Полуденный зной

Минует ещё одно лето, наступает осень, за ней проходит зима, а он так и не меняется. К окончанию средней школы Хикару, окруженный в коридорах стайкой девчонок и толпой ребят — становится привычной картиной, потому что тренер делает его капитаном команды, тем самым подтвердив его статус самого сильного омеги среди всех учеников. Мальчики-омеги, на самом деле, вообще достаточно большая редкость, да и сам Хикару не из робкого десятка, от чего выделяется даже среди своих. Так что вполне естественно, что младшие в этой иерархии будут тянуться к нему, а старшие с интересом заглядываться. Все старые издевки про «бешенного» и «чудика» забываются, будто их никогда и не было, сменившись на тихие завистливые вздохи и немые кивки с рукопожатиями и респектами. Что это за магия такая и как она работает — Ёшики не особо понимает, хотя соображалки ему хватает, чтобы догадаться, что там наверняка все дело в тех естественных чарах, которыми Хикару всегда был наделен, и которые, наконец, смогли разглядеть остальные. Сам он убеждает себя, что не завидует, и это практически правда, потому что он бы не вынес, если бы вокруг него постоянно крутилось столько народа. Вместо зависти об него точит когти ревность, жгучая и острая, как горсть красного перца. Раньше они всегда были только вдвоем, одни против целого мира, а теперь Хикару сам стал его частью, оставив Ёшики все там же в тени зашторенного окна у последней парты. Он тихо наблюдает из своего укрытия, как Хикару похлопывают по плечам и улыбаются, подхватывая разговор, пока его собственное сознание перерисовывает все это в кривые картинки, где Хикару находит себе новых друзей, в сто раз больше, чем у него, в сто раз интересней, смешней, лучше, сильней, умней, красивее. Приводит их в гости, знакомит с родителями, показывает им свою любимую мангу и фильмы, делает вместе домашку, ведет всей толпой гулять с Кайто и с охотой соглашается завалиться в караоке после уроков. И как он однажды, среди всех, наконец находит себе того, кто… идеально подходит ему в пару. Альфу, с таким же ярким как у Хикару заводным характером, и они наверняка оказываются равны по силе, и, кто бы это не был — он или она — сразу же получает одобрение от дяди Кохея и госпожи Юки, их тут же венчают, и они прямо на месте женятся, становясь самой красивой парой в школе, которую они так и не заканчивают, сбежав в большой город, как Хикару всегда и мечтал. Острая ревность сменяется горечью обиды, а та в свою очередь окисляется до привычного и знакомо горького вкуса одиночества и брошенности. Хотя Хикару фактически не бросал его, он лишь просто понял, что открываться другим не так страшно, когда тебя считают за своего и принимают таким, какой ты есть. Ему мерещится, что не пройдет и дня, как Хикару наконец поймет, что он ему действительно не нужен. Ёшики совсем не считает, что накручивает себя на пустом месте, скорее наоборот, склоняется к мысли, что просто заранее готовит себя к такому исходу. Чтобы было не так больно. Класс, переполненный суетливым чириканьем девушек и басом парней, взрывается смехом, и тот, что принадлежит Хикару, звучит ярче всех и звонче. У них ещё два урока до конца, но Ёшики пользуется моментом и под шумок смахивает в сумку учебники, выползая в коридор. Убеждает себя, что он не сбегает позорно. Переступив порог комнаты, он ничком заваливается в постель и наконец дает выйти всем накопленным слезам наружу. Причин для них много, и далеко не все из них упираются в то, что госпожа Юки перестанет звать его на ужин в гости, и будет просить Хикару передать бенто с завтраками для кого-то другого, вовсе нет. Одна из многих заключается в том, что Хикару не сдержал обещания и все же повзрослел раньше, в то время как Ёшики в свои пятнадцать так и остался необработанной заготовкой человека. Ёшики вовсе не злится на него из-за этого, потому что ну глупо же, что за причина. Тем не менее, щеку изнутри он закусывает так, что челюсть немеет. Потому что даже в росте Хикару успел обогнать его уже на целую голову, вынуждая теперь через силу отрывать взгляд от пола, высоко задирая подбородок, чтобы банально посмотреть ему в лицо. Потому что он любит Хикару, знает, что достоин тот всего самого лучшего, и что в свою очередь Ёшики точно не входит в эту категорию, как минимум из-за своей ублюдской привычки сто раз подумать и так не сказать вслух. Потому что даже с вялым обонянием Ёшики слышит, как его шлейф из запахов уплотнился, стал сложнее, глубже, как его инстинкты обострились, и как все чаще Хикару пытался передать ему что-то невербально, не через слова или мимику, а как-то… по-другому, долго вжимаясь в него лбом, будто транслируя какие-то свои мысли. И все чаще Ёшики ловил на себе его недоуменный или выжидающий взгляд, словно в него кинули реплику или задали вопрос, который он так и не расслышал. Словно Хикару пытался сказать что-то слепому на языке жестов — так оно ощущалось. Потому что они и правда перестают понимать друг друга. Все это в совокупности и отдельно заставляло Ёшики чувствовать себя не просто отстающим или брошенным. Ощущение было такое, будто невидимая пропасть между ними становилась вполне осязаемой, неумолимо разрастаясь с каждым днем, грозя вот-вот оборвать их связь. Будто никогда и не было всех этих обещаний и проведенных вместе лет. Будто все они могли в одночасье потерять свой вес и силу. Будто он, засыпая, все еще не слышал каждую ночь его фантомные вопли и немой зов, будто его самого не тянуло каждую секунду своего существования ближе. Ёшики ненавидел себя за то, что все еще топтался на месте, но не мог сделать ничего, абсолютно ничего, чтобы хоть как-то уже измениться. Он одновременно не хотел взрослеть, но и всей душой мечтал вырасти как можно скорее. От запаха собственной крови его начинает мутить, когда когти с треском рвутся из пальцев, полосуя под рубашкой плечи. Он ненавидит собственное бессилие так сильно, что лишь физическая боль помогает ему сейчас справиться с болью внутренней. За это он начинает ненавидеть уже самого себя, подвывая на весь дом и сотрясая пустые стены рыданиями. Некстати он вспоминает о своей матери, которой он тоже однажды просто перестал быть нужен, которая не стала даже разговаривать с ним на прощание, которая так и не прислала ни одной открытки и ни разу не позвонила ему за прошедшие шесть лет. Может, потому что на самом деле она его никогда не любила, хоть он смутно и помнил её прохладную руку, ласково поглаживающую по голове, оставляющую легкий отпечаток запаха хризантем и лилий на волосах, может он с самого начала никогда и не был ей нужен, а может она просто не могла вынести того, как сильно он был похож на своего отца. Он тоже оставит меня. После пары часов прокручивания в голове бесконечных сожалений и замыленных воспоминаний, Ёшики только и мог, что бесцельно пялиться в потолок, влажно всхлипывая. От простыней в его комнате и одежды за километр несет собственной горечью слез и окислившимся металлом, смешанным с подвыветревшейся апельсиновой цедрой в карамели, и он по кругу наматывает в голове все проглоченные и так не сказанные вслух слова. Телефон вибрирует на тумбочке один раз, другой, третий, но Ёшики даже не читает. Думает — так будет лучше. Он ведь желает Хикару только добра, а тому наверняка будет легче найти себе кого-то нового, если за ним не будешь маячить блеклая и невнятная тень первой неловкой любви детства. Может быть Хикару не согласится сразу, уперевшись лбом, но тогда Ёшики просто притворится, что ему все равно, как притворяется сейчас, что его нет дома и он не слышит, как Хикару отбивает порог прихожей и зовет его через запертую дверь.

