Полуденный зной

В итоге тринадцатилетние Хикару родители решают отпраздновать позже, заодно объединив в один день с др Ёшики, вызвав тем самым общее негодование, и вообще, кто так делает, ну. В доме Индо шум и гам с самого утра, сейчас самый разгар весенних каникул, и госпожа Юки находит прекрасный повод, чтобы занять ребятню делом, и раздать задания по кухне. Их отцов с утра нигде не видать, но стоит времени подойти ближе к обеду, как они возвращаются, и прихожая с порога взрывается детскими визгами и щенячьим лаем. Хикару дарят белого щенка, которого он с ходу именует Кайто в честь любимого персонажа из Хантер х Хантер, всерьез вознамервишись вот прям щас обучить его технике рен. Они уносятся в сад с новым питомцем, моментально позабыв о посуде и недорезанных к праздничному ужину овощах. Чуть погодя Хикару обнаруживает у себя в комнате заныканные под одеялом упаковки с новыми картриджами для приставки и докинутой сверху еженедельной подпиской на мангу. Ёшики уж постарался, слив на это добро все свои карманные. По устаканившейся традиции отец дарит ему три тяжеленных издания с энциклопедией арахридов и новехонький сенсорный телефон в придачу, к которому Хикару тут же подгоняет чехол с кавайным брелком, типо это все огромное совпадение и он ни разу ни с кем не сговаривался заранее. Госпожа Юки лишь головой качает, приструнивания, чтобы угомонить затянувшиеся счастливые визги и добавившееся к ним тявканье от прыгающего по комнате Кайто, но куда уж там. Стоит ей присесть за стол к взрослым, уже откупоривающим бутылку саке, как через двадцать минут она сбагривает Хикару с Ёшики в костоломные объятия, тиская на все лады. — Мои детки. Как же быстро вы растете. Хикару взвинчивается, пытаясь выкрутиться из материнских рук, верещит на все лады, пока его терпят по волосам, получает предупреждающий пинок и затихает, сдавшись. Йошики в целом даже не пытается трепыхаться, знает ведь, что сопротивляться бесполезно, а от того позволяет себя крутить и мять во все стороны. Отпускают его всего растрепанного, с ног до головы обмазанного ужасно уютным домашним запахом и собачьей шерстью в придачу. На праздничный стол, как и обещалось, им ставят клубничный торт с целым лесом из торчащих свечей. Хикару подмигивает, Ёшики пихает его в бок локтем, Кайто лает под столом, Юки хлопает Кохея полотенцем за какие-то там свои взрослые ласковые подтрунивания, Тошинори тоже получает, хотя он тут не при чем, и вообще стоит в сторонке и снимает всех на камеру, свечи задуваются одновременно, на счет три. — Скажешь, что загадал? Я вот — стать, короче, гонщиком как в Need for Speed. А ты? — Если скажу — то не сбудется. — Ой… Даже под угрозой смерти и пыткой щекотки, Ёшики молчит до последнего, отказывая сознаваться, что загадал вырасти как можно скорее.

***

В школе суетливо и шумно, одноклассники откуда-то прознали, что они с Хикару вроде как пара. Хикару лишь подсмеивается над его недоумением, потому что, ну это очевидно же. Ёшики носит на себе его запах, они держатся за руки, идя по коридору, и Хикару чуть ли не на весь класс урчит, обтираясь об него щекой. Ёшики слышит шепотки за своей спиной, но не обращает внимания, привык уже. Не замечает и того, как все смешки затихают, стоит Хикару поднять над его плечом на одноклассников покрасневший взгляд и загустеть в запахе до перечной остринки. Ёшики от этого немного щекотит в носу и он чихает раз, другой. Хикару ойкает, моргает пару раз, глаза его становятся привычно синими, снова смотрят только на Ёшики, заполняясь бликами, пока тот тихо фыркает в протянутый платок. Ему теперь четырнадцать, и он все так же плох в обонянии и спортивных дисциплинах, кроме Хикару больше ни с кем не общается, да и не горит особо желанием. Он все так же не может пересилить себя и научиться смотреть людям в глаза при разговоре. Опускает голову вниз, полируя взглядом свою обувь, едва слышно шелестя перед всем классом у доски, шаркает до своей парты в последнем ряду подальше от окна и прячется за учебником, отмалчиваясь до конца урока. Он не то, чтобы считает себя социофобом или жертвой буллинга, вовсе нет. Конечно, его дергают и подкалывают периодически, но это все мелочи. Он не обижается. Просто понимает, с чем это связано; почему все так смотрят на него, почему с неохотой выбирают самым последним в команду на физре и не просят даже во время контрольной списать по-тихому. Хикару говорил, что они вдвоем всегда найдут способ понять друг друга, но загвостка состоит в том, что постепенно Ёшики перестает понимать самого себя. Пялится часами в зеркало, на свое угловатое, несформированное тело, тянет в стороны щеки, проверяя, могли ли за ночь у него хоть на чуть-чуть заостриться резцы. Трет запястья и железу на шее, принюхиваясь, но все без толку, и он так же прозрачен и безлик, как и всегда. Он правда не обижается, правда уговаривает себя, что все нормально, и его время скоро придет, когда понадобится. Действительно ли он хочет этого — вопрос уже совсем иного толка. По вечерам Хикару лежит у него на кровати, замотанный после тренировок в спортивном клубе, ноет что-то про запару с домашкой и тренировками, затихая в наволочку, пока Ёшики смиренно сидит, сгорбившись за столиком, решая упражнения по английскому за них двоих. Хикару отрубается прямо так, лицом в его подушку. Ёшики скрипит еще какое-то время над языками, затем переходит к матеше, кидая украдкой косые взгляды, не замечая, что за последний час он решил всего три примера. Он подолгу рассматривает посапывающий силуэт, думая о том, как стремительно и быстро Хикару начинает меняться. Как став на фоне во всю раскрышвегося пубертата особо дерганным и взвинченным, словно переевшим энергетических батончиков и накофеиненым под завязку, и при этом изнеможденным одновременно, в Хикару постепенно начинала прослеживаться красота, завораживающая и выделяющаяся за рамками красоты стандартной. В каждом его движении, в каждом нервозном вздергивании плеч, в пружинистой походке, в остром оскале и эмоциональной жестикуляции ладоней жила какая-то своя особая нота, не поддающаяся ассоциации с чем-то привычным и похожим на то, чтоб было у других. И глаза его, такие яркие, каких Ёшики никогда не видел, ни у кого, даже в Токио, среди тысячи лиц. Глаза, что синее самого синего моря. Как-то не к месту Ёшики ловит себя на том, что у него опять без причины мокро на щеках и больно в груди. Рукава пижамы успевают насквозь пропитаться солью, прежде чем его отпускает. Он наспех доделывает домашку, складывая тетради в стопочку и тихонечко забирается на свободный краешек кровати, позволив себе и сегодня тоже полениться расстилать футон, хоть места для них двоих уже едва хватает. Жмется носом в горячее плечо Хикару, жадно вдыхая его запах и выключает свет, загадывая, чтобы утром он тоже проснулся хоть немного повзрослевшим.

