Полуденный зной

Зима засыпала город мягким снегом, хлопья падают медленно, оседая на плечах ярко-оранжевой куртки Хикару. После уроков они топают по улочкам, снег хрустит под ногами, дома тонут в белой дымке. Хикару прыгает по чужим следам в снегу, как по камням через реку, хихикая, балансируя руками: “Смотри, Ёши, я ниндзя!” Ёшики семенит рядом, низко опустив голову, смотрит на следы — свои и Хикару, смешавшиеся в кашу. Прячет нос поглубже в шарф, оставляя на виду только глаза, улыбаясь украдкой. Хикару, подпрыгивая, косится на него, ухмыляется, глаза искрят: — Эй, Ёши, успел прочитать ту мангу? Ну, что я тебе дал на днях. Ёшики кивает, шарф сползает чуть, голос приглушённый: — Угу… Очень классная завязка. Они выходят из города — улочки редеют, дома сменяются заборами, и постепенно им открывается дорога: длинная-длинная лента, тянется вдоль заснеженных рисовых полей, белых, как простыня, до самых гор, что маячат в дымке. Хикару шагает шире, снег скрипит, он пинает сугроб, хихикает: — Ну и как тебе? Крутая же? Кто твой фаворит? Я за Эрена, он такой… р-р-р, я перебью всех титанов! Ёшики фыркает, тянет шарф ниже, щёки розовые от мороза: — Леви круче. Хладнокровный, точный. Эрен… ну, орёт много. Хикару возмущённо пыхтит, тычет его в плечо: — Эрен — душа манги! Он за свободу, за выбор! А твой Леви — просто чистюля с ножами! Ёшики хихикает, качает головой, глаза блестят: — Зато Леви всех порвёт. А твой Эрен вообще в первых главах титанам на закуску ушел. Хикару резко тормозит, театрально хватается за сердце, снег падает на его волосы, как конфетти: — Ах так?! Твой Леви — карлик с метлой, а Эрена титан не съел, он… ну, ладно, спойлер! Но держись, Ёши! Он наклоняется, зачерпывает горсть снега, лепит снежок — твёрдый, как его аргументы, — и запускает в Ёшики. Тот попадает прямо в шарф, снег осыпается, Ёшики возмущённо вякает: — Эй, идиот! Наклоняется, тоже набирает снег дрожащими от холода пальцами, кидает — снежок разваливается в воздухе, Хикару ржёт: “Ууу, и это гроза титанов?” Ёшики пыхтит, лепит новый, теперь метко — прилетает в плечо Хикару. Смех, визги, они перекидываются снежками, бегая по дороге вдоль полей, снег падает хлопьями, оседает на их куртках, в волосах. Ёшики кричит, уворачиваясь: — Да толку от твоего Эрена, если он в чужом желудке переваривается?! Хикару замирает, глаза складываются в прищуре, а губы растягиваются в плотоядной ухмылке, обнажив клыки: — Ах так? Ну держись, Ёши! Сейчас я тебя съем! Состроив рожу, как титан, он рычит, раскинув руки, и надвигается на Ёшики, шаги тяжёлые, снег хрустит. Ёшики взвизгивает, стартует с места, бежит по дороге — поля белые, бесконечные, горы вдали, как декорации. Ноги вязнут в снегу, шарф разматывается, щёки болят от холода и улыбки, он задыхается, хихикает: “Не догонишь, титан!” Хикару даёт фору — топчется на месте, хохочет: “Давай, беги, пока можешь!” Ёшики, вложив все силы и запыхавшись, через пару минут думает, что убежал достаточно далеко — оборачивается, глаза блестят, но в это же мгновение Хикару со всей скорости налетает на него: “Попался!” Горизонт заваливается, Ёшики плюхается в сугроб, снег мягкий, холодный, Хикару наваливается сверху, хихикая. Несмотря на мороз, пахнет от него тепло и сладко — как карамель и горячий шоколад. Хикару, смеясь, угрожающе склоняется над ним, плотоядно оскалившись, — Ну всё! Съём тебя, как обещал! И прикусывает щёку — в пол силы, шутливо, Ёшики вяло трепыхается, хихикает: “Неееет!” — но не сопротивляется, расслабленно лежит в снегу, темные волосы растрепались, как чернила на белом. Хикару улыбается, клюет щёку — мягко, греет тёплым дыханием, обтирается холодным носом, урчит громко, счастливо. Приподнимается на локтях и смотрит на Ёшики: раскрасневшегося, снег оседает на растрепанную челку и ресницы, взгляд мягкий, тёплый, тонкие губы тянутся в ленивой улыбке. За ребрами Хикару ёкает, в груди вместе с вибрацией разливается сладкая карамель, жар волнами расходится по всему телу, до самых кончиков пальцев. Хочется стиснуть Ёшики, вжаться, поцеловать, укусить, впиться — инстинкт, глубокий, как океан, пока не понятный, но крепнущий с каждым днём. Хочу быть с тобой… единым целым. Раствориться. Навсегда. Несмотря на игру в снежки без перчаток, руки оказываются обжигающе горячими, он берёт лицо Ёшики в ладони, наклоняется, вжимается лбом в его лоб, выдыхает пар, пытаясь передать всю эту бурю — без слов, только феромонами, карамелью, теплом. Ёшики вздрагивает под ним, замирает. Тишина, снег бесшумно падает, оседая на куртках. Потом шепчет приглушенно: — Кару… Тот мурлычет, трется носом об его щёку: — М? — Я замёрз. Хикару усмехается, поднявшись рывком, протягивает ему руку, глаза искрят: — Тогда погнали на перегонки до дома, греться, пока не простыл! Ёшики хихикает, хватаясь за протянутую ладонь, помогая себе встать, стряхивает заледеневшими руками снежинки с их волос и курток. Поправляет свой шарф, спрятав под ним улыбку. Хикару хватает его за руку, тянет: “Кто последний — тот титан!” Они бегут по дороге — снег скрипит, поля белые, горы вдали, щеки пылают, в груди тепло.