***

Когда он перестает плакать, на улице уже вечер. Ёшики с трудом вынимает из себя когти, втягивая их обратно, так и не уняв свое хрупкое, тревожное сердце. Сегодня отец тоже задерживается на работе, в доме темно и пусто, из зеркала на него пялится зареванная и распухшая красная клякса, которую он безрезультатно пытается отмыть в раковине. Испорченная рубашка скатывается в комок, спрятанная на дне мусорки, так и не отстиравшись от бурых пятен. И за это ему тоже стыдно. Он надеется отсидеться дома, переждать, когда станет легче, притвориться больным и пропустить школу, лишь бы не видеть Хикару. Парадоксально, но всего часом позже ноги сами приводят его к саду дома Индо, где он тихо садится на крыльце, уронив подбородок на прижатые к груди колени. Ёшики не чувствует холода, думает лишь, что когда кто-то другой займет его место, то ему точно будет запрещено сюда приходить. В комнате за створками горит свет, слышится тихая возня и глухие шаги по татами. Ёшики старается не спалиться, что в итоге пришел сам, только пялится молча на цветущую сакуру. На щеках мокро, а в груди сыро. Теплый нос тыкается ему в голень, и Ёшики машинально зарывается ладонью в густой белый мех. Кайто машет хвостом, сверкая глазищами в полутьме сада с легкой придурью, прикусывает не всерьез за пальцы и тут же размашисто проводит шершавым языком. Ёшики фыркает тихо, вытирая ладонь о штанину, вздрагивает от шуршания створок за спиной. Кайто радостно тявкает, запрыгивает на порожек прямиком в протянутые ладони. Бархатистый смех Хикару щекочет Ёшики слух, он не поворачивается к нему, просто наблюдает краем глаза, поджав колени, как Хикару садится рядом, трепя Кайто по загривку и отдав ему команду идти тренироваться. Вместо тренировки лающая бестия уносится в дом клянчить со стола такояки. Они молчат какое-то время, потому что Ёшики не знает, что ему сказать, а Хикару боится нарушить эту тонкую тишину и спугнуть его расспросами. — Ты бы любил меня, если бы я стал жуком? — Че? Вместо ответа Ёшики молча тянет Хикару на себя, ныкается в кольцо его рук, мазнув мокрым носом. Больше всего ему хочется уже превратиться в бабочку, выбраться из душащего его кокона, расправив тонкие крылья. Но чем старше он становится, тем больше думает о том, а суждено ли ему вообще когда-либо взлететь. Есть ведь это пробуждение у альф, этот естественный рубеж, отсеивающий слабых и недостойных. Что, если он так никогда и не пройдет его, оставшись таким же сырым недоделком, коим сейчас и является. Может, поэтому он до сих пор не… — Конечно бы любил. Спрашиваешь ещё. — Хикару фыркает ему в волосы, поглаживая по тонкой спине. Ладони его проезжаются по плечам, и Ёшики крепко жмурится, стараясь не выдать, что под тремя слоями бинтов и худи он весь исполосован самим же собой. Еще не хватало, чтобы у Хикару добавился очередной повод беспокоиться о нем и считать больным на всю голову. — Даже если бы я был очень противным и мерзким жуком? — Даже так — все равно бы любил. — И поцеловал бы? — …И поцеловал бы. Этого становится вполне достаточно, чтобы футболка на груди Хикару стала влажной от слез. Вообще, ему наверняка холодно вот так сидеть, но тот не спешит идти обратно в дом. Лишь жмет к себе теснее один сплошной комок перетянутых нервов и комплексов, шепчет что-то утешающее, ласково заурчав. Ёшики отрывает заплывшее лицо, запрокинув голову. Долго смотрит на Хикару сквозь пелену, в моменте вдруг приняв решение, что никому не позволит занять свое место рядом с ним так просто. Что за него Ёшики будет готов драться, стоять до победного, или даже умереть, если понадобится. Потому что Хикару уже давно стал его собственным продолжением, а без него все перестанет иметь смысл и потеряет значение. Ему хочется сказать это прямо сейчас. — Хикару. Я, я тебя… — но вместо слов он решает, что лучшим вариантом сейчас будет действовать, чем понапрасну трясти воздух. Руки его тянутся вверх, смыкаясь тонкими веточками за шеей, тянут Хикару на себя, прося наклониться. Глаза его округляются, он явно догадался, что тот хотел сказать, и уже было сам собирается что-то вставить, только вот Ёшики враз затыкает ему рот поцелуем, влажным и соленым от слез и раскрывшихся ранок на губах. Не отрываясь, он забирается Хикару на колени, вцепившись мертвой хваткой, доведенный своими переживаниями практически до отчаяния. Больше чем сказать или доказать что либо, ему, наверное, хочется, чтобы Хикару сам сказал как отрезал, что Ёшики его и только его, и что он никогда его не бросит, никогда не променяет на кого-то другого и не скажет ему собирать осколки своей разрушенной жизни, кое-как уместившиеся в один рюкзак и две картонных коробки. — Хикару… Пожалуйста, укуси меня. Ладони замирают на его плечах, крепко сжавшись. Хикару отстраняется. Взгляд его тревожно бегает по заплаканному и перекосившемуся от боли лицу, от вкуса чужой крови и слез у него тоже плывет все перед глазами и трепещут ноздри. Он явно хочет сказать ему что-то, может, выругаться и спросить, не поехал ли он часом котелком, может, просто проигнорировать его импульсивную просьбу и затащить в дом, попытавшись успокоить и привести в порядок, но Ёшики смотрит на него из-под влажных ресниц отчаянным взглядом, полным немой мольбы, прозвучав отвратительно жалко. — Хикару, пожалуйста. Мне правда это очень нужно. — Ты… Точно уверен? Нам ведь лучше не… — Уверен. — он отвечает слишком резко, голос срывается, — Ты ведь правда любишь меня? Тогда сделай это. Сейчас. Хикару вздыхает, заломив брови, будто переступает через себя. У него наверняка уйма вопросов и он как будто сам не хочет этого делать, хотя взгляд его против воли тянется намагничено к пульсирующей вене на тонкой шее. Тем не менее, на чужую манипуляцию он все же поддается практически сразу. — …Хорошо. Ёшики закрывает глаза, уронив голову набок в подставленные ладони. Хикару тянет край его оранжевого худи в сторону, тычется носом под острым уголком челюсти, вдохнув едкую горечь в едва уловимом запахе и печально уркнув. Тормозит сам себя, словно надеется, что Ёшики передумает, скажет, что все это просто шутка и что трясет его сейчас вовсе не от страха. Лижет кончиком языка несмело, собирая мурашки, прикусывает чутка кожу, едва ощутимо. Затем немного отстраняется. Ёшики нетерпеливо ерзает, задержав дыхание. — Точно уверен? — Да не тяни. Просто сделай уже и все. Собственный вскрик он давит в чужом плече, позорно заскулив. Кожа прокалывается с хрустом, и это оказывается очень больно, жжет, будто огонь по вене пустили. Хикару наспех вынимает кончики клыков из его шеи, зализывает две аккуратные точки, вымаливает прощение без разбору и крепко стискивает его в руках, тоскливо заурчав в извиняющейся ноте. — Спасибо, — бормочет Ёшики, успокаивая свои нервы, пусть разъедающее душу чувство вины лишь усиливается. Метка пульсирует на шее, отдавая приятным теплом, постепенно разливающимся по всему телу. Сейчас это уже не так больно, как секунду назад, по крайней мере, не больнее, чем ощущать давление чужих объятий на вспоротых плечах. Он думает, что заслужил эту боль, как минимум за то, что заставил Хикару переступить через родительский запрет и все же оставить на нем свою метку. От того, что она не сможет остаться у него навсегда, ему снова становится горько. Хикару все продолжает шептать извинения ему в волосы, но Ёшики слушать их сейчас все равно что сыпать солью на раскрытые раны, а потому он толкает его ладонью в грудь и снова впечатывается поцелуем, прежде чем обмякнуть, страшно уставший и вымотанный после всего. Хикару все же затаскивает Ёшики, скрутившегося на его руках вялой макаронинкой, к себе в комнату, поспешно запахивая сёдзи. Суетится и зачем-то пытается поплотней обложить его подушками вокруг футона, тычется замерзшим носом в его щеку и вжимается в лоб, долго и немигающе смотря в заплывшие серые глаза. Сквозь заложенный нос Ёшики едва слышит, что пахнет от него сейчас свежевыжатым лимонным соком и срезанной кожурой с недозревших яблок. Что Хикару пытается передать ему через свои долгие взгляды и скачущую в груди вибрацию, он не понимает от слов совсем, а поэтому лишь плотней смыкает веки, чтобы не видеть вовсе. Его утягивает в сон как-то слишком быстро, и он едва различает где-то на переферии, как Хикару отзванивается, кажется, его отцу, предупреждая, что тот останется у него на ночь. Засыпает Ёшики под тихое урчание, не видя снов.

***

В итоге чужой запах едва держится на нем три дня, прежде чем выветриться без остатка, хотя метка едва только успевает покрыться корочкой. Это огорчает его не меньше, как и то, что Хикару наотрез отказывается оставлять новую, потому что, ну да, это правда очень больно. Примерения ради он сбагривает Ёшики часть своих заношенных шмоток, обмазывает его всего запястьями, на манер Юки-сан, не отпуская до тех пор, пока тот не прекращает беситься, зажатый носом в чужую подмышку. За такое обращение он показательно игнорит Хикару целый вечер, мимикрируя под ядовитую колючку, страшно разобиженный и вообще расстроенный. У Хикару правда ангельский характер, потому что он стоически терпит все его замашки и игру в молчанку на пустом месте, терпит его привычку рандомно сбегать и запираться у себя в комнате, ничего потом не объясняя, терпит его постоянные слезы без видимой на то причины. Вообще, наверное он зря так с ним поступает, потому что Хикару замечательный, самый лучший на свете, и Ёшики честно не знает, как долго он бы смог прожить, если бы Хикару однажды на протянул ему свою раскрытую ладонь. Он теперь уже совсем юноша, и ещё больше стал похож на своего отца, уже догнав того в росте. И, пусть у него ещё не сошла до конца детская мягкость в чертах лица, Ёшики уже без труда может представить, каким Хикару будет, когда окончит школу, пойдет в университет и по-настоящему повзрослеет. Что в фантазиях, что и в реальности Хикару для него кажется самым прекрасным на свете, только вот Ёшики все никак не получается приклеить рядом с его солнечным силуэтом свой прозрачный образ. Вместо собственного отражения на него из зеркала таращится лишь набор черно-белых пятен, а на общих фотографиях и совместных селфи он никак не может разглядеть собственного лица, смотря в упор. Для него правда остается самой большой загадкой в мире, что такого Хикару нашел в нем, и почему так отчаянно продолжает цепляться, если Ёшики ничего не представляет из себя. Он не то, что посредственный. Он просто никакой. Абсолютный ноль, монохромный и безвкусный как вода, не имеющий собственной силы и голоса. Он даже самому себе такой не нужен, что уж говорить о Хикару. На церемонию окончания средней школы он так и не приходит, притворившись, что проспал, заболел или забыл. Нужную отговорку он так и не придумывает, да и никто его не спрашивает, потому что отец на работе, а Хикару не сложно догадаться, что идти тот не хочет из-за чрезмерной концентрации людей и шума голосов на один квадратный метр переполненного актового зала. Начинаются каникулы, а Ёшики так ни разу и не выходит из дома, находя тысячу и одну отговорку, почему он сегодня не может пойти вместе выгулять Кайто, почему не станет заходить вечером на ужин, почему не придет завтра, и почему не дает сейчас хотя бы просто побыть рядом. У Хикару день рождения на днях, а подарок для него так и не готов, потому что денег на что-то действительно хорошее не хватило, а просить у отца стало стыдно, потому что им уже не по тринадцать лет, и откупиться одной только мангой не получится, потому что сделать что-то достойное своими руками у него так и не выходит. Потому что Хикару не нужны его жалкие подарки от такого же жалкого него. Может, поздравления ему тоже вовсе не нужны. Ёшики долго и бесцельно пялится на текст сообщения, остро ненавидя себя за каждое написанное в нем слово, что он должен был сказать словами через рот, а не молча удалять, как будто ничего вовсе и не было. Больше, чем за свое молчание, он, пожалуй, ненавидел себя лишь за то, что каждый новый день его существования лишь подтверждал, насколько же лишенным смысла оно было.