***

Вскоре меняется не только сам Хикару, но и отношение к нему. Эти изменения приходят постепенно, начав бросаться в глаза лишь со временем. Глупые прозвища забываются, одноклассники начинают смотреть по-другому, все чаще подходят на переменах и заводят разговор первыми, зовут вместе обедать и перекусить мороженкой после уроков. Хикару смущенно смеется, потирая затылок с неловким недоумением, ищет подвох с непривычки, и все же отказывается от предложений, ссылаясь на то, что постоянная пара для обедов у него уже есть, да и после занятий ему тоже нужно сразу идти. Ёшики молча наблюдает со стороны с неясным тянущим ощущением в груди, думает, что с одной стороны ему льстит, что Хикару всегда выбирает только его компанию, а с другой… с другой он не успевает подумать, потому что стоит только переступить порог его комнаты и скинуть на пол рюкзак, как горячее, кипящее тело Хикару вжимает его в стену, окутав сверху плотным шлейфом, и у Ёшики любые мысли выбиваются из головы. Хикару обтирается об него большим мурчащим котом, мажет своим запахом с щек по скулам, низко наклоняет голову, чтобы поймать его губы своими, проурчав рот и прикусив чуть клыком. Пубертат бьет по Хикару наотмашь, и стоит он теперь заметно выше, низко склоняясь над ним и широко разведя плечи. Ёшики выдает невнятный звук, стоит тому навалиться на него всем весом и толкнуть мокрый язык в рот. За такое Ёшики больно щёлкает Хикару пальцем по лбу и выскальзывает из плотного кольца рук, ибо откровенно не фанат обмена слюнями с языком, да и не дорос ещё. Хикару канючит, как ребенок, у которого отобрали конфету, дуется показательно, насупившись, и пытается изображать из себя обиженку целых пять минут. Через три сдается и ползет к нему, уже усевшемуся на футон, бодается в острые коленки и смотрит виновато, обещая, что больше так не будет. Через две обещание свое он тут же нарушает, за что получает уже по затылку, наконец угомонившись. Они правда ещё совсем дети, хоть и пытаются всеми силами доказать, что это не так. Посидев так ещё немного, они наспех переодеваются из школьного в домашнее и идут гулять с Кайто, потому что одного только сада ему быстро становится слишком мало, а за перерытые клумбы Юки-сан отметелит всех троих по полной. Ёшики нравится наблюдать за тем, как Хикару познает для себя новый уровень ответственности и заботы о ком-то. Постепенно он приходит к выводу, что утверждение о схожести питомцев на своих хозяев все же оказывается правдой. Мех у Кайто пепельно-белый, глаза ярко-синие, и растет он так же стремительно быстро, как и сам Хикару. Еще весной он с легкостью поднимался на руки, а теперь тащит за поводок с такой силищей, что им уже вдвоем едва удается удерживать эту махину, стоит ей заприметить соседского кота в кустах. После таких прогулок они канонично приходят с измазанными кедами и шерстью не одежде. Юки-сан ворчит, Хикару закатывает глаза, Ёшики греет пальцы о кружку с чаем, пока сам греется от его улыбки. К концу лета он ловит себя на том, что не успел опомниться, как у Хикару окончательно сломался голос.

