — доносятся, как издалека, но в голове Ёшики белый шум, гулкий, как эхо в пустой комнате, заглушающий всё. Единственная мысль бьётся, как сердце: Если взросление выглядит так, то… я не хочу становиться взрослым. Он моргает, экран плывёт, и кабинка кажется теснее, а вопросы — тяжелее, чем раньше. Взрослый мир — с его метками, пробуждениями, стигмами — хочет сделать из них тех, кем они не хотят быть: Хикару — омегой, подчинённым, вечно в цикле; его — альфой, доминирующим, но что если…? И эта пропасть между ними — альфа и омега, разные — будет расти с каждым днём, с каждым сезоном, пока не разорвёт. Ёшики сглатывает, ком становится поперек горла, и закрывает вкладки, внутри всё сжимается от страха перед будущим, что ждёт их обоих. Хикару пихает его плечом: “Эй, Ёши, ты чё завис? Давай поиграй!” — но Ёшики только хмыкает, кивает, скрывая, как внутри всё сжимается от осознания необходимости стать таким, как все, и того кошмара, что тебе сулит, если отклониться от заданной роли.

***

В саду дома Индо свежо и солнечно. Они заваливаются на мягкую траву, устав зависать в комнате, решив немного погреться в последние солнечные деньки. Хикару плюхается под дерево, поджимает колени, тянет Ёшики за рукав. Тот садится рядом, но поникший — плечи опущены, челка лезет в глаза. Он молчит, ковыряет землю носком, взгляд в никуда. Хикару морщится, принюхивается — от Ёшики пахнет... ничем, как всегда, но сегодня, как и последние пару дней, с небольшим горьким подтоном, как от недозревшего яблока. Хикару ерзает ближе, толкает плечом. — Эй, ну чего ты? — бормочет он, голос осторожный, как будто боится спугнуть. — У тебя что-то случилось? Опять эти придурки из параллели? Или... что-то дома? Ёшики вздыхает, уткнувшись носом в коленки, обхватывает ноги руками. Голос выходит глухой, как из-под подушки. — Не в них дело. Просто... я какой-то не такой. Ты пахнешь, урчишь, нюхаешь всё подряд. А у меня... ничего. Я как недо-человек без всего этого. А если ничего не изменится? Без запаха, без обоняния... А если ты вырастешь, а я нет? Как мы тогда друг друга понимать будем? Ты уйдешь, а я останусь... вот таким. Он замолкает, щеки горят, но не поднимает глаз. Хикару ойкает, тянется ближе, ладонь ложится на плечо Ёшики — теплая, успокаивающая. — Дурак ты, — шепчет Хикару, но без злости, с теплом. — Ну давай я тебя научу урчать. Это просто, смотри. Ёшики фыркает, поднимает голову чуть, но нос все еще в коленках. — Глупый, альфы не умеют урчать. Это омеги только. Хикару качает головой, упрямо, как котенок. — Да кто это сказал? Сенсей? Или в своих заумных книжках вычитал? Ёшики хмыкает, краснеет сильнее. — В статье из интернета. Альфы рычат, омеги урчат. Всё по правилам. Хикару усмехается, глаза искрятся, хватает Ёшики за запястье, тянет ближе. — Правила — фигня. Я же могу и то, и другое. Ну давай хоть попробуем? На слабо? Если не выйдет, я тебе мангу отдам, ту новую. Ёшики морщится, но любопытство чешется в груди, на давая спокойно усидеть на месте. Он кивает, неуверенно, садится прямее. Хикару урчит демонстративно, громко. Вибрация отдается в воздухе, запах его — апельсиновая мякоть, теплая, искрящаяся — подхватывается на ветру, липнет к траве. Ёшики пытается, открывает рот, но выходит только хрип, низкий, как вздох. Хикару хихикает, толкает его в бок. — Глубже! Из груди, как будто злишься, но наоборот! Ёшики