***

Зима заканчивается так же стремительно быстро, как и началась. Они тусуются у Ёшики дома, развалившись на диване в гостиной, телевизор мигает — какая-то серия Времени приключений, яркая, с дурацкими шутками. Хикару хихикает, пихает Ёшики локтем, тот отвечает, толкает в ответ, плед сползает с них на пол. На рекламе они носятся наперегонки до туалета, а потом бегом за снеками на кухню, возвращаются, смеются, падают обратно на диван, чипсы хрустят под пальцами. Март за окном, холодный, серый, но в комнате тепло, пахнет попкорном и чем-то уютным, домашним. Хикару отпихивает край пледа, стягивает свитер, остается в тонкой футболке, волосы растрепаны, щеки розовые. — Жарко, — бормочет он, раскидываясь на диване, и вдруг тянет носом, глаза блестят, улыбка расползается по лицу. — Эй, Ёши, ну скажи уже, что ты мне подаришь? Через пару дней мне тринадцать, три-над-цать! Давай, колись! Ёшики фыркает, но упрямо молчит, скрестив руки, отворачивается к телеку, уголок рта дергается в улыбке. Хикару щурится, делает пакостную рожу. — Не скажешь? — … — Ну, тогда… придется пустить в ход… пытку щекоткой! — объявляет он, кидаясь на Ёшики. Пальцы впиваются в бока, Ёшики визжит на весь дом, дергается, пытается отпихнуться, пинается, но Хикару не отпускает, навалившись сверху, хохочет, мучает до колик в животе, пока смеяться не становится больно. — ХваА-а-тит, прид-дурок! — задыхается Ёшики, щеки горят, глаза слезятся. С лестницы выглядывает Цудзинака-сан, нахмурившись: — У вас всё в порядке? — спрашивает он, голос неловкий, как всегда, когда не знает, стоит ли вмешиваться. Ёшики вяло машет ладошкой, Хикару хихикает, вытирает пот со лба. — Сер, да, сер! — звонко, как солдатик, отвечает Хикару. — Всё ок! Тошинори выдыхает, качает головой, но уголок рта дергается. — Не засиживайтесь допоздна, — бормочет он, шаркая наверх, под их хихиканье. Хикару улыбается, обмякает на Ёшики, развалившись, как кот на подушке. Он горячий даже сквозь футболку, жар идет волнами, как от батареи, и запах от него сегодня — особенно сладкий, яркий, как цветочный нектар померанца, приторный, кружит голову. Ёшики дышит глубже, закапывается носом в его волосы, проводит ладонью по спине — медленно, осторожно. Хикару растекается по нему теплой урчащей лужей, завибрировав на всю комнату. Ёшики разомлел — от тепла, от этой нежности, от запаха, особенно от запаха, в носу щекочет, в груди сладко тянет, хочется гладить и обнимать Хикару долго-долго, не отпускать. Тот ластится к его ладоням, тянется за прикосновениями, непривычно притихший, расслабленный, тыкается носом в шею Ёшики, дышит глубоко, часто. — Реклама закончилась, — гудит Ёшики тихо, голос севший, чуть хриплый. — Проморгаем новую серию. Хикару мычит, не шелохнувшись, лишь урчание меняет тональность. — Еще чуть-чуть. Ты такой уютный. Ёшики хмыкает, подождав немного, а затем плавно заваливает его набок, чтобы телек было обоим видно, обнимает крепче, кольцом рук, прижимаясь грудью к его спине. Хикару урчит тише, но не затихает, тело горячее, мягкое, как подтаявшая конфета. Они смотрят серию, смеются над шутками Финна и Джейка, но делают это как-то лениво, в пол глаза, больше сфокусировавшись на друг друге, на тепле, на дыхании. Телевизор мигает титрами, Время приключений заканчивается, и в гостиной повисает сонная тишина. Март за окном холодный, ветренный, но в комнате тепло, все ещё пахнет пролитой на диван газировкой, чипсами и чем-то сладким, апельсиново-цветочным. Они засиживаются до поздна, Хикару клюет носом, голова его падает на плечо Ёшики, тот сам зевает, глаза слипаются, но в груди уютно, как от теплого одеяла. — Эй, вставай, — бормочет Ёшики, тормоша Хикару за плечо. — Ночевка у нас, иди переодевайся в пижаму. Хикару мычит, улыбается, щеки раскрасневшиеся, глаза блестят в полумраке. Он вешается на Ёшики, пока тот тянет его в ванную, цепляется за его руку, жадно тянется за тактилкой, будто может умереть без нее. Перед зеркалом они наперегонки чистят зубы, хихикая и толкаясь локтями. Зубная паста пенится на губах, Хикару не прекращает липнуть, обтираясь об Ёшики и ненароком оставив белый след на рукаве его футболки. — Эй! — возмущенно вякает он, с нажимом взлохматив его волосы. Стряхивает пасту с футболки и ворчит беззлобно, пока Хикару хихикает, разбрызгивать пеной. В комнате Ёшики царит полумрак, свет от лампы мягкий, желтый, как подтаявшее масло. Ёшики стелет футон у кровати, разглаживает простыню, собирается лечь туда сам, но Хикару тянет его за рукав пижамы. — Не, я на