***

Как-то так получается, что именно в свой др Хикару снова сваливается дома с выворачивающим внутренности жаром и желанием кидаться на стены. Узнаёт об этом Ёшики случайно, пожалуй, самым странным из всех возможных образов, обнаружив вдруг себя стоящим перед входом в его комнату. На дворе глубокая ночь, на нем лишь тонкая пижама, а босые ноги запачканы в пыли. Он не помнит, как покинул собственную постель, как пришел сюда, как прокрался в чужой дом и оказался перед этой дверью. Надо бы как можно скорее вернуться обратно по-тихому, пока не разбудил кого-нибудь ненароком. Ёшики делает шаг назад и чуть ли не падает на колени, сложившись пополам от болезненного спазма в груди. Что-то тянет его вперед, и с такой силой, что ребра трещат и спирает дыхание. Еще один крошечный шаг заставляет его обхватить себя за плечи, вперевшись пустым взглядом перед собой. Он не то, чтобы слышит, сколько чувствует эту острую, пронзительную до дрожи чужую потребность к себе. Хикару исполнилось пятнадцать, у него течка в самом разгаре, а Ёшики так и не смог придумать ему подарок и поздравить нормально, как не может сейчас вспомнить хоть одну причину, почему хотел уйти. Створка двери тихо шелестит, отъезжая в сторону, бесшумно закрываясь за его спиной. В комнате жарко и душно, воздух такой плотный, что дышать тяжело. Он на ощупь пробирается через темноту, чудом не спотыкаясь о столик. На край чужого футона Ёшики забирается, как утопающий, выброшенный волнами на берег необитаемого острова. Он едва различает движение под плотным коконом из одеял, тянется ладонью сквозь складки и нащупывает горячую руку. Обжигает так, что пальцы немеют. Глаза его достаточно привыкают к темноте, чтобы различить, как чужой нос высовывается из-под одеяла, а два синих всполоха загораются в темноте. Хикару моргает раз, другой, явно приняв его за свое бледное сновидение, роняет голову обратно на подушку, опустив веки, а потом вздрагивает и ойкает от неожиданности, стоит Ёшики резко откинуть край в сторону и скользнуть к нему на футон. Простыни липкие и влажные от пота, и ему душно так, что голова кружится. Под одеялом Хикару оказывается безумно горячим и мокрым даже сквозь футболку. Кипящее тело его мелко дрожит и рефлекторно тянется ближе, Ёшики крепко жмурится, когда пылающее лицо вжимается ему в шею, со свистом втягивая воздух. Сердце вдруг колит страх, что его сейчас разорвут на месте. — Ты пришел, — шепчет Хикару, отстраняясь чуть и смотря на него ошалелым взглядом. Звучит удивленно, словно сам себе не верит, что не видит призрака. Добавляет тихо, обтеревшись горячей щекой об острую челюсть: — Мамка убьет нас, когда узнает. — Если узнает. — Ёшики сам удивляется своей смелости. Вообще, это очень серьезно, и так-то по-хорошему они как минимум год ещё не в праве проводить друг с другом совместные сезоны, пообещали ведь родителям. Ему становится очень иронично с того, что все боялись, как бы Хикару не сорвался раньше времени, а в итоге из них двоих именно он первым нарушил табу и приперся сам, не сумев противостоять зову. — Ты как? — Хорошо. Сейчас… очень хорошо. Я так рад тебе, Ёши, — от мурчания у него вибрирует голос, и Ёшики аж мурашками обдает и волосы на затылке встают дыбом. Хикару крепко стискивает его, обхватив сразу и руками, и ногами. Даже в темноте комнаты заметно, как на дне зрачков у него горят две алые точки. Ёшики сглатывает вязкую слюну, неловко опуская руки на его спину, чуть поглаживая. Хикару выгибается и урчит ещё громче, обтираясь об него, словно это самая приятная ласка в мире. Губы его беспрестанно тыкаются мокрыми поцелуями по бледной коже, между которыми он раз за разом мяучит его имя, словно все ещё продолжая звать к себе. — Пожалуйста, Ёши, — тонкий всхлип раздается у него под ухом, и сердце снова прокалывает острой иглой, — только не уходи, ладно?.. Я буду хорошим, правда-правда, обещаю. И не скажу никому, пожалуйста, только не уходи, пожалуйста, Ёши. Я люблю тебя, только не, только… — Я здесь, Кару. Все в порядке, я не уйду. — руки стискиваются за его спиной так отчаянно крепко, что это почти больно. Ёшики липко и жарко, голова его идет кругом от запаха перезревших фруктов и разлитой газировки, щекочет в ноздрях и чешется в горле. Его немного потряхивает и поднывает изнутри от вины, что его игра в молчанку и пародия на неприступную крепость вылилась в целую неделю разлуки, за которую они оба успели извести себя и страшно соскучиться. — Обещаешь? — Обещаю. Он правда не знает, что ему сейчас нужно делать, что можно а что нельзя. Вообще, нельзя ему как минимум уже просто находиться здесь. Хикару трется об него бедрами, и он твердый сквозь ткань белья, дыхание частое и тяжелое. Он не просит коснуться себя, не срывает с него одежду и не рвется вонзить зубы в шею, только чешет об нее самые кончики, не прокусывая по-настоящему. Ёшики все равно становится страшно, потому что он ловит себя на мысли, что если Хикару захочет сейчас что-то сделать, он просто напросто уже не сможет уйти или сказать ему нет. И, скорее всего, даже не захочет. Больше они не разговаривают, потому что дом старый, с щелями между створок и гуляющим сквозняком по коридорам, родители спят в комнате неподалеку, и никто из них точно не хочет оказаться застуканным прямо сейчас. Ёшики неловко тянет голову в сторону, раскрывая горло. Собственное возбуждение ощущается болезненно и тяжело, Хикару долго лижет его подергивающийся кадык, опускаясь потихоньку ниже, пока не упирается в воротник пижамы, раздраженно фыркнув. Он неохотно выпускает Ёшики из захвата, тут же подмяв под себя и забравшись на его бедра. Смотрит сверху раскосым взглядом и кусает губы, тоже немного потерянный и будто сам себя тормозящий на месте. Помнит ведь прекрасно, несмотря на вожделенный туман в голове, как легко может перегнуть палку и переборщить с напором. Это не заставляет его перестать действовать вовсе, но, по крайней мере, не дает сорваться с тормозов окончательно. Из-за инстинкта его обычно ловкие и крепкие ладони складываются в лапки, расслабляясь в кистях безвольными мармеладинами, и Ёшики почти больно наблюдать за тем, как Хикару безрезультатно пытается расстегнуть на нем пару верхних пуговиц, пока тот не спохватывается, помогая ему. Хикару наваливается на его грудь и глубоко закапывается носом в острые разлеты ключиц, заведя урчало на полную громкость. Им обоим страшно тесно в одежде и жарко, но она выступает сейчас сродни разделителю на безопасные и не очень территории, на которые они, кажется, всерьез могут сегодня зайти, потому что сдерживают их сейчас одни лишь только условности и остатки ещё не выветрившегося страха накосячить по-крупному. Хотя лично сейчас Ёшики страшно даже пошевелиться лишний раз, и собственный руки его трясутся как у эпилептика, когда он поднимает их вверх, смыкая тонким кольцом у Хикару на плечах. Чужие бедра покачиваются на нем в легком трении, вибрация проходит насквозь через его грудь, отдавая в кости, и за ней он не слышит даже ритма собственного сердца. На самом деле он часто фантазировал, как они могли бы провели вдвоем первую совместную течку. И вот она, происходит прямо здесь и сейчас, вполне реальная и настоящая, а Ёшики не может заставить себя даже пошевелиться, скованный своим собственным стыдом и страхом, как и не может прекратить думать и накручивать себя даже сейчас, даже когда Хикару трется об него в нужде, с немой мольбой во взгляде. Хикару нужен совсем не он. Не тот, кто не способен принести ему хоть какое-то утешение, не тот, кто не может защитить и хоть как-то утешить. И уж явно не тот, кто… Горький поток мыслей обрывается, потому что у Хикару с хрустом лопается выдержка, и он толкается бедрами с разгона, одновременно впечатавшись в Ёшики голодным поцелуем. Теплый язык скользит ему в рот, клыки царапают нижнюю губу, концентрированная от феромонов слюна стекает в горло, и Ёшики широко распахивает глаза, издав глухой звук. Боже, как сладко. Хикару приторный даже на вкус, с ног до головы весь карамельно-пряный, что голова идет кругом и чешется в деснах. Ёшики вдруг ловит себя на мысли, что ему хочется его съесть. Только вот Хикару явно о нем того же мнения, продолжает наваливаться сверху, тяжело впечатывая в футон и вылизывая изнутри его рот, пока у самого Ёшики по ощущениям будто кровь постепенно закипает, и чужой вкус бьет напрямую в мозг через рецепторы, отдавая там сигналы перестать лежать безвольной тряпочкой и начать наконец действовать. Ладони его ныряют под влажную футболку, с нажимом обводят крепкие от нескончаемых тренировок бока, перебирают тонкими пальцами вереницу позвонков и переплетения тугих мышц. Хикару неожиданно обмякает в его руках, враз становясь поддатливым и мягким, как зефир, тем самым лишь сильнее распаляя инстинктивно взявшееся желание сжимать его и мять во все