***

В сентябре воздух дышит летом, ещё загустевший и раскаленный. Солнце припекает головы, лениво растягивая тени по выжженной траве футбольного поля. Только что закончились уроки и вот-вот начнутся клубные занятия. Хикару пружинистой походкой летит через стадион к трибунам, ловит отросшими волосами яркие блики, переливаясь перламутром, словно глиттером обсыпанный. Он ещё сильнее вытянулся за прошедшие каникулы и загорел до медового оттенка, словно впитав в себя все солнце этого лета, став естественным продолжением ясного дня. Ёшики плетется за ним, чуть погодя. Совсем как тень, неслышно ступая по травинкам. Знойный июль и последовавший за ним август как-то обошли его стороной, оставив кожу засеренно-белой, почти прозрачной. Рубашка висит мешком, выбившись из брюк, сумка болтается сбоку, взгляд опущен вниз, полностью запрятанный челкой. Они плюхаются на трибуны, и Ёшики сразу же ныкается в тени навеса, зарывшись в сумку. Хикару разваливается у него под боком с солнечной стороны, закинув ноги на передний ряд и откинувшись назад. — Кажись, сегодня нас щадить вообще не станут. — Хикару вздыхает, проведя ладонью по расцелованному сезонными веснушками лицу, лохматит волосы, усмехнувшись. Ёшики косится на него, протягивая оставшуюся с обеда булочку. Глазеет на уже не влезающие в форму плечи, тихо шелестит, привычно опуская взгляд. — Чего так? — О, спс. — Он разворачивает обертку, откусывая сразу половину, молчит с пол минуты, прожевывая, — Через две недели матч. Важный, типо открывающий сезон в этом семестре. Тренер прям орет, что надо выложиться. — он опускает ногу, поддевая носком закатившийся под лавку мяч, перекатывает его туда-сюда, пока не срывается с места, словно и минуты усидеть спокойно не может. Остаток булочки зажат у него в зубах, и Ёшики ворчит, чтобы не болтал с набитым ртом, но когда ведь это его останавливало, а. — Если выйграем, нас на соревнования с другими школами допустят. Другие города, другие команды, а там уже и до межприфектурных дойти может. Серьезно уже, короче, по-взрослому. Ёшики глубокомысленно кивает, потягивая клубничное молоко из коробочки, хмыкает неопределенно, зажевав трубочку. Мяч отскакивает от трибуны, подлетая к его ногам. — Круто… Ты их точно порвешь. — голос его тонет в шелесте ветра и гуле чужих голосов. На стадион постепенно подтягиваются ребята, разминаясь и попеременно гоняя друг друга через все поле. Он толкает мяч обратно к Хикару, который тот, не наклоняясь, ловко подхватывает носком. Ёшики думает, что Хикару правда порвет всех. В спорте ему нет равных, даже в команде своей, где есть альфы постарше, он умудряется выделяться и выбиваться вперед. Хикару проглатывает булочку, замяв обертку в карман, вдруг склоняется ниже, нависнув над Ёшики, — Ты придешь, да? На матч? Без тебя я точно облажаюсь, ты, считай, мой талисман. — глаза сверкают в озорном прищуре, голова легким наклоном опускается вбок. Ёшики жмурится, как от яркого солнца. — Эй, вы, сладкая парочка! Только не начните лизаться в десны прямо на глазах у всех, а то меня точно стошнит! — Маки, завались, придурок! — Хикару агрится на него, злобно зыркнув с трибуны, мяч отскакивает в сторону. Ёшики ловит его в полете, подтягивает к себе на колени, вздохнув. — А то чё, девчонку свою защищать что ли начнешь? Хахахаа, вы и прямь отличная парочка! Давай, подерись ещё! Может, раньше бы и вправду дело дошло до драки, но они же больше не дошкольники, чтобы выпускать когти по любому поводу и выяснять силой, кто прав. Хикару перекидывается ещё парой колких фраз через поле, прежде чем раздраженно фыркнуть, отвернувшись. — Кретин. Мы уже в седьмом классе, а он все никак отстать не хочет. Вот че ему неймется, а? Эй, Ёши, все ок? Ёшики вяло кивает, рассматривая свои ладони, обхватившие мяч. Он здесь и правда не чтобы играть, а чисто поддержки ради, скоротать время за домашкой, раз сам никакой клуб так и не выбрал, а потом уже поехать домой вместе с Хикару. Его правда не столько задевают подколки, сколько проглядывающийся за ними подтекст. Ладони его тонкие, бледные, с выпирающими косточками и ярко-синими веточками вен и сосудов, проступающими под кожей, как реки на карте. Пальцы ему кажутся слабыми, неспособными удержать ничего, тяжелее карандаша. Он прижимает мяч к груди, тихо вздохнув вместо ответа, обнимает его, сгорбившись печальной бледной креветкой. Хикару опускается рядом, мягко боднув лбом в плечо. — Эй, что такое? — Запах его по-домашнему теплый, с легкой ноткой беспокойства, от которой у Ёшики снова щекотно в носу. Хикару наклоняет голову, заглядывая ему под челку. — Хочешь, я отколочу его, чтобы перестал уже лезть? — Да не в этом дело, — Ёшики моргает, уставившись на поле, зеленую, яркую под солнцем траву. Снова вздыхает, — Меня бесит… что я до сих пор… ну… не… — Он замолкает, пристыженный самим собой, пальцы сжимают мяч сильнее, костяшки белеют. Хикару кивает, зная его достаточно долго, чтобы понять все без слов. Наклоняется ближе, обтеревшись щекой об угловатое плечо, оставляя на рукаве рубашки теплый след и собственный запах. — Нет тут ничего страшного. Лучше вообще наслаждайся, пока можешь. Ёшики скептически приподнимает бровь, повернув голову, моргает раз, другой, вызвав легкий смешок напротив. — Наслаждаться? — Ага, — Хикару тянет неловкую улыбку, отведя взгляд. Закидывает голову назад, потирая шею. Загорелая кожа его красиво блестит на солнце. — Не знаю точно, как у альф это проходит, но у меня — полный отстой. Постоянно потеешь, тело всё чешется, спина болит, мамка только пару месяцев назад купила новые кроссы, а они уже жмут. Засадааа. — от тянет последнее слово, уронив голову набок, смотрит на Ёшики, прищурившись, будто смеясь над самим собой. Губы Ёшики вздрагивают, растягиваясь в тонкую улыбку: — Да… звучит и правда как полный отстой. — Вот-вот. Дело говорю. Так что рили не парься. Тебя сто проц накроет, наверняка еще, знаешь, в самый неподходящий момент. Тож на др там, или прям на экзаменах, или вообще посреди каникул. — Ну спасибо, блин. Ободрил. — Всегда пожалуйста! Хикару усмехается, украдкой ткнувшись губами в его недовольную моську, вскакивает, подхватывая мяч из рук Ёшики и крутанув его на пальце. Звон свистка растягивается над стадионом, тренер окликает их, но Хикару продолжает стоять на месте, не отводя от Ёшики взгляд. В синих глазах его сверкают искры, и в них сконцентрировано столько тепла и нежности, что у того ноет в грудине и зудит в подушечках пальцев. — Так что, ты придёшь? Без тебя не справлюсь ведь. Ёшики выпрямляется, стряхивая насыпавшиеся рядом крошки, поднимает глаза от своих рук к Хикару, согласно кивая. Тот лишь успевает широко улыбнуться ему, раскрыв рот, чтобы что-то сказать, как возглас тренера тут же ударяет в спину. — Да иду я, иду! Уже через мгновение Ёшики наблюдает, как Хикару летит к полю, сияя, словно солнце. Он остается сидеть в тени навеса, вытаскивая из сумки книгу и спутанный провод наушников от затертого плеера. В груди сладко и одновременно горько, ветер гладит его по лицу, и Ёшики тихо кивает, прошептав самому себе: — Обязательно приду.