полу, — заявляет он, плюхаясь на футон, раскидывая руки. — Тут не так жарко. Я как в духовке сегодня, пф. Ёшики хмыкает, забирается на кровать, поджимает колени. Хикару сворачивается уютным комочком на футоне, подушка под щекой, глаза светятся в полутьме. Они лениво болтают о всяком: о школе, о манге, о том, как Хикару хочет на день рождения торт с клубникой. Запах его витает в комнате, впитывается в простыни, мешаясь с горьковатым подтоном и свежестью от кондиционера для белья, воздух кажется густым, как сироп. — Ну всё, давай спать, — говорит Ёшики, потягиваясь, голос сонный, приглушенный. — Я выключаю свет. — Угу, — мычит Хикару, уткнувшись в подушку, но глаза все еще направлены на Ёшики, теплые, не мигающие. — Доброй ночи, Ёши, — шепчет он, урчание пробивается, тихое, как шелест листьев. — Спокойной ночи, Хикару, — отвечает Ёшики, щелкает выключателем. Комната тонет в темноте, только лунный свет пробивается через шторы, рисуя полосы на полу. Хикару урчит тише, сворачивается плотнее, и Ёшики слышит его дыхание — ровное, теплое. Засыпает он с улыбкой, спрятанной в наволочку.

***

Ёшики просыпается от шороха — тихого, но беспокойного, как будто кто-то скребется в углу. Темнота комнаты давит. Он моргает и слышит — скулеж, тонкий, жалобный, с футона. Хикару. Ёшики замирает, сердце колотится, как будто кто-то стучит в грудь кулаком. Он на ощупь включает свет, сползает с кровати, простыня цепляется за ногу, падает на колени рядом с футоном, где Хикару сжимается в комок, обхватывая живот руками, будто хочет стать меньше, исчезнуть. Лицо его блестит от пота, волосы прилипли ко лбу, глаза закрыты, губы дрожат, скулит — тихо, но пронзительно, как щенок. — Хикару, — шепчет Ёшики, голос дрожит, пальцы касаются его плеча — кожа обжигает, как раскаленный песок. В нос бьет запах — терпкий, яркий, как сок апельсиновой кожуры, брызнувший в глаза, с горькими, кислыми нотами, такими едкими, что в горле першит. — Хикару, что с тобой? Хикару не отвечает, только хнычет, тянется к рукам Ёшики, пальцы цепляются за его пижаму, слабые, но отчаянные. Он горячий, жар идет волнами, и Ёшики чувствует, как паника поднимается в груди — липкая, холодная, как ледяной пот. — Где болит? — спрашивает он, голос срывается, ладони гладят плечи Хикару, неловко, но инстинктивно, как будто это поможет. — Хикару, скажи, где? — В-везде, — выдыхает Хикару, голос тонкий, ломается. Он сжимается сильнее, колени подтянуты к груди, скулит громче, пронзительнее, и Ёшики трясет — руки дрожат, в глазах плывет, запах режет, как нож, голова кружится. Он обнимает Хикару крепче, прижимает к себе, не думая, инстинкт кричит: защити, укрой, спрячь. Но Хикару подвывает в голос: — Ёши, больно… очень больно… Ёшики задыхается, слезы жгут глаза, горло сжимает ком, он едва держится, чтобы не заплакать. Сердце колотится так, будто хочет вырваться, паника — как волна, накрывает с головой. Он гладит Хикару по спине, шепчет, голос дрожит, ломается: — Всё будет хорошо, Хикару, всё будет… я сейчас… сейчас… Он кричит, не отпуская его, голос срывается на визг: — Пап! Папа! Пожалуйста! Шаги гулко отдаются по коридору, дверь хлопает о стену, Тошинори влетает в комнату, растрепанный, в мятой пижаме, глаза встревоженные, волосы торчат во все стороны. Он замирает в дверях, шарахнувшись назад — запах бьет, как кулак, терпкий, горький, приторный, заполняет комнату, липнет к горлу. Тошинори хмурится, брови сходятся, губы сжимаются — он понимает, что происходит, раньше, чем успевает сказать. — Черт… — шипит он тихо, почти шепотом, но в голосе нет паники, только усталость и уверенность взрослого, который знает, что происходит и что делать. Он опускается на колени рядом, проводит ладонью по лбу Хикару, — тот пылает, скулит, дергается под рукой. Тошинори качает головой, смотрит на Ёшики — тот всхлипывает, глаза мокрые, полные ужаса. — Пап, что с ним? — голос Ёшики ломается, слова вылетают вперемешку со слезами. — Он умирает? Пап, что происходит? Тошинори кладет руку на плечо сына — тяжелую, теплую, успокаивающую. Его голос ровный, как якорь в бурю. — Не умирает, Ёши. Это… нормально. Его тело меняется. Просто раньше, чем у других. — Он смотрит на Хикару, хмурится глубже, но в глазах нет страха, только расчет. — Давай перенесем его вниз. Он тянется к кровати, стягивает одеяло, закутывает Хикару в два слоя — тот хнычет, тихо рычит, дергается, пальцы цепляются за ткань. Ёшики тянет отца за рукав, глаза все ещё перепуганные: — Нет, пап, ему же жарко! Он, он… — Надо, Ёшики, — обрывает