стороны, доводя до жалостливых всхлипов. Последнюю преграду Ёшики переступает, пока отчаянно пытается разглядеть хоть одну трезвую мысль в насквозь больном и влюбленном до отчаянной всеотдачи взгляде. Хикару смотрит на него, не мигая, и его вдруг как током прошибает. У Ёшики нет никого, кроме Хикару, и никто другой ему не нужен. Он впервые в жизни осознает со сто процентной уверенностью, что Хикару точно его судьба, что он именно его пара, одна единственная и до конца жизни, прямо как в тех фентезийных историях любви про соулмейтов, и у них здесь все то же самое, только в реальности, по-настоящему. Мой, — рокочет у Ёшики в грудине, толкаясь в ребра. Мой, — отдается эхом, стекая глубокой вибрацией по гортани. — Мой, — низко хрипит в размягшие губы, повалив Хикару на бок. Для него это становится сродни откровению, от которого дышаться вдруг начинает в сто крат легче, будто с груди его наконец спадает многотонный груз вины и самоненависти. Хикару принадлежит ему, а он — только Хикару, и роднее и ближе у них нет никого, чем они друг у друга. Первый раз Хикару кончает у него на руках, глуша в ключицах потрясающе сладкий, протяжный звук. В ладони липко и влажно, Ёшики самую малость теряется, не зная, куда теперь ее деть и обо что вытереть, но Хикару и не дает ему вытащить её из белья. Просит оставить пока так, постепенно растекаясь у него под боком расслабленной мурчащей лужей. Ёшики собирает губами влажные капли с его висков, тыкается в щеку и спускается ниже, принявшись вылизывать одурительно пахнущую шею. До него вдруг со скрипом доходит, чем именно они сейчас занимаются, и что вообще только что случилось, и, ого. Оказывается, что касаться друг друга вот так совсем не страшно, а ещё это безумно приятно, когда приятно твоему любимому человеку от тебя же. Не издавать звуков становится практически невозможно, и Ёшики плотнее закапывается в мокрую шею, давя зачатки рычания в горле. Ему страшно сильно хочется сейчас оставить на Хикару свою метку, инстинктивно чувствует, что должен, обязан это сделать. Ровные зубы его впиваются в разбухшую железу, и Хикару аж глаза закатывает, прогнувшись в пояснице и толкнувшись ему в кулак. Но как бы Ёшики не старался, у него так и не выходит прокусить кожу. От огорчения у него клокочет в горле, и он сам не до конца понимает, что и зачем делает, когда плотно смыкает челюсть уже на загривке и стискивает волосы в кулак, низко зарокотав. Хикару снова заканчивает ему в ладонь, до ужасного счастливый. Разжимает бедра, наконец выпуская его кисть из своего захвата. От сырого ощущения на пальцах Ёшики вдруг запоздало обжигает краской по лицу, и он неловко вытирается о простынь, мысленно попросив прощения. Хикару закатывается под него, обхватив снизу лапами, дышит глубоко и спокойно, разнеженный ласками и давлением его веса на себе. В груди у Ёшики собирается неописуемое чувство, что-то на стыке удовлетворения и радости, покоя и единения, благодарности, любви, заботы, нежности. Все сразу, одновременно и в перемешку. Он больше не может думать о том, что с ним что-то не так, он в целом забывает сейчас об этом факте, как и о том, что за дата сегодня, почему небо синее, какой у него номер телефона, сколько ему лет и как его зовут. Вся его вселенная сужается до своего центра, в основании которого находится Хикару, один лишь Хикару, всегда там был, навсегда и останется. Они лежат уставшие и мокрые с головы до ног, уютно влипнув друг в друга. Лениво гладятся под одеялом и заглядывают в глаза, поочередно тыкаясь в шеи. Хикару стаскивает с него раздражающую ткань спальных штанов, и Ёшики будто только сейчас обращает внимание, что у него самого все горит и тянет внизу живота. Чужие ладони он против воли тормозит, перехватив у бедер в порыве неожиданно вернувшегося стыдного чувства. — Подожди, я… — Ну пожалуйста. Дай мне тоже, — Хикару вжимается в него лбом, дыхнув в лицо, и Ёшики тут же замолкает, сразу отпустив его. Хикару пересаживается ниже, устраиваясь у него между ног. Ёшики косится на него вниз, замерев в нервозном ожидании, ойкает от простреливший пах вспышки, стоит Хикару взять его в руку, и закусывает предплечье, чтобы не закричать. Это приятно, приятно и одновременно немного больно, лихорадочно горячо и странно, и по ощущениям даже близко не стоит с его редкими сеансами вялой дрочки перед сном, потому что от каждого прикосновения Хикару его чуть ли не наизнанку выворачивает и кидает в мелкую дрожь. От пары десятков движений Ёшики мокро заканчивает ему в кулак, ослепленный вспышкой настолько пронзительной, что чуть не отключается прямо так. Хикару тормошить его, помогая прийти в себя. У Ёшики вдруг не к месту проясняется сознание, и он пораженно моргает, резко вспомнив, какой сейчас день, вылупившись на Хикару, все еще следящего у него между ног, прежде чем брякнуть, лишь потом успев подумать: — С днем рождения, кстати. Хикару хлопает глазами, а потом складывается пополам, всхлипнув себе в колени. Плечи его трясутся от едва сдерживаемого смеха, и он правда прикладывает колоссальные усилия, чтобы не захохотать в голос. — С-спасибо з-ха… за поздрав-ления, вхах. — Замолчи, — Ёшики обжигает краска под скулам, и он наспех сводит ноги, подтянув белье обратно. Ему вдруг становится неловко. Хикару валится к нему под бок, хихикая в ладонь, смотрит очарованно из-под пепельных ресниц, будто Ёшики сделал ему подарок, о котором он только мог разве что мечтать. Ёшики пихается в него коленкой, чтобы перестал уже ржать, прячет засветившееся багровым лицо в ладони, и пихается ещё раз, престыженный и смущенный. Они возятся и шуршат простынями, толкая друг друга, пока одновременно не замирают, навострившись. В коридоре слышится приглушенный шорох, следом клацанье по паркету, движущееся по направлению к двери в их комнату. Хикару округляет глаза, резко поджавшись и сделавшись вдруг каким-то совсем маленьким, даже крошечным в своей панике. На движении инстинктов Ёшики рывком натягивает на них одеяло, накрываясь с головой. Давит Хикару на затылок, вжимая лицом себе в грудь, будто может так спрятать от всего мира, напрягается всем телом и вслушивается в шорох. Выдох облегчения срывается с его губ, стоит только сообразить, что единственный в доме, кто стал бы царапаться им в дверь и клацать когтями по дереву, может быть только Кайто. На всякий случай он ещё немного держит Хикару в руках, пока в коридоре звучит едва слышный фырк и удаляющийся перебор лап куда-то вглубь дома. Хикару смотрит на него большими глазами в темноте одеяла, благодарно боднув в челюсть. Берет в урчании мягкую тональность, обтираясь щекой, и сопит недовольно, стоит Ёшики одними губами шепнуть, что ему надо идти. — Останься. Ну ещё немного. — Только если совсем чуть-чуть. Через сёдзи пробивается бледно-голубой свет, когда Хикару расслабленно засыпает в его руках, весь вымотавшийся и счастливый от их долгой, незатейливой возьни. Наступает утро, а вместе с ним заканчивается и вся магия. Ёшики тихо выскальзывает из его комнаты, прошмыгнув через сад бледной тенью, бежит через улицу, и крадется уже в свой дом, молясь не разбудить отца. От него за километр несет всем тем, чем они с Хикару занимались ночью, и Ёшики не без сожаления закидывает все шмотки в стиралку, сам закидывается в душ, постепенно смывая с себя компрометирующие следы и чужой, приторный запах, а вместе с ним и ту робкую уверенность в себе, которую он только-только успел обрести. Он лишь успевает прошаркать до постели, падая лицом в подушку и закрыв глаза, как всего через мгновение гудит будильник, а с первого этажа слышно, как отец уже копошится на кухне, собираясь на работу. За завтраком Ёшики становится вдруг так стыдно, что он не может себя заставить посмотреть на отца и молчит крепче обычного. Он даже знать не хочет, что тот подумает и скажет, если все же узнает или заподозрит его прямо сейчас. Пусть Хикару более зрелый, но он все ещё омега, он младше, ему только исполнилось пятнадцать, и Ёшики тайком провел с ним течку, собственноручно положив болт на все обещания, данные его родителям. Да, они сосватаны, и да, они настоящая пара, но нельзя же… вот так. Может, их обоих накажут и запретят на какое-то время видеться, может, их отцы устроят ему профилактическую беседу, а может, госпожа Юки скажет, что больше не хочет видеть его в своем доме, что он подорвал их доверие и в целом такой не нужен. Ёшики не верит, что такое может так просто сойти ему с рук. И чем дольше отец продолжает на него смотреть, тем сильнее дрожат палочки в его пальцах. — Ёшики, ты… хорошо себя чувствуешь? — Нормально. — Точно? Не заболел? — Наверное. — Может, останешься сегодня дома? — Ладно. Щелчок входной двери за спиной отца так и не приносит ему облегчения. Ёшики остается в тишине, наедине с привычной горечью своего молчания и неверно принятых решений.