***

Матч он в итоге пропускает, сложившись дома с не к месту скакнувшей температурой. Как бы он не рвался пойти, украдкой натянув масочку на лицо и закинувшись горстью жаропонижающих, отец все равно ловко подхватывает его за воротник у выхода и наказывает со второго этажа не спускаться. Вообще, отец редко бывает с ним строг, и ещё реже запрещает что-то, от того Ёшики не решается испытывать его терпение и смиренно немеет пылающим лицом в подушку, хлипнув носом. Обидно так, что жжет глаза и першит в гортани. Он ведь обещал, а теперь лежит, запертый наедине со своим бессилием. Хикару проиграет, и во всем виноват только он. Ёшики до немоты в челюсти закусывает щеку, царапая ногтями плечи, думая о том, как сильно он себя ненавидит за это. Так и засыпает, обмотавшись одеялом, сотканным из селфхейта. К вечеру он просыпается от мягкого толчка в грудь. С трудом разлепляет склеившиеся веки, отрывая голову от подушки, пропитанной потом и невнятным прогорклым запахом. — И давно ты… здесь? — голос звучит хрипло и едва слышно, Ёшики морщится, горло дерёт, как наждачкой. — Привет, — просто отвечает Хикару, тепло улыбнувшись. Уголок губ чуть вздрагивает от беспокойства. Ёшики промаргивается, рассматривая его в вечернем свете из окна. Хикару сидит на краю постели, чистый и переодетый в домашнее, раскрасневшиеся коленки заклеены пластырями, на локте бледнеет уже затянувшаяся ссадина. — Почему ты… дурак, подхватишь ещё чего, зачем пришёл, — бормочет Ёшики, пытаясь сесть, но тело тяжело опускается обратно. Он вяло кашляет, прикрывая рот ладонью, взгляд резко опускается с Хикару вниз под челку, пальцы сжимают покрывало, комкая ткань. В груди горчит от вины, так сильно, что он едва справляется с порывом спрятаться под одеяло, а лучше — сразу под кровать. Хикару отмахивается, шутливо закатывая глаза: — Да ладно, я железный. Меня даже грипп боится. — Он наклоняется ближе, опускает ладонь на раскаленный лоб. — А вот ты выглядишь совсем не очень… Слушай, а может у тебя это… уже началось? Ёшики прикрывает глаза, фыркнув, но все же пытается прислушаться к себе — нос заложен, жар в теле, ломота в костях, слабость. Сердце колет от надежды, но он прекрасно помнит, как это было у Хикару: скулеж, боль, запах, что бил в нос даже через дверь. — Только если сезон соплей, — бурчит он, сморкаясь в салфетку, что Хикару тут же протягивает из пачки. Откидывается на подушку, прижимаясь пылающей щекой к прохладной ладони Хикару, опускает взгляд в пол. — Извини. Хикару хмыкает, но ладонь не убирает — гладит по лбу, убирает влажную чёлку с глаз. — Дурак, — шепчет он, потом тянется к пакету в ногах, шуршит им, доставая бутылку с водой — холодную, запотевшую. — На, пей. Я по дороге взял, думал, пригодится. И домашку твою захватил — сенсей сказал, чтобы ты не отставал. И матушка ещё с утра собрала тебе бенто, вот. Ёшики берёт бутылку дрожащими пальцами, делает несколько глотков — прохлада скользит по горлу, облегчая першение. Он поднимается на локте, смотрит на стопку тетрадей с контейнером, ощутив, как вина горько окисляется на языке. — Как матч? Вы… — закашливается снова, и Хикару спохватывается, поддерживая его за спину, помогая сесть ровнее. — Выиграли! — он сияет, глаза загораются звездочками, и улыбка его такая широкая, что застроенные клыки сверкают в воздухе. — Размазали их в лепёшку! Клянусь, я видел, как наш тренер плакал. Я забил два гола, один — прям в девятку, вратарь даже не шевельнулся! Ёшики тихо улыбается — радость Хикару заразительна, даже сквозь жар и слабость. — Вот как… — шелестит, закручивая крышку. — Я рад… прости, что… — Да ничего! — Хикару машет ладонью, садится ближе, плечо к плечу. — В следующий раз тогда. Да и, тем более, ты и так почти каждую тренировку смотрел за нами. Считай, тоже самое было. Твоя сила талисмана сработала на расстоянии. Ёшики фыркает. На мгновение его колит болючая мысль, а действительно ли он так нужен Хикару, если оказывается, что на деле он прекрасно справляется и без него. Но через мгновение она рассасывается от мягкого тепла, которое обволакивает Ёшики, стоит глубокому урчанию пробиться из чужой груди. Он несмело поднимает взгляд и тонет в синим свете глаз, неспособный больше сопротивляться этой нежности, что направлена на него одного. Лишь сползает обратно головой на подушку, ткнувшись теплым носом в прохладное бедро Хикару. — Лежи, лежи, — шепчет, ладонь снова на лбу. — Я посижу с тобой. Папа сказал, что твоему отцу надо задержаться на работе, так что я тут до утра, если надо. Жар помогает не выдать, как у Ёшики вспыхивает лицо. Он ворчит для виду, из вредности вяло трепыхается и пытается прогнать его домой, напоминает, что ващет заразный, но на все получает в ответ лишь смех и поглаживания по голове. Пальцы разжимают скомканное одеяло, едкая горечь постепенно растворяется в густом пряном шлейфе. — Спасибо… Кару. — Отдыхай. Я рядом. От температуры и усталости Ёшики засыпает, не видя снов.