Тошинори. — Это его защитит. И нас. Доверься мне. Он поднимает Хикару, завернутого в одеяльный кокон, и Ёшики видит, как тот брыкается, когти рвут ткань с хрустом, рык приглушенно вырывается — низкий, почти звериный. Тошинори держит крепко, чуть морщась, спускается вниз, в гостиную. Ёшики плетется следом, ноги ватные, сердце колотится, запах режет глаза, как дым. Тошинори укладывает Хикару на диван, открывает окна во всем доме — холодный мартовский воздух врывается, режет кожу, выгоняет духоту. Он стоит, держась за переносицу, будто от мигрени, но взгляд его твердый, уверенный. — Звони Кохею, — говорит он Ёшики, коротко, но не резко. — Быстро. Ёшики кивает, руки дрожат, пока он ищет телефон, пальцы путаются, но он набирает номер, голос срывается, когда Кохей отвечает. Стоит положить трубку, как с дивана доносится тихое, умоляющее: — Ёши… Зов тянет, как нить, дергает с такой силой, что телефон выскальзывает из рук, сразу же забытый, а Ёшики падает следом за ним на колени у дивана, не думая, жмется лбом к лбу Хикару, горящему, влажному. — Всё будет хорошо, — шепчет он, голос дрожит, слезы капают на одеяло. — Скоро твои родители приедут, всё будет хорошо… Хикару вжимается в него, скулит тише, но жалобно, как раненый зверек. Ёшики гладит его по голове, не отпускает, паника в груди бьется, но он держится — ради Хикару. Дверь хлопает, в дом врываются Кохей и Юки — шумно, суетливо, как вихрь. Юки ахает, падает к сыну, сдвинув Ёшики в сторону, гладит его по щекам, глаза ее полные слез, но голос твердый: — Хикару, малыш, мы здесь, всё хорошо… Кохей опускается рядом, качает головой, о чем-то переговариваясь с супругой. Хикару кричит, когда его поднимают, вырывается, когти с хрустом рвут одеяло: — Нет, пожалуйста, не надо! Пустите меня! Ёши, Ёши! Зов бьет, как ток, Ёшики дергается за ним, идет, не думая, но Кохей перехватывает его за плечо, мягко, но твердо. — Останься, сынок. Дальше мы справимся. Хикару рычит, клыки впиваются в ладонь Кохея — кровь капает, Юки шипит, но держит сына крепче. Они выносят его к машине, Тошинори идет с ними, а Ёшики стоит, замерев посреди гостиной, продуваемой холодным ветром, как столб. Запах Хикару — терпкий, горький — все еще витает, режет глаза, сердце колотится, ноги не слушаются. Он замерз, но замечает это поздно, только когда Тошинори возвращается, становится перед ним, кладет тяжелую ладонь на дрожащее плечо. — Ёшики, — говорит он тихо, голос теплый, но усталый. — Иди спать. Хикару в порядке. Его родители знают, что делать. Ёшики кивает, но продолжает стоять на месте, не двигается, глаза пустые. Тошинори тянет его наверх, и Ёшики идет, чувствуя, как взрослые — их уверенность, их сила — держат его, как якорь, не давая окончательно утонуть в панике. Комната Ёшики пропитана запахом Хикару — терпким, горьким, как раздавленная апельсиновая корка, с едкими, кислыми нотами, которые цепляются за горло, не дают дышать. Окна открыты, холодный мартовский воздух врывается, но запах не уходит, въелся в стены, в футон, в простыни. Тошинори смотрит на сына — тот стоит на входе, дрожит, плечи сгорблены, глаза мокрые, — и качает головой. — Не спи тут, Ёшики. Пойдем, ляжешь у меня. Я в гостиной устроюсь. Он кивает, не споря, ноги ватные, он плетется за отцом, сжимая рукава пижамы. Спальня Тошинори — такая же темная и полупустая, как весь дом: кровать примята, пахнет старым деревом и книгами. Они садятся на край кровати, матрас прогибается под их весом, пружины поскрипывают. Ёшики обхватывает себя за плечи, смотрит перед собой — в пустоту, в тени на стене, — глаза стеклянные, губы дрожат. Его распирает, будто внутри что-то рвется на части, и он не может собрать себя в кучу. — Пап… — голос срывается, тонкий, дрожащий. — Я должен… должен быть с ним. Он зовет… я слышу, как он зовет меня, — Ёшики всхлипывает, слезы жгут глаза, но он держит их до последнего, пока они сами не срываются, катятся по щекам, горячие, соленые. — Почему я… что с ним… я должен, пап, пожалуйста… Тошинори смотрит на сына, брови хмурятся. Он тоже усталый и растрепанный, тоже волнуется, но находит в себе силы, чтобы быть рядом, поддерживать. Тянется, кладет руку на плечо Ёшики, сжимает, заземляя. — Ёшики, — начинает он, голос низкий, спокойный, раскладывает все по полочкам. — Хикару… у него началось. Его тело меняется, инстинкты просыпаются. Это… как буря, понимаешь? Больно, страшно, но это нормально. Его родители знают, что делать. Кохей и Юки — они справятся. А ты… ты уже сделал всё, что мог. Позвал меня, позвонил