***

Все по той же традиции, празднуют они снова в один день. Ему исполняется шестнадцать, а положение вещей так и остается прежним. Третий год подряд он загадывает все то же желание, задувая свечи. Хикару по секрету признается ему, что загадал принести их школе победу на межрегиональных, Ёшики врет, что пожелал сдать все экзамены в новом учебном году на сотку. Их родители хлещут за столом саке как воду, Хикару без стеснения обтирается о него скулой и украдкой подливает немного себе в стакан, за что тут же получает по ушам. Кайто кладет пушистую голову на стол, пытаясь примагнитить к себе взглядом кусок торта. Хвост его метелет по ногам Ёшики, тот опускает вилку, отодвигая тарелку в сторону. В горло ничего не лезет. — Ёши, ты куда? — Отойду ненадолго. — отмахивается, выскальзывая из кухни, прежде чем госпожа Юки, или, не дай бог, их отцы вдруг не вспомнили, в честь чего они вообще нашли сегодня повод выпить, и не начали разводить сантименты, поминая собственную молодость. Пальцы рефлекторно завязывают шнурки, поверх худи накидывается ещё одна кофта, хотя уже достаточно тепло, чтобы не кутаться так. С тихим щелчком дверь распахивается, и, прежде чем выйти на улицу, здоровенная зверюга проскальзывает вперед него. Ёшики вздыхает. Ну, гулять так гулять. Он даже не пытается нацепить на Кайто поводок, потому что тот теперь настолько огромный, что Ёшики ни за что его не удержит. Скорее уж по земле за ним протащится. Они бродят вдвоем по пустым улочкам Кубитачи, вскоре выйдя к подлеску у подножья горы, где совсем нет людей и постороннего шума. Вокруг него прыгает и задорно смеется Хикару, яркий даже в виде отпечатка воспоминаний. В последний раз они здесь шатались еще совсем мелкими, когда небо казалось непомерно большим, а детство — бесконечным. Кто же знал, что оно так быстро закончится. Ёшики старается не думать о том, что же будет, если и в этом году ничего не изменится. Старается, но мысли все равно клубятся в его голове темными тучами, высасывая какую-либо радость от праздника. Ему как будто бы должно было стать легче, потому что тогда, в моменте, он чувствовал, что с ним все на самом деле в порядке и он правильный. Хикару был рад и чуть ли не светился от счастья, завалившись к нему домой через два дня после той ночи, и это действительно было круто, и так смело и по-взрослому, вау. Только вот чувство вины никуда не делось, и оно лишь жгло сильнее, заставляя Ёшики отводить взгляд, лишь бы не смотреть в глаза, полные безграничной любви и слепого обожания. Он никак не мог отделаться от чувства, будто обманул Хикару и сделал с ним что-то отвратительно-неправильное, воспользовавшись ситуацией. Под ворохом своих скверных дум он не замечает, как забрел слишком глубоко, а день начал клониться к закату. Тянется в карман, и как-то не к месту вспоминает, что забыл телефон дома. Кайто тоже нигде не видать. Так и садится на корточки, уронив лицо в ладони. Слез нет, и повода для них, на самом деле, тоже. Да и отстой полный плакать в свой собственный день рождения непонятно из-за чего. Ёшики думает, что, наверное, если он и правда заблудился, то предпочел бы остаться в этой чаще навсегда, потерявшись от чужих глаз и груза собственных неверно принятых решений. Теплый нос тыкается ему в коленки, Ёшики отрывает голову от рук, смотря на пренесенную в зубах палку. Принимает её с вялой улыбкой, треплет Кайто по загривку и тянет на себя, позволив завалить на землю. Так-то Кайто смерть какой тяжелый, и всю одежду опять придется чистить от шерсти, но Ёшики на пытается отстраниться ровно до тех пор, пока здоровенная помесь белой овчарки с хаски не решает вылизать ему лицо. С тихим смехом и фырканьем Ёшики отталкивает махнатую морду от себя, вытираясь рукавом, разгибается, оглядываясь по сторонам. — Ну что, домой? Кайто тут же навострят уши, разметав хвостом листву, лает утвердительно и берет нужное направление. Ёшики молча следует за ним, надеясь, что тот правильно воспринял его команду. Они возвращаются совсем затемно, свет на кухне все ещё горит, слышится приглушенный смех и шум разговоров. Кайто влетает в коридор, отряхнув лапы, Ёшики тихо складывает кеды на порожке. — Где ты был? Я звонил, волновался. — Извини, — едва успевает ответить, как горячее тело тут же вешается ему на шею, заставляя пошатнуться. У Хикару подозрительно горят щеки и блестит в глазах, дыхание обжигает рецепторы, и Ёшики с натянутой улыбкой пытается оттянуть его в сторону. — Ты все же выпил? — Мгм… папа разрешил, пока мамка не видела. — Господи. Ну куда тебе. — Ну перестань. Вечно ты всем недоволен. Праздник ведь, сегодня можно. Повисшего на нем Хикару с горем пополам получается дотащить до комнаты, где тот лишь ещё сильнее влипает в него, урча попеременно. — Милый Ёшиии, — тянет он ему в шею, низко наклонившись, обхватывает километрами своих рук, тиская во все стороны. — Ну почему ты ушел? Тебе не хочется быть вместе со всеми? Избегаешь меня, да? Я тебе совсем не мил? Не любишь меня, да? — Что за глупости, — фыркает, чуть запрокидывая голову, смотрит в лицо, щурясь, как от солнца. — Тогда скажи. Скажи, что любишь. — Я… — в горле встает ком, а сердце больно поднывает, плюхнувшись вниз. Ёшики опускает взгляд, позволяя челке закрыть его, замирает столбом, безвольно свесив руки. — Прости… Хикару моргает раз, другой, брови его заламываются, и глаза вдруг наполняются такой обидой, что у Ёшики что-то с треском обрывается внутри. Он тут же хочет взять свои слова обратно, попросить прощения снова, сказать что любит, любит так сильно, что жить без него не может, что не было и дня, когда бы он не хотел сказать, что любовь его по силе уступает разве что с каждым днем все разрастающейся ненависти к себе, которая сдавливает горло стальными тисками, не давая выдавить из себя хоть слова. Хикару выпускает его из кольца своих рук, сделав шаг назад. Смотрит уязвлено, словно Ёшики самолично вкрутил ему нож под ребра. — Ты все время молчишь, молчишь, постоянно уходишь без причины, ничего не рассказываешь… Я знаю, что ты… почему тебе… Знаю, короче, что тебе тяжело. — рука Хикару беспокойно зарывается в волосах, сжимаясь в кулак, — Но и мне тоже, Ёшики. Мне ведь тоже больно видеть, как ты закрываешься от всех, и я правда… правда не понимаю, как тебе помочь и что вообще я могу сделать… — Хикару, я… — шаг вперед, но Хикару лишь мотает головой, присев на край низкого столика за собой. Ёшики стоит на месте, замерев, когда Хикару поднимает на него взгляд, растягивая улыбку через силу, будто скотчем приклеил. Ему вдруг как никогда сильно хочется сбежать отсюда. — Знаешь… Пока тебя не было, родители обсуждали нашу помолвку. Дату выбирали, красивую, спорили ещё, хах, как дети малые, блин. Решили, что в следующем году подходящая будет, когда мне шестнадцать стукнет. Я все сидел и думал, как, наверное, ты бы обрадовался, услышав это. Это ведь, ну, типо важно… как обещание, что ли. Всегда быть вместе. Ох. Вот оно как. Они уже строят планы на их будущее, да ещё и такие смелые, будто это априори железный факт, что Ёшики обязательно должен стать частью их семьи, в которой его бесконечно любят и принимают. Только вот загвостка состоит в том, что он не стоит ничего из этого, от чего-то знает, практически твердо уверен в том, что не оправдает чужих надежд, что никогда не станет достойной парой для Хикару, вместо этого став лишь одним большим разочарованием и сожалением для всех. — Хикару… Это… отличная новость, и я очень… рад. — Тогда почему!? — Ёшики вздрагивает от резкого возгласа, ладони Хикару до побеления сжимаются на коленях, голос срывается, — Почему тогда даже сейчас ты все равно хочешь уйти? Ёшики слышит, как собственное сердце влажно плюхается на пол. Потому что на самом деле тебе не нужен такой, как я, — хочет ответить он, но горло снова сдавливает в тисках. Губы дрожат, и он рывком отровачивает голову, уронив на лицо отросшие пряди. Подушечки зудят от просящихся наружу когтей, и Ёшики хотел бы ими выколоть прямо сейчас свои блеклые глаза, чтобы больше никогда не плакать и не видеть столько боли в чужом взгляде. За это он ненавидит себя ещё больше. — Прости… Пожалуйста, прости меня, я, я… — извинения срываются скомкано, глухо. Смысла в них никакого нет, и Ёшики знает, что должен перестать, что Хикару хочет услышать от него совсем другие слова, а не эту вымученную формальность, которая звучит так, будто он снова отмахивается от него. — Мне так жаль, Кару, я… я правда, я не должен был… и, я… мне… хаах… — ладонь судорожно зажимает рот, лишь бы уже заткнуть этот нескончаемый поток пустых и ненужных оправданий. Как же ему тошно от самого себя. Слышится шорох, Ёшики рефлекторно пятится, спотыкаясь о собственные ноги. Хикару подхватывает его с поразительной грацией для пьяного, подтянув к себе и ловя мокрое лицо в ладони, поднимая вверх. — И чего ты опять плачешь, глупый? — Пальцы скользят по лбу, заправляя темные пряди за уши, собирают горстями влагу с щек. — Семь лет уже прошло, а ты все так же расклеиваешься на пустом месте. — Потому что это… не пустяки. И вообще я… это я пустое место. Наверняка найдется кто-то другой, кто в сто… в тысячу раз будет лучше, чем… я. — Ты дебил? — А? Хикару больно щелкает его по лбу, от чего у Ёшики моментально высыхает на глазах и ёкает в груди. — Сколько раз мне ещё повторить, что кроме тебя мне никто не нужен? Блять, Ёши, я же только что сказал, что у нас помолвка через года, настоящая, блин, официальная, а ты несешь какую-то херню про то, что найдется кто-то другой. Ты совсем кукухой поехал? — Не ругайся. — Ёшики на автомате поправляет, попытавшись усмехнуться, но Хикару вдруг смотрит на него так серьезно, что становится как-то совсем не до шуток. Под ложечкой больно засасывает и снова колит от чувства вины. — Прости. — Дебил. — Сам такой. — Дурак. — Нет, ты. — Ёши. — Что? Тихий смешок в лицо и мягкое прикосновение к губам. — Я люблю тебя. И буду повторять это столько раз, сколько понадобится, чтобы ты, наконец, запомнил.