***

Недуг его действительно оказывается всего лишь сезонной простудой, и заветного преображения так и не происходит. Через неделю он возвращается в школу, а там уже становится не до размышлений о том, что с ним не так, потому что дело снова близится к промежуточным, и от нескончаемой зубрежки даже у Ёшики кружится голова. — Больше так не могу! К чему мне вообще сдалась матеша? — Хикару вскидывает руки, поднимая в воздух листопад конспектов, сопит раздраженно, оттолкнувшись от стола и крутанувшись на кресле. — я, может, ток спортом заниматься хочу. Вот как эти уравнения мне помогут на поле, а? — В спортивный университет с плохими оценками не возьмут. — голос звучит не очень убедительно, потому что Ёшики и сам уже на грани того, чтобы уронить лицо в стол и сдаться. А ведь он, в отличии от Хикару, даже понятия не имеет, чем хотел бы заниматься по жизни, и что вообще его интересует. Тем не менее, аргумент его срабатывает на ура, и Хикару, так уж и быть, собирает листочки с пола и, кипя от негодования, все же продолжает скрипеть карандашом дальше. Ёшики смотрит на его спину в уже не по размеру тесной футболке, сам подзаряжаясь от его упорства. Хикару даже не представляет, насколько огромным объектом восхищения и подражания он является для Ёшики. Он часто думает об этом, но вряд ли наберется смелости когда-либо сказать напрямую. Наверняка это прозвучит по-детски наивно и глупо. Что-то в духе «Хикару Индо, для меня ты сияешь ярче любого солнца и за тобой я готов следовать куда угодно». Ну смешно ведь. За ужином их откармливают как в последний раз. Ёшики косится на исчезающую в Хикару уже третью порцию риса, улыбается под челку, и пододвигает ему свою, ибо даже половины не в силах умять, а госпожа Юки явно не жалеет еды, одинаково подкладывая добавки им обоим. Инстинкты просыпаются как-то выборочно, и Ёшики нравится наблюдать из темного уголка за тем, как к вечеру Хикару наводит суету в своей комнате, переворачивая все вверх дном и перенюхивая каждую вещь, сетуя, что все не то и пахнет не так. Как должно быть — не может объяснить, как и того, что конкретно изменилось. Просто по какой-то ведомой только ему причине часть шмоток летят по второму кругу в стиралку, остальная скидывается в кучу у футона, и Хикару начинает там что-то строить из подушек, одеял и наволочек, попеременно обтирая их запахом с запястий. — Решил детство вспомнить? — не удерживается Ёшики от легкой шпильки, поминая, как ещё совсем мелкими они отстраивали целые крепости, отыгрывая осаду. — Да погоди. Я ещё не закончил. — Хикару долго возится с покрывалом, скатывая своеобразные бортики вокруг футона. Смотрит потом на свое творение, разогнувшись и гордо уперев руки в бока, вздергивает подбородком, спрашивая честное мнение. Ёшики пожимает плечами, даже не зная, что тут можно сказать. — И ты собрался так спать? Неудобно ж будет. — Посмотрим. Доходит до Ёшики лишь когда в очередной день после уроков он беспардонно заваливается к Хикару в комнату, пока тот остается в школе, приговоренный к доп занятиям по матеше и японскому. Вообще Ёшики бы и там его подождал, но сенсей качает головой, советуя ему не задерживаться и идти домой. Держать Хикару в заложниках они будут ещё долго. Сделав домашку, он бродит какое-то время по комнате, спотыкаясь за кабели приставок и собирая разбросанные фантики. В чужом бардаке он ориентируется как в своем родном, прекрасно помня, что где и почему лежит так, как оно упало, от чего взялась высохшая липкая лужа на татами и какая закономерность в наобум расставленных томиках манги по книжному шкафу. Он честно пытается разгрести тот архитектурный ужас, что горами развален вокруг футона, но к тому моменту его накрывает такая вялость, что Ёшики беспардонно падает ничком в гору подушек, принюхиваясь. Здесь, в окружении простыней и наволочек, запах Хикару оказывается настоялько ярким, концентрированно родным и уютным, что кружит голову. Ёшики не замечает, как его разморило. Лишь поджимает колени к груди, пьет его запах, снова почему-то оставляя солёные следы от глаз на подушке, разбавляя эту мягкую сладость постельного кокона своей окислившейся горечью. Так и засыпает, не дождавшись Хикару.