им. Молодец. Ёшики всхлипывает, слезы капают на подол пижамы, он качает головой, пальцы впиваются в плечи, сминают ткань. — Но я… я должен быть рядом, — шепчет он, голос ломается. — Он звал меня, пап… я слышал… я чувствую… а я тут… почему я не могу… что со мной не так? Тошинори вздыхает, тянет сына ближе, под свое крыло — тепло от него идет, как от печи. Он гладит Ёшики по макушке, неловко, но с теплом, как тогда, в саду Индо. — Ничего с тобой не не так, — говорит он, голос чуть хриплый от усталости. — Ты просто… растешь. И Хикару растет. Вы оба. Его инстинкты проснулись раньше, но твои… они тоже придут. Это не значит, что ты его не понимаешь. Ты слышал, как он тебя звал, да? Это уже связь. Это уже много. Ёшики плачет тихо, слезы стекают по подбородку, он прижимается к отцу, плечи дрожат, но ком в горле потихоньку тает. Тошинори молчит, просто сидит, обнимает, его тепло — как стена, за которой можно спрятаться. Полутьма комнаты обволакивает, только тиканье часов на стене да далекий шелест листвы за окном. Ёшики дышит глубже, слезы высыхают, оставляя соленые дорожки на щеках. — Он будет в порядке? — шепчет он наконец, голос слабый, но уже не такой надломленный. — Будет, — отвечает Тошинори, сжимая его плечо. — Кохей и Юки знают, что делать. А ты… ты через пару дней его увидишь. И всё будет, как раньше. Ёшики кивает, прижимается ближе, по-детски наивно поверив в самую большую ложь в своей жизни, и они сидят так, в полутьме, тихо, пока ночь не становится гуще, а дом не засыпает под их дыхание. Утро начинается тяжело, как будто воздух в доме стал густым, как после пожара. Ёшики просыпается с головной болью, виски давит, глаза щиплет, будто песок под веки насыпали. Он лежит в кровати отца, простыни пахнут стиральным порошком и древесной стружкой, но в голове всё ещё витает едкий, терпкий запах апельсиновых корок, горький, въевшийся в кожу. Тошинори уже на ногах, слышно, как он шаркает внизу, открывает окна, хлопает дверцами шкафов. Ёшики сползает с кровати, ноги ватные, пижама смятая, и плетётся на кухню. Отец стоит у раковины, в старой растянутой футболке, с хлоркой в руках, лицо усталое, такое же помятое, как и у сына, но сосредоточенное. — Утро, — говорит он, не оборачиваясь. — Боюсь, одним проветриванием здесь не обойтись. Надо отмыть дом. Ёшики кивает, молча берёт тряпку, и они начинают генеральную уборку. Четвёртая стирка гудит в машинке — простыни, одеяла, даже шторы с окон. Полы отмывают с химией, запах едкий, режет нос, но Ёшики он успокаивает — как будто стирает не только грязь, но и вчерашнюю панику. Они трут поверхности, проветривают комнаты, холодный мартовский ветер врывается, выгоняет остатки чужого присутствия. К обеду дом блестит, чище, чем Ёшики когда-либо помнил — стерильный, как больничная палата, пахнет хлоркой и мылом, безжизненно, но спокойно. Нервы чуть отпускают, будто кто-то ослабил тугую пружину в груди. Они с отцом садятся на кухне, оба уставшие, помятые, руки пахнут химией. Тошинори ставит перед Ёшики тарелку с рисом, нато и яичными рулетиками. Ничего особенного, но пахнет вкусно, и Ёшики удивлённо моргает, поймав себя на мысли, что как-то в суете будних дней упустил тот момент, когда отец научился так хорошо готовить. — Юки-сан поднатаскала? — невзначай спрашивает он, ткнув палочкой в аккуратно поджаренные рулетики. Тошинори хмыкает, уголок рта дергается в улыбке. — Пришлось научиться, — уклончиво бормочет он, неловко отводя взгляд. — Ешь давай. Они едят молча, только палочки постукивают по мискам, да машинка гудит. Ёшики жует, но мысли где-то далеко — перед глазами Хикару, кровь на ладони Кохея, едкий запах, от которого до сих пор першит в горле. Он вздрагивает, когда телефон в кармане пищит — коротко, резко. Сердце подпрыгивает, он роняет палочки, чуть не падает со стула, выхватывает телефон. Экран мигает: Хикару. Ёшики замирает, пальцы дрожат, пока открывает сообщение. Хикару: «охайо, Ёши! я жив, ток мамка заперла дома, говорит, неделю так сидеть. тоскааа. ты как? успел соскучиться?» Ёшики выдыхает, улыбка пробивается, но нервы всё ещё звенят, как натянутая струна. Он забирается на стул с ногами, поджимает колени, кусает подушечку большого пальца — привычка, когда волнуется. Пальцы быстро, не глядя строчат ответ. Ёшики: «Дурак, напугал меня вчера! (>_<) Ты правда в порядке? Болит ещё? Я… ну, скучаю, да.» Он жмёт «отправить», и время тянется, как резина. Ёшики смотрит на экран, кусает палец сильнее, ноготь царапает кожу, сердце колотится. Тошинори косится, но