пробует опять — звук выходит глубже, но все равно не урчание, а что-то свое, гулкое, невнятное, убогое. Хикару урчит в ответ, тянется ближе, носом в шею Ёшики — вдыхает, лижет кожу шутливо, мокро, щекотно. Ёшики верещит, дергается, но не отталкивает, руки обхватывают Хикару за спину. — Эй, придурок! — хохочет он. Они заваливаются на траву, возятся на ней, перекатываются, краснеют, щеки горят. Хикару лижет шею опять, будто пробует, Ёшики фыркает. Они затихают, влипнув друг в друга, дыхание тяжелое, но счастливое. — Видишь? — шепчет Хикару, уткнувшись в плечо. — Мы поймем друг-друга, какими разными бы не были. Всегда. Ёшики кивает, не отрываясь, но все же из упрямства пробует снова — звук выходит хриплым, размазанным, но Хикару только хихикает, прижимаясь ближе, урча в ответ. Солнце льет тепло на спины, трава колет сквозь футболки, запах земли мешается с цитрусовыми нотами от Хикару — свежими, искрящимися. Ёшики глубоко вдыхает, лежит на спине, смотрит в небо, где облака плывут медленно, как мысли. — Ладно, может, тогда попробуем с рычанием? Тут должно быть легче, нужно просто притвориться, как будто ты злишься. Давай, выпусти для начала когти, — вдруг говорит Хикару, скатившись с него в сторону и переворачиваясь на живот, подбородок на ладонях, глаза блестят озорством. Ёшики замирает. Смотрит на него большими глазами, как будто Хикару сказал что-то запретное. Потом отворачивается резко — челка падает на глаза, профиль заливается краской, яркой, как майские розы. Щеки горят, он кусает губу, пальцы впиваются в траву. Хикару хлопает глазами, моргает раз, другой. — Погоди, ты что, серьезно? — голос его тянется, недоверчивый, но с ноткой удивления, как будто нашел секрет. Ёшики возит пятками кед по траве, подтягивает ноги ближе, колени к груди, бормочет неразборчиво, глухо: — Смеяться надо мной будешь, да? Хикару мотает головой, резко, садится ближе, тянется. — Нет! Ну-ка, дай мне руку. Ёшики колеблется, смотрит искоса, ладонь протягивает несмело, как будто её укусить могут. Пальцы дрожат чуть, кожа теплая, но Хикару хватает крепко, крутит в своих, мнет подушечки. — Смотри, напряги вот так, — объясняет он, голос серьезный, но глаза искрятся. — Чувствуешь? В пальцах чешется, а потом — р-раз, и выходят. Давай, попробуй. Ёшики пытается — хмурится, сжимает кулак, напрягает руку, жилки проступают на коже. Ничего. Только пальцы белеют от усилия. Хикару не отчаивается, кивает: — Давай снова. Сильнее, ну! И опять — Ёшики давит, морщится, но... ничего. Ладонь пустая, ногти обычные, короткие, обгрызенные. Он вырывает руку резко, поджимает колени к груди, ткнувшись лицом в них, плечи сжимаются, как пружина. Запах от него горчит — тихо, еле уловимо, как недозревшие фрукты, кисло, вяжуще. — Эй, ну... — бормочет Хикару, голос мягче, урчание вырывается само, вибрация проходит по воздуху. — Ничего страшного. Научишься еще. Я же научился. Но Ёшики не отвечает, только сидит, уткнувшись, и горечь в воздухе густеет, как туман. На самом деле он бы и не хотел меняться. Его вполне бы и устроило, останься он таким, какой есть сейчас. Сырой и прозрачный. Но вот Хикару… Он меняется. Меняется прямо на глазах, между ними уже видна разница, и если Ёшики не догонит его, если не поспешит за ним, то… то снова… его просто оставят, потому что он окажется “не таким”, каким должен быть. Хикару ерзает, обнимает