***

Просыпается он от мягких тычков в бок и первое, что видит — глаза напротив, что откровенно пялятся на него, не мигая. — Вообще-то стучать надо, когда заходишь, — ворчит Ёшики, промаргиваясь, вяло тянется, испытывая какую-то небывалую легкость и нежность в теле. — Вообще-то это моя комната. — Ой. Точно… — Йошики ойкает, попытавшись было сесть, но какая-то неведомая сила роняет его обратно. Стыдно признаваться, но выбираться из одеяльного хаоса ему совсем не хочется, и он с удовольствием упал бы спать и дальше. — Я официально выселяю тебя из твоей комнаты. — ЧТООО? И куда мне теперь податься? — Хикару округляет глаза, плюхнувшись под бок, толкается, выпихивая его на край. — Не знаю, — фыркает Ёшики, толкаясь в ответ, глаза прищуриваются и он не удерживается: — Можешь, вон, с Кайто потесниться на коврике. — Ты ахринел? За такие подколки Хикару не на шутку расходится, сопя в негодовании и толкаясь уже всерьез. Ёшики старается не сдавать позиций, отпинываясь и принимая правила игры. Завязывается привычная потасовка. Но все его усилия идут крахом, потому что даже во время шуточной борьбы Хикару заворачивает его на раз-два. Ёшики хлопает глазами, вспыхнув краской на лице и как-то упустив тот момент, когда Хикару наваливается на него сверху, перехватив запястья. Обычно он мастерски выветривался из его захвата в одно мгновение, а теперь безрезультатно пытается вырваться из крепкой хватки, прилагая все силы. Ладони упираются в чужую грудь, тело напрягается, но все без толку. Хикару легко впечатывает его обратно, жмёт теснее, бедро к бедру, дыхание в лицо, в глазах блестят алые огоньки. Ёшики тихо пищит, затрепыхавшись пойманной птицей. В моменте у него колет сердце и почему-то уже становится не до шуток: — Хика… ру… пусти… Внутри всё накаляется вольфрамовой нитью от того, с какой силой Хикару напирает, как его густой запах обволакивает жжено-карамельным сиропом, душит, делает воздух плотным, словно пьешь его, а не вдыхаешь. Он взвинчивается, ощущая, как это бьет по нему, потому что, вообще-то он тут старше, он альфа, но Хикару с такой легкостью его зажимает, доминирует физически, делая из Ёшики вялую безвольную тряпочку, что не может даже освободиться. Ни вырваться, ни убежать. Но при этом внутри вдруг тянет так сладко, кружит голову, что мысли о побеге сменяются желанием прогнуться под этой силой, сдаться, раствориться в урчании Хикару, что вибрирует в груди, пробирая до самых костей. Хикару фыркает, не отпуская, его голос звучит ниже, увереннее, дерзкий — полностью сломавшийся, рокот в нём, как у взрослого: — Ну сколько ты ещё будешь мне поддаваться, Ёши? — шепчет он, наклоняясь ближе, губы касаются шеи, прикусывая кожу, не по-настоящему, но острые клыки скребут над железой, оставляя легкие следы, и Ёшики давится на вдохе, выгибается под ним, ладони тянут ткань футболки на его спине. Хикару урчит утробно, распустив руки, по-хозяйски тискает за впалые бока, горячие ладони проскальзывают под одежду, проводят по выпирающим косточкам ребер, прижимая ближе, и Ёшики аж кипятком обдаёт внутри, сладко поднывая, тело трепещет, он тихо всхлипывает, задержав дыхание. Голова его запрокидывается назад, раскрывая горло нараспашку, чужой запах душит своей сладостью, скользя по рецепторам и покалывая в носу. Хикару замирает над ним, явно не ожидав такой реакции; урчание обрывается, глаза расширяются, он отстраняется чуть, смотрит на Ёшики — раскрасневшегося, губы прикушены, взгляд осоловелый, прикрытый трепещущими ресницами. — Ёши… ты… — шепчет он, голос срывается, но теперь не от ломки в нём, а от чего-то другого, ладони замирают на боках, гладят мягко. Ёшики