***

Один год. У него остался всего год, чтобы хоть как-то измениться. Он все никак не может отделаться от мысли, что звучит это, как приговор. Они переходят в старшую школу, и Ёшики места себе не находит, неожиданно вдруг чувствуя себя малолеткой среди повзрослевших юношей и девушек. Коридор гудит от голосов и чужих запахов, раскрытые форточки едва спасают, то тут, то там о Ёшики спотыкаются, удивленно пялясь, будто ток щас заметили, что он вообще-то был тут все это время. — Извиняй, не заметил. — Ничего… Социализация итак не очень хорошо давалась Ёшики, а теперь все становится будто прям совсем плохо, потому что без своего запаха на общем фоне он и правда как будто невидимка, и те ребята, что уже во всю привыкли полагаться в основном на обоняние, просто напросто теряют Ёшики из восприятия, до последнего не видя, пока впритык не встанешь. Образ невидимки нравится ему куда больше, чем образ белой вороны. Ощущается правильней, что ли. Хикару тоже теряется где-то среди толпы, но по иной причине. Всем от него вдруг становится что-то надо, одноклассники дергают его из одной компании в другую, ребята постарше зовут на тренировку, сенсей поручает отнести журнал в учительскую, малышня из седьмого клянчит научить парочке трюков, тренер просит задержаться после занятий, Ёшики идет домой один. По вечерам он сидит тайком на крыльце перед садом Индо, притворяясь, что ждет. Но лишь смахивает влажные потеки с лица, бесшумно уходя до того, как в комнате за спиной загорается свет. Прячется в тенях, наступая в глубокие лужи своих слез по дороге, заламывая руки и всхлипывая от бессилия. Он честно старается сделать хоть что-то, вместо сна штрудирует до глубокой ночи форумы и лайфхаки с сомнительными советами, несколько раз меняет рацион, но лишь зарабатывает себе несварение и теряет ещё несколько килограмм от своего итак скудного веса. Начинает бегать тайком по утрам, выматывая себя до предела, пробует переступить через социофобию и записаться в клуб легкой атлетики, где уже через неделю буквально падает лицом в грязь, задыхающийся в тахикардии от черезмерной нагрузки. Отец от его метаний тоже места себе не находит, страшно беспокоится и спрашивает, что он может для него сделать. Ёшики бы с радостью дал ответ, если бы и сам знал, что ему может помочь. А от того лишь молча подходит, упираясь лбом ему в грудь, тихо мечтая, чтобы однажды из него тоже получилось что-нибудь внятное и похожее на человека. Тошинори вздыхает, неловко притягивая сына ближе к себе. И за это Ёшики тоже ненавидит себя чуточку больше. Постепенно глухое и беспросветное отчаяние глубоко поселяется в его сердце, сплетаясь с селфхейтом в прекрасный дуэт. Потому что все вокруг меняются, а Ёшики остается прежним. Ему все чаще снится удаляющаяся спина Хикару, и после таких снов он просыпается лицом в сырой подушке и разрывающимся от тоски сердцем. Тянется за телефоном с тумбочки, долго печатает сообщения в лайне, но в итоге удаляет все до того, как их успеют прочитать, пристыженный самим собой. Ему и правда никто не в силах помочь. Той же весной он получает свой первый в жизни сотряс, удачно пропустив подачу на физре прямо в голову. На самом деле ничего страшного нет, и приложило его не так сильно, как могло бы. Было не столько больно, сколько обидно. Ему все равно, что сенсей орет на Юту и не ставит зачет, ему все равно на перешептывания одноклассников, ему все равно на пульсирующую тупую боль в висках и капающую кровь с носа. Ему не все равно на Хикару, что сидит с ним в медпункте до талого, пока учитель отзванивается Тошинори-сану, прося приехать и забрать проблемного и больного сына из школы посреди рабочего дня. Ёшики горстями глотает болеутоляющие, запивая их разъедающей сердце ненавистью к себе и своей слабости, едва сдерживаясь, чтобы не огрызаться на Хикару и не отбивать его протянутую ладонь, утешающе оглаживающую угловатое плечо. Потому что, в конце концов, что бы ему не говорили и как бы не пытались переубедить, он всего лишь тряпка и обуза для окружающих. Толку от него ноль, зато головной боли, вранья и нервотрепки хватит на всех с лихвой. По ночам он тихое воет в подушку от собственной никчемности, вспарывая плечи прорезающимися когтями и остервенело прокусывая подушечки пальцев в кровь, думая, что предпочел бы лучше никогда не появляться на свет, чем быть тем, кем является сейчас. В такие моменты от него горчит так сильно, что обои в комнате отклеиваются и засыхает единственный кактус в горшке. Весь он мерзкий и неправильный, не такой, как надо, не заслуживающий ни грамма заботы, ни одной капли любви. Даже глубокие следы от когтей у него не заживают нормально, и Ёшики прячет под рукавами футболки плечи, исполосанные шрамами, как стволы молодых деревьев ударами топора. В один день одноклассники неожиданно тоже зовут его в свою кампанию после уроков, смекнув наверное, что Хикару нивкакую без него не соглашается куда-либо идти. Ёшики снова становится неловко и стыдно. Как долго Хикару будет терять свой шанс стать нормальным, продолжает цепляться за него? — Ну так что? Сгоняем вместе в тц-ешку, там сейчас новые автоматы поставили. Я вот точно не уйду, пока не выбью себе приз из каждого. — Ты хотела сказать, что пока все деньги не сольешь, дуреха? Одноклассники перебраниваются в шутку, вокруг его парты собирается небольшая кучка, смех резонирует с голосами, отражается от стен и возвращается обратно, оседая в ушах глухим звоном. Ёшики крепко стискивает кулаки под столешницей, старается выпрямить сгорбленную спину и звучать не так жалко, как ему кажется. Взгляд застревает на уровне пола. — Угу. Давайте… От таких новостей Хикару хлопает глазами, радостно подскочив на месте, не веря своим ушам. Наваливается на его плечо, смеясь в ухо, сообщая, как он рад, и обещая, что они отлично проведут время. Ёшики прячет под челкой болезненное выражение, кое-как находя в себе силы, чтобы показательно громко фыркнуть, закатив глаза. Из школы они вываливаются всей процессией, смеясь и толкаясь локтями. Шутки искрят в воздухе, теплый майский ветер подхватывает стеклянные колокольчики на крышах домов, все вокруг цветет, живет и дышит, купаясь в солнечных лучах. Ёшики впервые оказывается в настолько большой компании, с непривычки отмалчиваясь крепче обычного и стараясь держаться у края, пока Хикару плещется в самом центре. Сумка больно натирает лямкой плечо, руки спрятаны глубоко в карманах, взгляд опущен вниз. До чего же он жалок. — Слышал? Маки вчера опять в лужу упал на тренировке. Хах, не везет ему в последнее время, того и гляди, такими темпами и вовсе покинет команду. — Угу. Ёшики отвечает рефлекторно, особо не вслушиваясь. Он здесь лишь потому что они правда уже давно никуда вот так не выбирались, да и он не хочет, чтобы Хикару упускал шанс хорошо провести время с одноклассниками, пусть сам Ёшики едва держится, чтобы не сбежать позорно домой от чужих взглядов, обжигающих его затылок. Всё вокруг кажется чрезмерно громким и ярким. Музыка шумит в динамиках дэнс-машин, аркады грохочут пиксельными звуками, пахнет слишком приторно и плотно. Они только пришли, а у него уже начинает болеть и кружиться голова. Вся кампания оккупирует раздел лохотроновской гачи, пытаясь выкрутить заветную колекционку из набора мини-фигурок и выхватить клешней заветный лут. — Да ну нахер, это вообще нереально! Я уже потратил 500 йен! — взвивается один из одноклассников, пнув ногой стальную машину. — Ща, погодь. — Хикару находит и ловко вытаскивает Ёшики из толпы, подмигивая и прося у него без слов. Тот лишь вздыхает, доставая монетку. — Давай, Саске. Я знаю, что у тебя есть скрытые способности, о которых ты молчишь. Ребят, клянусь, он в этом деле настоящий профи! Вы бы видели, как Ёши однажды мне… Под радостное чириканье Хикару и легкие смешки от милого прозвища, Ёшики вжимает голову в плечи и несмело хватается за пульт, проглатывая болезненный спазм, подступивший к горлу. Ему кажется, что каждый в этом гребанном торговом центре презрительно смотрит на него, видя насквозь его прогнившее нутро. Руки трясутся, по шее скатывается холодный пот, клешня жужжит, хватая мимо. Когда мелочь в его карманах заканчивается, он так и не вытаскивает ни одной игрушки. Его чуть двигают в сторону со словами «Видимо, сегодня тебе не везет, Цудзинака-кун. Дай-ка теперь я попробую. Сейчас покажу тут всем настоящий мастер-класс!». Ёшики хмыкает, отходя в сторону, прижимается к стене, тихо мечтая уже поскорее вернуться домой и закрыться в комнате. Чувствует себя он до ужаса скверно. Хикару приваливается к стене рядом с ним, протягивая купленную из автоматов содовую. Щелкает крышкой на второй, сделав глоток. — Зачем ты согласился, если не хотел идти? — Не знаю, — не задумываясь врет, беря прохладную банку в ладони. Зачем-то делает вид, что внимательно читает состав на этикетке, наконец вздыхает, опуская руку. — Думал, может, из этого выйдет что-то толковое. Хикару фыркает, пытаясь заглянуть ему под челку. Ёшики хмуро косится на него из-под своего укрытия, недовольно отпихнув локтем. — Ты правда им нравишься. Честно-честно. Они давно хотели с тобой подружиться. Со мной то? Бред. — Вот как… Ну, значит теперь точно расхотят. Хикару вздыхает как-то совсем устало и протяжно, закатывая глаза. — Опять ты со своим пессимизмом, блин. Ну что, по твоему, ты сделал такого, что им следовало бы расхотеть? Мне достаточно просто раскрыть свой поганый рот и перестать прятаться в твоей тени, чтобы любой желающий потерял всякое желание иметь со мной дело. Лишь один ты все ещё пытаешься вытягивать из меня слова, продолжая верить и надеяться, что однажды все непременно изменится в лучшую сторону. — Прости. Я… Ауч! — за даже не успевшую начаться самоунижительную тираду Хикару щелкает его по лбу, нахмурившись. — Опять ты извиняешься на пустом месте. Кончай уже, это выглядит совсем не круто, блин. — Извини, оно само вырвало… Ай! Блять, Хикару! — Ещё одно извинение, и в следующий раз мое колено отправит твою тощую задницу в полет. Хикару ему красноречиво подмигивает, а Ёшики фыркает, поправляя взъерошенную челку, зыркает недовольно, вскрывая газировку. Лимонная содовая шипит, покалывая пузырьками в носу. После пары глотков стоявший все это время спазм в горле наконец отпускает. — Скорее уж пополам переломает. — Если ты все еще способен шутить, значит все не так плохо. — Кто сказал, что я шучу? — Ой бляя…

***

Чем крепче Ёшики замыкался в себе, тем сильнее Хикару скатывался в панику, не зная, куда деть себя от чувства, будто чужая рука постепенно исчезала из его ладони. Сегодня, как и вчера, как и две недели назад, как и весь прошедший месяц, Ёшики ходил, словно в воду опущенный, шаркая кедами и глубоко сгорбив тонкие плечи, чуть ли не руками себя обхватывая. Ещё с самого начала, от первого дня их знакомства, Ёшики больше смахивал на забитого и перепуганного зверька, чем на человека, но в последнее время Хикару казалось, что по какой-то причине все усугубилось настолько сильно, что Ёшики постепенно превращался в бледную тень от самого себя, растворяясь в воздухе прямо на глазах. Причина на самом деле была ясна и лежала на поверхности: он все ещё был единственным среди сверстников, кто так и не вступил в пубертат по-настоящему, не изменился и не раскрыл себя в инстинктах. Ему уже во всю шел семнадцатый год, а от альфы у него до сих пор оставалось лишь одно название. Не то, чтобы Хикару это было действительно важно. Потому что Ёшики ему всецело и полностью был и остается нужен именно таким, какой он есть. Потому что Хикару только рад, что любовь его не завязана на одних лишь инстинктах. Потому что в первую очередь для него Ёшики был человеком, его второй половинкой, его естественным продолжением, а лишь уже потом альфой, одноклассником и всеми остальными предписанными социальными статусами. Ему было не важно, что Ёшики отставал от других. Однако это было важно для самого Ёшики. И это жгло его настолько сильно, что он все крепче замыкался, подолгу уходя в себя, вперевшись пустым взглядом в пол, молчал днями напролет, не разговаривая ни с кем, словно постепенно отгораживаясь бетонной стеной. Хикару не слепой, и он видел, что проблема была, а никакие слова и разговоры так и не помогали, сколько бы он не пытался. В один прекрасный день её решение находит его как-то естественно и само собой. — Ни за что, — отрезает Ёшики, злобно зыркнув на него из-под челки. — Да нет же, дослушай меня до конца! Хикару супится, ходя туда-сюда по комнате, останавливается перед столиком, за которым сидит Ёшики, подогнув под себя ноги и склонившись над конспектом. Упирается рукой вбок и поднимает вверх палец, приводя аргументы: — Это ведь должно сработать. Помнишь, как тогда было? Стоило немного завестись, и у тебя сразу же прорезались когти. Может, и со всем остальным будет так же? — Ага, только после этого у тебя все лицо было исцарапано. — шелестит Ёшики, опуская взгляд и стараясь прогнать отпечатавшиеся в памяти картинки с капающей на траву кровью. — Да ерунда же! — Хикару рефлекторно проводит ладонью по шее, — у меня даже шрамов не осталось. И, тем более, сейчас мы знаем, к чему быть готовыми. Да и просто так зацепить меня уже не получится, даже если постараться. — Нет. Мне все равно это не нравится. Хикару шумно втягивает воздух, постепенно закипая. Вот как всегда. Вечно Ёшики любит упереться лбом и упрямо встать на своем. Хикару же хочет как лучше, видит ведь, как Ёшики загоняется и накручивает себя до нервной трясучки. Он уже собирается накидать сверху ещё с дюжину аргументов, когда Ёшики, отложив в сторону карандаш, поднимает на него взгляд: отчаянно пронзительный и такой искренний в своей уязвимости, что у Хикару в груди что-то гулко ойкает и сбивается с ритма. — Я, просто… — Ёшики кусает губу, смотрит в сторону, на татами, на стопку DVD, на сёдзи, собирается с духом, несмело возвращая взгляд обратно на него, — не хочу сделать тебе больно… Опять. Все раздражение как рукой смахивает. Хикару моргает раз-другой, и вот он уже опускается перед Ёшики на колени у столика, поймав тонкие веточки его пальцев в свои ладони. Не дает их вырвать, мягко сжимая, пытается заглянуть под челку и подобрать нужные для него слова: — Все хорошо, Ёши. Я крепкий, да и в обиду так просто себя не дам… Я хочу помочь, правда. Давай просто попробуем, хотя бы один разочек. Если чуть что не так — сразу же прекратим, ничего страшного не случится. Ёшики долго смотрит на него своими блеклыми глазами, с глубоким отпечатком неясной тоски, от которой Хикару больше всего на свете мечтал его избавить. Моргает, кусает губы, дышит невпопад. Хикару не столько слышит его тревогу по запаху, который все еще практически невозможно уловить, сколько считывает эти эмоции по его микроскопическим выражениям. Тонкие ладони в его руках холодные и чуть подрагивают от напряжения, больше не пытаются вырваться. — Ладно… — Ура!