молчит, только хмыкает, доедая рис. Телефон пищит снова, Ёшики чуть не роняет его. Хикару: «да я чет прям вчера вообще не в себе был, башню снесло люто, хех… щас все збс, предки только суету наводят» Ёшики улыбается шире, щеки теплеют, носочки трутся друг об друга. Он строчит сообщение за сообщением, грызет подушечку в ожидании ответа, глаза прикованы к экрану. Отец смотрит, качает головой, но в глазах тепло. — Ешь давай, — напоминает он. — А то остынет. Ёшики кивает, но не отрывается от телефона. Писк — и сердце подпрыгивает снова. Хикару: «я тут под тремя одеялами, как онигири в нори. скучно без тебя, Ёши. может, все же признаешься, что подаришь мне на день рождения?» Ёшики фыркает, смех вырывается, короткий, но лёгкий, как пузырьки. Он пишет, уже быстрее, пальцы меньше дрожат. Ёшики: «Подарок — сюрприз, не вынюхивай! (￣^￣) Отдыхай там, онигири. Не беси маму, пока сидишь дома.» Он ждёт ответа, кусает губу, улыбается, и кухня кажется чуть теплее, несмотря на больничный запах хлорки. Тошинори смотрит на сына, уголок рта дергается, и он молча гладит его по макушке — неловко, но тепло, как умеет.

***

Проходят дни, и школа кажется пустой, как заброшенный дом. Ёшики сидит на уроках, пялясь на пустую парту Хикару, где обычно валяются его карандаши, манга, засунутая в учебник, и крошки от вчерашнего бенто. Без его хихиканья, подколов и шуток на ухо уроки тянутся медленно, отвратительно серо, тоскливо, будто кто-то выключил свет. Телефон в кармане Ёшики вибрирует нон стопом — Хикару, словно прилип к телефону, строчит смс друг за другом, ноет и канючит. Хикару: «тоскааа! сидеть дома в свой др полный отстой! (T_T) маман не пускает, говорит, ещё пару дней. даже пригласить никого не разрешает. худший праздник в моей жизни» Ёшики отвечает, пальцы летают по кнопкам, уголок рта дергается в улыбке, но в груди щемит — без Хикару всё не то. Ёшики: «Блин, это ваще подстава. Держись там, не беси Юки-сан. (._.)» Ёшики хмыкает, в груди становится тепло, как от чая, хотя тоска никуда не девается. К вечеру он не выдерживает. После ужина, когда отец уходит в свою комнату, бормоча что-то про работу, Ёшики сидит в своей, сжимая в руках упакованный подарок — коробка, перевязанная синей лентой в упаковочной бумаге со звездочками, аккуратная, но чуть помятая от его нервных пальцев. Он смотрит на неё, сердце колотится, потом хватает худи, натягивает, крадётся вниз. Ступеньки скрипят под ногами, он старается наступать на края, чтобы не выдать себя. В генкане быстро зашнуровывает кеды, бесшумно открывает дверь и выскальзывает в ночь. Улицы темные, холодные, мартовский ветер кусает щеки. Ёшики идёт быстро, почти бежит, коробка прижата к груди, сердце стучит так, будто хочет выскочить. Сад Индо на заднем дворе встречает его тишиной — только шелест листьев и запах свежей земли. Он забирается на порог, замирает перед запахнутыми сёдзи, лунный свет падает на дерево, рисуя тени. Ёшики топчется, смотрит под ноги, коробка в руках кажется тяжелой, как камень. Мысли бьются в голове: Что я делаю? Меня не должно здесь быть. Может, оставить подарок и уйти? Он стоит минут пять, переминаясь с ноги на ногу, дыхание парит в холодном воздухе. Вдыхает глубоко — сад пахнет свежестью, чуть горьковато, успокаивает. Выдыхает, опускается на колени перед сёдзи, опустив коробку, тихо скребётся в створки, пальцы дрожат, ногти царапают дерево. Тишина. Потом — шуршание, легкое, едва слышное. Сёдзи приоткрываются, и из щели выглядывает Хикару — бледный, как лист бумаги, с темными кругами под глазами, волосы растрепаны, пижама смятая. Он выглядит вымотанным, истощённым, как будто неделю не спал, глаза тусклые, но вспыхивают удивлением. — Ёши? Ты пришел! — пищит он, голос хриплый, но в нём радость, как искры. Ёшики ерзает на коленях, смотрит в пол, щеки горят, коробка в руках дрожит. — Ну… я… в общем… — он протягивает подарок, голос тихий, сбивается. — С днём рождения, Кару. Хикару приподнимает брови, смеётся — тихо, слабо, но искренне, как перезвон стеклянного колокольчика. Тянется, хватает Ёшики за рукав, затаскивает внутрь, прямо в тёплую полутьму комнаты. Обнимает за плечи, коробка между ними мешает прильнуть вплотную, но Хикару не отпускает, улыбается, глаза блестят в лунном свете. — Я только отдать и всё, — бормочет Ёшики, краснея, пытается отнекаться. — Мне, наверное, не стоит тут быть… Хикару фыркает, качает головой, голос игривый, тёплый: — Вот ещё, ты уже тут! Назад пути нет, я тебя не отпущу! Он замолкает, смотрит на Ёшики, и интонация меняется — становится мягче, нежнее, опускается до вкрадчивого шёпота: — Спасибо, что пришел. Спасибо, что поздравил. Я скучал. Он урчит, тихо, но глубоко, обтирается щекой о плечо Ёшики, и тот замечает запах — комната пропитана переспевшими фруктами, яблоками, сладкими, как варенье, с лёгкой горечью и кислинкой, как будто они забродили на солнце. Запах обволакивает, плотный, но с ноткой усталости, как сам Хикару. Ёшики выдыхает, сердце колотится, но уже не от страха, а от чего-то тёплого, липкого, как мёд. Они сидят на коленях, коробка всё ещё между ними, и Хикару урчит громче, прижимаясь ближе, а Ёшики гладит его по спине, неловко, но искренне, чувствуя, как ночь становится чуть светлее. Но в груди всё равно щемит воспоминаниями о той ночи. — Кару, — шепчет Ёшики, голос дрожит, он смотрит на его осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами. — Ты… как себя чувствуешь? Выглядишь бледно. Тебе… всё ещё плохо? Было… было очень больно? Хикару поднимает брови, фыркает, уголок рта дергается в улыбке. — Больно? Ты шутишь? — хмыкает он, голос хрипловатый, но бодрый. — Да вообще ни капли! Провалялся с температурой, живот покрутило, уже почти прошло. Огурчик я, Ёши! Даже не понимаю, чего мамка так паникует и не пускает в школу. Короче, развели суету на пустом месте. Ёшики опускает голову, чёлка падает на глаза, в груди ёкает — горько, липко. Он думает: Какой же ты дурак, Кару. Он ведь помнит — его скулеж, вопли, как он сжимался от боли, подвывая в простыни. А теперь сидит, улыбается, как ни в чём не бывало, будто это был просто плохой сон. Горло сжимает ком, Ёшики кусает губу, чтобы не выдать себя. Хикару склоняет голову набок, смотрит задумчиво, глаза блестят в полумраке, как будто он чует эту горечь, пробует её на вкус своим обострённым обонянием. Он быстро меняет тему, кивает на коробку: — Так, ну-ка, давай посмотрим, что тут! — голос оживает, искры в глазах загораются. Он тянет коробку к себе, пальцы возятся с синей лентой, рвут упаковку с хрустом, рассыпая звездочки. Ёшики следит, сердце колотится, уголок рта дергается в улыбке. Хикару открывает коробку — внутри первые три тома манги «Хантер х Хантер», обложки яркие, пахнут свежей типографской краской. Глаза Хикару вспыхивают, он открывает рот, готов заверещать от восторга, но Ёшики, почуяв момент, хлопает ладонью ему по губам. — Дурак, весь дом поднимешь на уши! — тихо шипит он. Хикару приподнимает брови, улыбается одними глазами, хитро, как кот, и вдруг влажно облизывает его ладонь — тёплый, шершавый язык скользит по коже. Ёшики кривится, отдёргивает руку, фыркает шепотом: — Фу, придурок! Мстительно проводит той же ладонью по щеке Хикару, вытираясь, и тот задыхается от возмущения, шипит: — Эй, ты чего! Они начинают беситься — тихо, шуточно, бодаются лбами, пихаются локтями, заваливаются на татами. Хикару хихикает, пытается прижать Ёшики, но стоит тому чуть надавить, как Хикару, мявкнув, обмякает под ним, будто батарейка внутри села. Он падает на спину, глаза полузакрыты, дыхание тяжёлое, но улыбка всё ещё на губах. Ёшики замирает, принюхивается — запах переспевших яблок усиливается, сладкий, но с усталой кислинкой. Он подползает ближе, тыкает Хикару в мягкий бок, зовёт тихо: — Кару, ты как? Нормально? Хикару вяло отмахивается ладошкой, глаза тускло мерцают теплом. — Просто устал, — бормочет он, голос сонный. — Всё норм. Он тянет Ёшики к себе под бок, пальцы цепляются за худи, комкают ткань. Ныкается лицом ему в грудь, закапывается носом в ткань, дышит глубоко и часто, тихо урча, едва слышно, но вибрация проходит по рёбрам Ёшики, согревает. — Останься, — шепчет Хикару почти умоляюще. — Ненадолго. Совсем чуть-чуть. Ёшики кивает, не отвечая, обнимает его крепче, пальцы гладят тонкую спину, разглаживая складки пижамы, татами под коленями тёплое, пахнет деревом и фруктовой сладостью. Лунный свет льётся через сёдзи, рисует узоры на полу, и они лежат так, молча, пока ночь не становится гуще, а усталость Хикару не утягивает их обоих в сонную тишину. Ёшики не замечает, как проваливается в сон. Один миг — он ещё гладит Хикару по спине, чувствуя тепло его тела, слабое урчание, мягкое, как дыхание, и запах переспевших яблок, сладкий, с лёгкой кислинкой, обволакивающий, как тёплый сироп. Следующий миг — и глаза его открываются, будто кто-то щёлкнул выключателем. Солнце бьёт в лицо, мягкое, утреннее, лучи проползают через щели в сёдзи, рисуют золотые полосы на татами. Хикару всё ещё вжат в него, тёплый комок, лицо уткнулось в грудь Ёшики, пальцы слабо сжимают