его сбоку, неловко, но крепко. Тыкается носом в волосы — вдыхает, урчит громче, проходится вибрацией по спине, пытаясь развеять эту едкую горечь. Солнце садится ниже, тени удлиняются, но они сидят так, плечом к плечу, и время тянется медленно, как сироп. — Эй, ну... все нормально, — шепчет он, голос мягкий, как пух. — Ты не неправильный. Просто... немного медленный. Но научишься. Я помогу. Ёшики замирает. Горечь в груди растекается, перерастает в ком, едкий, как деготь. Он отстраняется резко, глаза вспыхивают — серые, потемневшие, как небо перед бурей. — Ты что, издеваешься надо мной, да? — голос срывается, низкий, дрожащий. Хикару моргает, ойкает, руки замирают в воздухе. — Да нет же, Ёши, я просто... — Издеваешься! — взрывается Ёшики, подрываясь на ноги, трава хрустит под кедами. Плечи напряжены, кулаки сжаты, он разворачивается, шагает прочь — сбежать, спрятаться, остаться наедине с собой, прорыдаться у себя в комнате, а поговорить уже потом, позже. Грудь жжет, злость на себя кипит чужими голосами: ущербный, недоделанный, тряпка, без запаха, без ничего, просто пустышка. Хикару вскакивает за ним, ловит за запястье — хватка крепкая, теплая. — Стой, дурак! Куда? Ёшики дергает руку, вырывается, пихает его в плечо — не сильно, но зло. Хикару не отпускает, толкает в ответ, глаза пылают. — Пусти! Они сцепляются, потасовка разгорается — толчки, хватки, ноги путаются в траве. Сначала как игра, как всегда, но темп ускоряется, дыхание сбивается, злость Ёшики переливается через край. Они падают на траву, перекатываются, Хикару до последнего сдерживается — не рычит агрессивно, урчит тихо, успокаивающе, но Ёшики не слышит. Он пытается скалиться, рычать — но вместо рыка срывается скулеж, жалкий, приглушенный, как у щенка. От этого злость жжет сильнее, ком в горле растет, он дергает подбородком, пихает Хикару в грудь. Хикару отвечает, но мягко, не в полную силу — они дерутся, но не по-настоящему, пока... Пока Ёшики не падает назад, ударяется головой о камешек — охает, боль стреляет в затылок, мир кружится. Хикару падает к нему, тянет ладони к лицу, глаза круглые от испуга. — Ёши! Ты как? Больно? Ёшики машинально отбивается — ладонь резко взмахивает, пальцы жжет, как огнем. Раздается шлепок, Хикару ойкает, отшатывается. Ёшики промаргивается, поднимаясь на локтях. Перед глазами плывет, и ему нужно пару секунд, чтобы сфокусировать взгляд. На траву падает несколько капель крови — алые, яркие, как маковые лепестки. Ёшики тяжело дышит, смотрит на свою дрожащую руку — ногти... нет, когти прорезались, острые, кровавые на кончиках. Ладонь пульсирует болью, жжет, как раскаленный металл. Он медленно поднимает потемневший взгляд серых глаз — перед ним сидит Хикару, прижимая ладонь к шее, кровь алыми струйками бежит по его запястью, пропитывает ворот футболки, зрачки дрожат, как листья на ветру. — Хикару... — шепчет Ёшики, голос срывается, заикается. — Хикару, я... я не хотел... б-боже, п-прости... От шока и стресса он окисляется в запахе — резко, остро, как уксус, кисло жжет ноздри. Глаза промокают, слезы жгут, ком в горле давит, он тянется, но когтистая рука дрожит, не касается. Хикару моргает, кровь капает, расползаться широким пятном, но он не отстраняется, только смотрит — шокированно, удивленно. В саду тишина, только их дыхание — тяжелое, сбивчивое, и ветер шепчет в листьях, как будто жалеет.