***

Даже в полуденный зной в саду Индо стоит тишина и прохлада. Лишь цикады приглушенно стрекочут, да ветер гладит по лицу, шелестя листвой. Хикару уже разминается посреди утоптанного газона, перекатываясь с пятки на носок, как перед тренировкой. Плечи расслаблены, руки свободно болтаются вдоль тела. Ёшики стоит чуть в стороне, скрестив руки на груди, потом опускает их, потом снова скрещивает, даже не зная, куда деть и с чего вообще начать. Кеды шаркают по траве, оставляя полукруглые следы. — Откуда ты вообще знаешь, как надо спарринговаться? — спрашивает, прищурившись. Хикару разводит руки в стороны, ухмыляется своей фирменной самоуверенной улыбке: — В аниме видел. Ёшики фыркает так громко, что где-то в кустах вспархивает воробей. — Серьёзно? Ты хочешь разбудить мои инстинкты альфы по сценарию из Бличa? — А что? Вдруг саботает! — Хикару делает быстрый шаг вперёд, приседает, вытягивает руку в классическом «готов к бою». — Давай, становись напротив. И не стой как столб, расслабь плечи, подними руки. Ёшики вздыхает, закатывая глаза, но всё-таки выходит на середину импровизированной площадки. Ставит ноги на ширину плеч, неуклюже поднимает кулаки. Руки позорно дрожат, и ему снова хочется обратно домой. Нет в этом никакого смысла, только время попусту потратят. Хикару смотрит на него внимательно, без привычной ухмылки. — И… с чего тогда начнём? — тихо спрашивает Ёшики, переводя взгляд с кулаков Хикару на его глаза. — С самого простого. Попробуй меня ударить. Куда угодно. Не думай, просто сделай. Я буду защищаться, ты — нападать. И… не бойся. Я правда не дам тебе сделать мне по-настоящему больно. Договорились? Ёшики молчит пару секунд, затем коротко кивает. Воздух между ними становится гуще. Цикады вдруг затихают, приготовившись к занимательному зрелищу. Хикару слегка приседает, и подмигивает ему, расставляя руки, готовый ловить или уклоняться. — Ну… давай, Ёши. Покажи мне, какой ты в порыве страсти. — Дурак. Ёшики фыркает, все же делая шаг вперёд, неловко переставляя ноги. Кулак поднимается медленно, неуверенно, и летит в сторону плеча Хикару. Удар получается слабым, он сам себя тормозит в последний момент: локоть не до конца выпрямляется, запястье вялое, корпус не вкладывается. Кулак просто касается футболки Хикару и бессильно сползает вниз. Внутри у Ёшики всё сжимается. Стыдно. Стыдно за то, что получилось так по-детски. Стыдно, что он даже ударить толком не может. Стыдно, что стоит перед Хикару, который уже давно выше, сильнее, увереннее, а он всё ещё не проснулся. Горло перехватывает, щёки горят, и он опускает взгляд в землю, пряча глаза под чёлкой. — …Извини, — тихо выдыхает, кулаки разжимаются сами собой. Хикару не смеётся. Совсем. Просто делает полшага ближе, мягко ловит запястье Ёшики и поднимает его руку обратно в стойку. — Ничего страшного. Первый всегда такой. Смотри, — он кладёт ладонь Ёшики себе на ключицу, потом медленно проводит кулак по правильной траектории: — Локоть выше, запястье прямое, бьёшь не рукой, а всем корпусом. Поворачиваешь бедро, вот так. И выдыхай на ударе, иначе сила уходит в никуда. Ёшики моргает. Хикару объясняет спокойно, чётко, без всякого выпендрежа. Показывает, как ставить стопу, как переносить вес, как держать подбородок, чтобы не открывать лицо. Делает это так уверенно и точно, что у Ёшики в голове щёлкает: — Погоди… ты же говорил, что из аниме… Хикару на секунду замирает, потом отводит взгляд и чешет затылок, ухмыляясь чуть виновато. — Ну… не совсем. Я ещё до твоего приезда из Токио пару лет ходил на кудо, пока мамка не запретила, смекнув, что я из-за этого начал первым затевать драки. Но тренер был нормальный, и я… в общем, кое-что запомнил. Ёшики смотрит на него широко раскрытыми глазами. — Ты… занимался единоборствами? И молчал? — Не хотел, чтобы ты думал, что я… ну… не особо омежий или что-то в этом роде, — Хикару пожимает плечами, но в голосе лёгкая неловкость. — Давай лучше продолжим? Он снова становится в стойку, легко подпрыгивает на носках. — Давай, Ёши, это как в бойцовском клубе. Ёшики фыркает, но уже не так горько. Уголки губ всё-таки вздрагивают. — Это полный отстой, а не бойцовский клуб, Кару. — Зато честный отстой, — Хикару подмигивает. — Ещё раз. И теперь вложись. Я серьёзно. Не бойся меня. Бей так, будто я скормил Кайто твою домашку. Ёшики вдыхает поглубже, сжимает кулаки. Стыд всё ещё жжёт внутри, но теперь к нему примешивается что-то другое: маленькая, тёплая искра. Он делает шаг вперёд. На этот раз кулак летит чуть точнее, чуть уверенней. Хикару улыбается, ловя удар ладонью. — Отлично, давай ещё раз. …Пятый, шестой, десятый. Сначала Ёшики просто повторяет то, что показал Хикару: локоть выше, бедро поворачивает, выдох на ударе. Потом тело само начинает запоминать. Кулак уже не касается, а врезается в подставленную ладонь с глухим шлепком. Хикару ловит, отводит, иногда делает вид, что чуть не попал, отступает на шаг-два, и в глазах у него горят озорные огоньки — «давай ещё». Ёшики это видит. Видит, как Хикару специально замедляется на полсекунды, как чуть приоткрывает корпус, как ладонь подставляет ровно туда, куда Ёшики и целится. Видит и… не злится. Напротив: внутри что-то тёплое и лёгкое расправляет крылья. Он не сможет сделать Хикару больно. Совсем. И от этой мысли ему вдруг становится так легко дышать, будто кто-то снял с груди многотонный камень. Он смахивает влажную челку со лба, чутка запыхавшись, руки наконец прекращают дрожать. Движения становятся тяжелее, увереннее. Он больше не думает ни о чем, не накручивает себя, он просто идёт вперёд. Шаг — удар — выдох. Шаг — удар — выдох. Они начинают кружить по заросшему дворику, под ногами шуршит трава и хрустят листья, тень от айвы ложится на них полосами. — Давай, Ёши! Ты же можешь сильнее! — Хикару ухмыляется, отступает, нарочно спотыкается о корень и театрально разводит руками: — Ой, чуть не упал! — Не поддавайся, идиот! — рявкает Ёшики, голос вздрагивает от неясной силы и проснувшегося азарта. — А я и не поддаюсь! — врет Хикару, ловя очередной удар и тут же делает вид, что еле удержал равновесие. — Ух, почти попал! Ёшики уже не считает, сколько раз промахнулся и сколько раз попал. Просто чувствует, как внутри что-то просыпается — не рык, не клыки, а просто уверенность. Он поднимает кулаки выше, делает обманный шаг влево, потом резко бьёт правой. Хикару конечно же ожидаемо ловит удар в ладонь, но на этот раз действительно чуть отшатывается. — Ого, — выдыхает, глаза расширяются, улыбка из подбадривающей растягивается в восхищенную. — Вот это уже похоже на то, что нам нужно. Ёшики пыхтит, грудь ходит ходуном, но в глазах загораются бледные огоньки. Каждый шаг вперёд, каждый выпад как будто он наконец-то разрешает себе просто быть и выпустить всю нокопленную ярость наружу. Он не замечает сразу, как губы его растягиваются улыбке. Не замечает и того, как из груди его рвется низкий звук каждый раз, стоит Хикару снова начать его подначивать: — Ну что, Саске, слабо в челюсть попасть? Давай-давай, обращаешься со мной, как с принцесской! По гортани вибрирует короткое рычание, серые глаза ярко вспыхивают. Хикару сглатывает, чувствуя мурашки по спине. — Ладно, — выдыхает, поднимая ладони вверх, — давай теперь я. Ёшики моргает, будто вышел из транса. Блеск в глазах тускнеет, улыбка спадает, и он вдруг становится снова запуганным зверьком, глотая панику и боясь вымолвить хоть слово. Хикару ухмыляется во весь рот, подмигивая: — Что, кролик, боишься лиса? Ёшики пятится на полшага, щёки вспыхивают, взгляд мгновенно падает в землю. Он кивает, на мгновение и правда почувствовав себя отвратительно маленьким. Хикару ведь ничего не стоит заломать его, одной руки даже хватит. — Да не ссы. Начнём с малого, — говорит чуть мягче, становясь в стойку. — Ты защищаешься. Я нападаю. И не сделаю тебе больно, обещаю. Просто лови ритм. Он делает первый, совсем лёгкий удар в плечо — Ёшики успевает закрыться, подставляя предплечье. Второй — в бок, он чуть запаздывает, но всё-таки блокирует. Третий — быстрее, и Ёшики уже не просто отбивает, а инстинктивно отшатывается, переставляя ноги, как показывал Хикару ранее. — Вот так, умница, — подбадривает Хикару, и в голосе урчит искреннее восхищение. — Двигайся, не стой столбом. Я же не кусаюсь… пока. Ёшики фыркает, самую малость смущено, постепенно подхватывая заданный темп. Хикару бьёт легко, играючи, ладонью по плечу, по боку, по предплечью, показывая: “Вот так блокируй, поворачивай корпус, не стой