худи, дыхание ровное, но чуть хриплое, как у уставшего котёнка. Ёшики моргает, сонно, веки тяжёлые, и только через пару секунд его накрывает паника — резкая, как холодная вода. Чёрт! Сердце колотится, будто хочет выскочить из груди, горло сжимает. Его убьют. Отец, Юки-сан, Кохей — все вместе, а то и по очереди. Он не должен был оставаться, не должен был засыпать здесь, в комнате Хикару, нарушая все границы, которые и так переступил, прокравшись ночью. Он пытается выпутаться из объятий, осторожно, чтобы не разбудить, но Хикару тянется за ним даже во сне — всхлипывает, тихо, жалобно, пальцы цепляются сильнее. Ёшики замирает, дыхание замирает вместе с ним, и в мягком утреннем свете Хикару кажется таким… хрупким. Без своей обычной ухмылки, без искр в глазах, его лицо выглядит таким печальным — бледное, с тёмными кругами под глазами, скулы чуть заострённые, как будто эти три дня высосали из него все силы. Ёшики смотрит, и в груди что-то сжимается, глубоко, до боли. Это не просто жалость или сопереживание. Это что-то большее, что-то древнее, идущее изнутри, из самой его сути. Словно голос, не его, а чей-то другой, звериный, шепчет: Останься. Защити. Оберегай. Это чувство — как магнит, как невидимая нить, что тянет его обратно, к Хикару, к его теплу, к его уязвимости. Ёшики хочет поддаться, хочет прижаться ближе, спрятать его от всего мира, укрыть собой, как щитом. Хикару кажется таким беззащитным, таким… нуждающимся в нём, и это будит в Ёшики что-то новое, глубокое, почти пугающее. Его руки дрожат, он хочет гладить его волосы, держать, не отпускать, пока тот не станет снова собой — шумным, хихикающим, неуёмным. Но другая часть — рациональная, та, что звучит, как голос отца, — кричит: Нельзя. Он перешёл границы, он и так не должен был приходить сюда ночью, прокрадываться, как вор, забираться в его комнату. Это неправильно, это слишком… слишком много. Он не должен быть здесь, не должен поддаваться этому чувству, которое тянет его, как магнит, к Хикару. Ёшики кажется, что он сходит с ума — сердце разрывается между желанием остаться, сторожить его сон, охранять, и страхом, что он делает что-то непоправимое. Он кусает губу, до боли, до металлического привкуса, пальцы впиваются в татами, ногти царапают поверхность. Запах переспевших яблок, сладких, с горькой кислинкой, кружит голову, мешает думать, и Ёшики боится, что, если сейчас не уйдёт, то останется навсегда. Он глубоко вдыхает, пытаясь собраться, и легонько тормошит Хикару за плечо, шепчет, голос дрожит, как будто он просит разрешения: — Кару, мне… мне надо идти. Хикару хмыкает во сне, глаза не открывает, но тянется ближе, мычит, голос сонный, едва слышный: — М-мм… возвращайся поскорей… Ёшики замирает, сердце сжимается, как будто кто-то сдавил его в кулаке. Он смотрит на Хикару — на его бледное лицо, на светлые ресницы, дрожащие во сне, — и ощущает, как это чувство, этот инстинкт, почти побеждает. Но он заставляет себя отползти, медленно, осторожно, по сантиметру, колени скользят по татами. Он выползает из комнаты, тихо закрывает сёдзи, створки чуть скрипят, и сад встречает его утренней свежестью — запах земли, цветов, лёгкий, чистый, но он не может вытеснить сладкую горечь Хикару, что всё ещё витает в носу. Ёшики опускается на колени перед сёдзи, упирается лбом в дерево, оно прохладное, пахнет лаком и старым лесом. Он закрывает глаза, пытается дышать ровно, но грудь сдавливает, как будто кто-то положил на неё камень. Он не знает, где взять силы, чтобы встать и уйти. Всё его естество кричит: Вернись. Останься. Он нуждается в тебе. Это чувство — как волна, накрывает с головой, и Ёшики кажется, что он тонет. Он хочет быть рядом, сторожить его сон, охранять, как страж, как… как кто-то, кем он ещё не стал, но уже чувствует в себе. Но он не может, не должен — отец, Юки, Кохей, все эти взрослые, чьи голоса звучат в голове, напоминают: есть границы, есть правила. Он сидит так, лбом в сёдзи, колени ноют от твёрдого дерева крыльца, пальцы сжимают худи, ткань смятая, влажная от оседающей росы. Солнце поднимается выше, сначала едва греет, мягкое, как дыхание, но постепенно начинает припекать затылок, кожу жжёт, и Ёшики наконец вздыхает, тяжело, как будто сбрасывает груз. Он открывает глаза, смотрит на сад — цветы качаются на ветру, цикады начинают свой утренний треск, — и заставляет себя встать. Ноги дрожат, сердце всё ещё тянет назад, к Хикару, но он шагает прочь, тихо, как вор, унося с собой запах переспевших яблок и чувство, которое ещё не умеет назвать.