***

Хикару сидит на кухне, ойкая и фыркая, пока над ним хлопочет матушка — Юки-сан ворчит, но с заботой в голосе, как всегда, когда он влипает в неприятности. Она прижимает влажную тряпку к его шее, кровь уже не идет, раны затягиваются на глазах — уже всего лишь глубокие царапины, а не порезы, шрамов, наверное, и не останется, но Юки все равно качает головой, цокает языком. — Ох, Хикару, ума-то не прибавляется, — вздыхает она, оттирая пятна с его футболки. — Одежду всю уделали, кто теперь отстирывать будет, а? О чем вы только думали, а? Дети малые, а дерутся как... как звери какие-то. Хикару морщится, но не дергается — знает, что бесполезно. Запах в кухне — теплый, от свежей еды на плите, но его собственный — немного кислит от все еще не рассеявшегося до конца шока и какой-то потерянности. Он фыркает, ойкает, когда тряпка жмет сильнее. — Мам, ну больно же! — канючит он, но уголки рта дергаются в улыбке. — Мы не дрались... ну, почти. Просто... поиграли сильно. Юки хмыкает, гладит его по макушке, но взгляд строгий. — Поиграли... А Ёшики теперь перепуганный там сидит, бедный. Иди потом извинись, слышишь? А то без ужина останешься. Хикару кивает, но в груди ком — что-то кислое, липкое, как тревога на вкус. Он смотрит в окно, где сад тонет в сумерках, и думает о Ёшики — о его глазах, полных страха, о крови на руках. Шею жжет, но не сильно, заживает. Ёшики тем временем сидит на пороге дома в саду. Колени плотно поджаты к груди, футболка натянута на них сверху, как панцирь. Тяжелая ладонь Индо-сана гладит его по темной макушке — медленно, успокаивающе, как отец, который знает, каково это. Вечерний воздух свежий, с запахом цветов, но Ёшики не чует ничего — только свою горечь, липкую, вяжущую, что давит на горло. Он смотрит на свою руку — уже отмытую, но пальцы все покрасневшие, когти торчат, острые, твердые, как кости. Пробует тронуть — жжет, как огнем, кончики холодные, чужие. Он давит на них подушечками, пытается втянуть обратно — напрягает ладонь, жилки проступают, но ничего, только боль стреляет в кончики пальцев. Вдавливает сильнее — прокалывает кожу, кровь выступает каплями, алыми, как на шее Хикару. Горько, горько-горько, ком в горле не дает дышать, рыдания подкатывают, но он глушит их в коленях, плечи дрожат. Перед глазами — испуганные глаза Хикару, кровь на руках, и он хочет, чтобы его отругали, отчитали, как Юки Хикару, — чтобы стало легче, чтобы наказали, как за дело. Но Кохей только гладит, тихо вибрирует под боком — низко, успокаивающе. — Ну-ну, сынок, — бормочет Кохей, голос теплый, как чай с медом. — Не вини себя так. Это... часть взросления. Инстинкты просыпаются, иногда резко. Хикару поймет, он крепкий. Ёшики скулит в колени, голос срывается, заикается: — Н-не хочу... в-взрослеть. Никогда. Л-лучше останусь... с-сырым, н-недоделанным. Ч-чем вот таким... м-монстром. Кохей вздыхает, ладонь тяжелее ложится на макушку, гладит кругами. — Монстром? — повторяет он мягко, с ноткой улыбки. — Это не монстр, Ёшики. Это ты. Твои когти — они тоже часть тебя. Взросление... оно не всегда дается легко, но оно делает нас сильнее. Для друзей, для семьи, для тех, кого любишь. Ёшики дергает головой, рыдания прорываются — тихо, как всхлипы, слезы жгут глаза, ком в горле давит, не дает дышать. Горечь в запахе усиливается — едкая, тяжелая, режет