краснеет сильнее, отводит взгляд, фыркает тихо: — Идиот… пусти. Но Хикару не пускает, прижимается ближе, урчит снова, пробормотав в шею: — Люблю тебя… Я люблю тебя, Ёши. Глаза его алеют, дыхание учащается, и он медленно опускается ниже, прижимаясь всем весом — тело тяжёлое, горячее, как после долгой тренировки, бедро упирается в бедро, грудь придавливает, заставляя Ёшики выдохнуть с тихим, странным звуком. — Люблю. Футон прогибается под ними, простыни теплеют от их тел, запахи мешаются — жженая карамель с едва уловимой горечью от Ёшики, которая полностью теряется и растворяется в этом шлейфе. — Люблю тебя. Люблю. Хикару меняет тональность в урчании, взяв более низко, вибрация проходит по телу Ёшики, от груди до живота. Язык размашисто скользит по доверчиво открытому горлу, влажно, жадно, вылизывая каждую пору. Ёшики дрожит, извиваясь под Хикару, пальцы впиваются в его плечи, обжигаясь даже сквозь одежду. Он тихо хнычет, полностью обмякая под ним. — Я люблю тебя. Хикару снова повторяет, впечатывается каждое «люблю» ему в кожу, не останавливаясь. Руки скользят по рубашке, пальцы расстёгивают пуговицы одну за одной, ткань расходится, обнажая бледную кожу, и он спускается ниже: губы по родинкам на острых веточках ключиц, язык оставляет мокрый след, опускается к впалой груди, ниже, по выпирающим рёбрам, каждый поцелуй — как искра, что жжёт, заставляет Ёшики извиваться, дрожать, тело тает под касаниями, становится вялым, податливым, как воск. Дыхание сбивается, в груди клокочет кипящей водой, живот тянет сладко, сильно, скручивает спазмами и подташнивает от переизбытка, перед глазами плывёт, цвета комнаты сливаются в размытое кислотно-яркое пятно. Ёшики зажимает рот ладонью, всхлипывает сквозь пальцы, голос дрожит: — Хикару… остановись… я… странно себя чувствую… Хикару поднимает голову, глаза сверкают, урчание не затихает; он улыбается, считая это хорошим знаком, напирает сильнее — губы на поджавшимся животе, язык размашисто скользит по коже, ниже, к краю брюк, бедра с нажимом разводятся в стороны ладонями. Ёшики обдаёт горячей волной — от макушки до пяток, тело выгибается, спазм болезненный, как удар под дых, он вскрикивает, слабо, но настойчиво отпихнув Хикару ладонями. Этого становится достаточно, чтобы Хикару наконец остановился, и Ёшики, пользуясь моментом, свернулся в плотный клубок, завалившись набок и зажав ладонью рот. Осознание бьёт по виску со всего размаху: он впервые в жизни возбуждён, и так сильно, что его вот-вот стошнит, тело дрожит, жар пульсирует, волнами, мутит как от сильной качки. Хикару замирает, глаза расширяются от шока, урчание обрывается, он суетится, отползает, голос дрожит, полный паники: — Ёши? Ёши, что с тобой? Я… прости, я слишком? — он вскакивает, бежит к сёдзи, распахивает створки настежь, прохладный воздух разгоняет жар, потом мчится обратно к нему, гладит по спине, тормошит за плечо: — Я не хотел… прости, дурак я, не подумал… — извиняется, голос ломается, запах его вспыхивает тревогой и виной, кислой, как лимонный сок. — Дай м-мне… минуту, — бормочет Ёшики, крепко жмурясь. Делает три медленных глубоких вдоха, спрятав мокрое лицо в подушку. Отнимает его лишь когда Хикару тихо предлагает стакан воды. — Ты злишься на меня? Ёшики качает головой, убирая опустевший стакан в сторону, жмет колени к груди и не знает, куда теперь деть собственные дрожащие ладони. — Просто не делай так больше. — Хорошо, не буду. — Пауза. — Прости меня. — Хикару, ты дурак. — Ну значит дурак. Только прости. Ёшики издает протяжный вздох, наконец справившись с тошнотой и поуняв жар внутри. Разгибается, больно щелкая Хикару по лбу. — Прощаю.