ноздри Кохею, но тот не отстраняется, только урчит громче, заземляя, вибрация проходит по воздуху, как волна. — Я... н-не хотел... Хик-кару... — скулит Ёшики, плечи трясутся, руки обхватывают колени крепче. — А е-если бы он п-пог... а если он б-боится теперь? Я... м-монстр... Кохей качает головой, тянет его ближе, обнимает плечом — теплое, отеческое. — Не боится он. Хикару — крепкий орешек. А ты... ты просто учишься. Инстинкты — как огонь, сначала жгут, но потом греют. Дай время, сынок. И себе, и ему. Ёшики всхлипывает, уткнувшись в колени, слезы капают на футболку, но горечь потихоньку тает под заземляющим урчанием Кохея — глубоким, спокойным, уверенным. Сад темнеет, цикады трещат громче, и Ёшики сидит так, дрожа, пока не затихает, только ком в горле все еще жжет, но уже тише. Скоро скрипит калитка, слышатся шаги по гравию — тяжелые, нерешительные. Ёшики поднимает голову чуть, видит силуэт отца — сутулый, в рабочей рубашке, сумка через плечо. Он заглядывает на крыльцо, щурится от полумрака, но разглядывает их — сына, сгорбленного, и Кохея рядом. Глаза Тошинори бегают, как у Ёшики, когда не знает, куда сесть, что сказать. Кохей кивает ему, улыбается уголком рта. — Тоши, заходи, — говорит он тихо, но с теплом. — Позвонил тебе, подумал... лучше вместе. Цудзинака-сан кивает скованно, садится с другой стороны от Ёшики — не близко, но и не далеко, плечо едва касается. Руки на коленях, пальцы мнут ткань брюк, взгляд в землю. В воздухе повисает тишина, тяжелая, как влажный воздух перед дождем. — Ты в порядке, Ёшики? — спрашивает Тошинори наконец, голос глухой, отстраненный, но в нем дрожь — переживает, просто не умеет показать, как всегда. Ёшики чувствует это кожей — отец как он сам, прячет эмоции в углу и не знает, как вытащить. Ёшики молчит, только всхлипывает тихо, уткнувшись в колени. Тошинори тянется, ладонь ложится на плечо — неловко, неуверенно, как будто боится сломать. — Не плачь... — бормочет он. — Всё... ну, обойдется. Не сердись на себя. Кохей хмыкает, подшучивает мягко, разряжая воздух: — Тоши, ты вообще со школы не изменился. Всё так же слова через силу выдавливаешь. А ну-ка, обними сына, что сидишь, как статуя? Тошинори краснеет, фыркает, но тянется ближе, обнимает Ёшики за плечи — неловко, но крепко, тепло от него идет, как от печки. Ёшики вздрагивает, льнет ближе, ком в горле тает чуть. Атмосфера разряжается — Кохей урчит тихо, Тошинори хмыкает в ответ, и Ёшики чувствует, как горечь наконец уходит, оставляя лишь усталость. — Дай-ка руку, — говорит отец вдруг, неуверенно, но с ноткой решимости. Ёшики смотрит на него, глаза мокрые, протягивает ладонь — дрожащую, с когтями, острыми, как ножи. Тошинори берет ее осторожно, мнет, давит куда-то на запястье — расслабляя, как будто знает секрет. Ёшики морщится от боли, ойкает тихо, но не дергает — жжет, как огонь, но потом... когти медленно втягиваются, уходят обратно, пальцы краснеют, но уже обычные. — Вот и все, — бормочет Тошинори, отпуская руку, краснеет сам. — Ничего страшного не случилось. Просто... урок. Кохей кивает, улыбается. — Видишь? Твой отец знает толк в таких делах. Ёшики кивает, вытирает глаза рукавом, ком в горле рассасывается, горечь тает. Вечер обволакивает их троих, как одеяло, и Ёшики чувствует, что он не один, и он не монстр. Он просто... просто растет.