***

Ночью того же дня Ёшики вдруг осознает себя, тянущегося за ручку входной двери. Он моргает, осматриваясь по сторонам, топчется на пороге генкана, вяло вспоминая, как вернулся вечером домой, как сходил в душ, поужинал с отцом, как потом лег спать… — Ёши… Он резко оборачивается через плечо, но в прихожей никого нет. Рука вздрагивает, пальцы рефлекторно тянут ручку вниз. — Ёшики, пожалуйста… Он шарахается от двери, подавив испуганный вопль, пятится назад, чуть не спотыкаясь о край порожка. Разворачивается и бегом взлетает на второй этаж, ныкаясь под одеяло. Сердце грохочет так, что ноет в ребрах, чужой зов стучит по вискам, тянет его, дергая невидимой ниточкой из груди. Ёшики обхватывает себя руками, смотря в потолок, вздрагивает, стоит телефону на тумбочке пропиликать несколько раз, а затем настойчиво завибрировать. — Алло… — …Привет. Извини, я… разбудил тебя, да? Ёшики садится на постели, уперевшись спиной в стену. Её холод немного отрезвляет, но сердце все равно продолжает стучать обеспокоенно быстро. — Да нет, я… уже не спал. А ты чего?.. В трубке на том конце шуршат простыни, Хикару тяжело выдыхает, прерывисто, будто борясь с чем-то внутри себя. — Кажется у меня опять началась хрень. — Оу… Ёшики сглатывает, пальцы сжимают телефон крепче, зубы прикусывают подушечку большого на другой руке. — Прости, я… мгхм.. Снова шум простыней и прерывистое дыхание в трубку. — Хикару? Все нормально? — Да. Я просто… Не могу… Жарко. Всё… липкое. И… — Хикару заминается, голос вздрагивает, — скучаю. Хочу тебя увидеть. Прямо сейчас. Ёшики прикрывает глаза, посильнее смыкая челюсть. Он уже не маленький, чтобы догадаться, что Хикару имеет в виду, и как их вечерний инцидент связан с тем, что происходит с ним сейчас. Как и то, чтобы помнить все причины, по которым он не может прийти, по которым он не может сделать абсолютно ничего, кроме как глухо пробормотать в трубку: — Кару, я… тоже хочу. Но… ты же знаешь, нам ещё нельзя. — вялый смешок, — Да и мамка убьёт к тому же. Хикару фыркает с легкой обидой, но тут же уркает в трубку, проглотив раздражение: — Полный отстой. Чувствую себя… каким-то больным, блин. Ненавижу эту… хрень. — Зато в школу не надо. — Ха-ха… В груди защемило. Ёшики думает о том, как Хикару всегда находил время и силы, чтобы быть рядом с ним; как протягивал руку и оставался до талого, даже если он пытался отмахивался и играл в молчанку. А теперь, когда Хикару нуждается в нем, по-настоящему и только в нем, Ёшики ничего не может сделать. Чувство собственного бессилия, такое знакомое в последнее время, снова накрывает его с головой. Он опускает взгляд, пальцы сжимают край простыни: — Скоро… скоро ведь отпустит, да? Когда… когда мне можно будет прийти? Голос в трубке затихае, футон скрипит на том конце, будто Хикару переворачивается, уткнувшись в подушку. Потом шепчет: — Послезавтра. Когда… отпустит. — Он выдыхает, голос дрожит. — Ты ведь придёшь, да? Ёшики кивает, хотя Хикару не видит, горло сжимает. — Обязательно приду. Хикару хмыкает, урчание становится громче, как будто он прижался ближе к телефону, пытаясь дотянуться через расстояние: — Хорошо. — Замолкает, а потом добавляет, прозвучав как-то особенно уязвимо, почти умоляюще: — Я люблю тебя, Ёши. Ёшики замирает. Сердце пропускает удар, в груди всё сжимается, рёбра сдавливает. Я люблю тебя. Эти слова Хикару говорил и раньше — легко, как будто это было так же просто, как сказать “пойдём гулять”. Но сейчас они звучали иначе — глубже, тяжелее, с какой-то новой, взрослой нотой, которая пугала. Ёшики открывает рот, но слова не идут. Люблю тебя? Он хотел ответить так же, но что-то останавливало. Ему всего четырнадцать. Он даже не альфа по-настоящему — ни внятного запаха, ни рычания, боязнь смотреть людям в глаза, слабость в руках и коленях от малейшего дуновения ветра. Как он может взять на себя эту ответственность? Дать это обещание, заключенное в трех словах. Защищать Хикару, быть его альфой, когда он даже за себя не мог постоять? Когда он уступал Хикару по каждому из параметров. Он сглатывает, пальцы дрожат, брелок раскачивается на чехле, горло выдавливает тихое: — Хикару… я… — Он замолкает, не зная, как закончить. Вместо этого бормочет: — Уже поздно. Может, спать? Хикару не отвечает сразу, будто почувствовав его неловкость, но потом хмыкает, урчание становится мягче, уютнее: — Угу. Только… не клади пока трубку, окей?.. — Конечно. Ёшики ложится обратно на простыни, подтянув колени к груди. Он закрывает повлажневшие глаза, представляя, будто они лежат сейчас рядом, не разделенные этими рамками и постепенно разрастающейся пропастью. Слышится ещё один выдох, а затем тихий голос шепчет в трубку: — Доброй ночи, Ёши. — Спокойной ночи, Хикару, — отвечает, опустив телефон рядом. Ёшики так и не смыкает глаз, даже когда чужое прерывистое дыхание выравнивается и затихает, а утро окрашивает комнату в бледно-голубой. Наступает новый день.