столбом”. Ёшики морщится, но повторяет — раз, другой, третий. Дыхание его становится ровнее, взгляд сосредотачивается, глаза сужаются. Он начинает ловить ритм: блокирует, отходит, возвращается, кулак летит в ответку, врезаясь с глухим шлепком. Он не замечает, в какой момент настолько сильно распаляется. Улыбка тянется в оскал, движения становятся быстрее, тело нагревается, ощущаясь непривычно легким, поддатливым для движений. Хикару не прекращает подначивать, голос хриплый от азарта: — Давай, Ёши, не спи! Покажи, на что способен! Ёшики неосознанно рыкает в ответ, напирает сильнее, кулаки летят все чаще, точнее. В какой-то момент он пропускает удар. Хикару заезжает ему в челюсть, не сильно, но ощутимо, кулак скользит по скуле, голова откидывается назад. Ёшики отшатывается в сторону, щека горит, глаза вспыхивают ярче. Хикару делает рывок к нему, потянувшись ладонями к лицу: — Ёши, ты как?! Прости, я не хотел… Встречный удар летит в Хикару так быстро, что тот едва успевает заблокировать предплечьем. — Ого… вот это я понимаю! — Заткнись. Роли смешиваются, и нет уже того, кто просто бьет, а кто — принимает. Они кружат по заросшему саду, обмениваясь ударами. Ёшики напирает, Хикару отвечает, движения ускоряются, воздух густеет от их дыхания, от пыли, что поднимается под ногами. У Хикару всё внутри вибрирует и нагревается, препечатывая к месту, завороженного и изумленного, когда Ёшики во всю силу замахивается на него с горящими глазами — искренний, открытый, не сомневающийся, не боящийся. Ему вдруг хочется поддаться по-настоящему, уступить и позволить взять себя в захват, безвольно обмякнув. Отдаться целиком и полностью, разрешив делать с собой все, что угодно, и это чувство сладко стягивает у него в груди и животе, кидает во флешбеки, где с ним все это делали, где он сам просил и умолял, принимая все с небывалой жадностью и без остатка. Сердце ёкает, и он сам не замечает, как действительно пропускает удар — кулак бьет в плечо, и Хикару отшатывается, хрипло смеясь: — Ага, попал! Ёшики рявкает, голос низкий, хрипит от рычания: — Прекращай поддаваться! Дерись со мной в полную, Кару! Хикару смеётся, но глаза серьёзнеют, он кивает — мол, как скажешь. Постепенно и правда перестаёт сдерживаться, но все ещё сохраняя контроль, он не хочет сделать больно, только разжечь. Ёшики напирает со всей силой, зрение сжимается до одного Хикару — его движений, его дыхания, его глаз. Азарт пузырится в крови газировкой, движения ускоряются, кулаки летят, блокируют, кеды шаркают по земле, поднимая пыль. Они кружат друг друга в танце, рык встречает урчание, смех прорывается сквозь одышку. Ёшики чувствует, как внутри него что-то щёлкает. Не клыки, не прорезавшиеся инстинкты, а сила. Настоящая, его собственная. Он бьёт, блокирует, двигается, выкладываясь на полную, и впервые за долгое время не думает о своей никчемности, о своей слабости, позабыв, будто её никогда и не было. Есть только он, он и Хикару, с которым снова чувствует, что может быть собой, и при этом быть на равных. Они валятся на траву одновременно, будто ноги подкосились по команде. Спиной вниз, руки раскинуты, грудь ходит ходуном. Предплечья красные, запястья ноют, футболки влажно прилипли к телу. В голове звенит от чистого дофаминового взрыва. Ёшики задыхается, судорожно глотая воздух, зачёсывает дрожащей ладонью мокрую чёлку назад, волосы тут же падают обратно на лоб. Смеётся тихо, сквозь одышку: — Ты был прав. Это… прям как та сцена на парковке… только без крови и без Брэда Питта. Хикару поворачивает голову и смотрит на него большими глазами, не мигая. Ёшики сейчас такой… живой. Глаза горят, щёки раскраснелись, губы приоткрыты, на шее пульсирует вена. У Хикару все внутри обдает кипятком, когда он видит его таким: не прячущимся, не стесняющимся, не боящимся. Он не успевает подумать. Просто ловит Ёшики за талию, ныряет под влажную футболку дрожащими от остаточного напряжения руками и притягивает к себе. Целует глубоко, жарко, сразу толкаясь языком, урча утробно, низко, срывая в рык. Ёшики мокрый и тёплый под тканью, пахнет потом, травой и чем-то новым, острым, своим. Тот вяло стукает его кулаком в плечо, мол, опять ты за своё, но тут же льнёт в ответ, кровь всё еще кипит после спарринга. На проснувшейся уверенности в себе он находит вдруг силы, чтобы резко толкнуть Хикару в грудь и навалиться сверху всем весом, жадно впечатываясь в губы. Руки скользят под футболку, пальцы впиваются в ребра, рычание само собой вырывается из гортани. Ёшики переключается на его шею, мокро вылизывая сеточку проступающих вен, кусается, скребя соленую кожу затупленными резцами, фыркает раздосадованно, толкаясь бедрами и совсем теряя фокус во взгляде. Глаза его горят ярко-серым, и Хикару пялится зачарованно на его оскал, испытывая сейчас столько всего, что распирает изнутри. В нем кипит и клокочет, обострившийся инстинкт прогнуться и принимать сталкивается в конфликте и ломается о желание выпустить наружу все, что он так долго копил в себе и держал на коротком поводке. Они ведь уже взрослые, уже делали это, и у них все было по-настоящему, и плевать, что они в саду и не соображают толком, что вообще делают, ведомые своими желаниям и инстинктами. И вообще, они любят друг друга, они скоро обручатся и закончат школу, а значит, им уже все можно и они уже сейчас могут делать все, что захотят. Одним ловким движением Хикару опрокидывает Ёшики на лопатки, подминая под себя. Колено втискивается между бедер, ладонь толкает в груди, припечатывая к земле. Ёшики ахает, скалится на него и рычит в инстинкте, пытаясь вывернуться. Локти упираются в траву, бёдра толкаются вверх, но Хикару больше не поддаётся. Он вдавливает его намертво, ладонь перехватывает запястья, заводит их над головой, сжимая. Ёшики вертится под ним, выстанывает что-то невнятное, щёки расцветают алым, глаза большие, влажные, в них смесь ярости и… чего-то ещё, что заставляет Хикару задрожать изнутри, теряя последнюю каплю рассудка. — Нет, Кару, подож… — хрипит Ёшики, голос дрожит, тело выгибается, пытается сбросить его, но Хикару только урчит громче, низко, затыкая его оскал поцелуем. Язык глубоко толкается в рот, глушит рык, превращая его в тихий, жалобный скулёж. Ёшики дёргается ещё раз, другой, толкается в бедрах, постепенно затихая. Хикару уже не различает, где кончается его естественный мягкий инстинкт, и где начинается противоположное желание — взять своё, пометить, забрать себе и никогда не отпускать. Голова гудит, кровь стучит в висках, в горле жжёт, клыки чешутся так сильно, что ноет в деснах. Он вдавливает Ёшики в землю всем телом, бёдра толкаются вперёд, рука сжимает запястья, когти прорезаются на кончиках пальцев. Он не слышит, что пытается прохрипеть ему Ёшики, лишь отрывается от разгрызанных губ всего на мгновение, чтобы в следующее со всей силы сомкнуть челюсть на его шее. Держит до тех пор, пока тело не прекращается биться под ним, а шум в ушах не затихает. Кровь стекает ему в горло, и она горько-сладкая на вкус, как от батарейки, кружит голову и вспыхивает на рецепторах по языку. Отдаленно ему кажется, что он слышит в ней что-то цветочное, гвоздично-терпкое. Он моргает раз, другой, прогоняя алую пелену с глаз. Вынимает всаженные на всю длину клыки, жадно слизывая густые струйки. От вкуса его ведет ещё сильнее, и ему хочется ещё, чтобы распробовать как следует, он уже примеряется, где бы оставить ещё одну метку, поглубже, чтобы уж наверняка, чтобы впечатать свой запах намертво, чтобы… Что-то влажное стекает ему на щеку. Хикару наконец поднимает взгляд. По виску Ёшики стекает слеза, ещё одна, ещё. Разгрызанные губы дрожат, глаза широко раскрыты, зрачки трясутся, суженные в точку, и в них столько страха и чистой, неприкрытой боли, что Хикару разом будто молотом прилетает по голове и всё внутри обрывается. Он замирает. Когти с хрустом втягиваются, пальцы разжимают потемневшие запястья. Он отшатывается назад, падая на колени, грудь ходит ходуном, а в животе сворачивается липкий, леденящий душу ужас. Ч-что я… что я натворил… Ёшики сворачивается на траве калачиком, прижимает руки к груди, дрожит всем телом и тихо, прерывисто всхлипывает, подвывая от боли. Ему не столько больно внешне, сколько внутренне. Всё, что было в нем, и держалось на одной лишь вере стать однажды достойным, сильным и равным, окончательно обрывается. Стоило ему забыться всего на мгновение, как привычная реальность вернулась к нему, с радостью напомнив, какой он на самом деле. Слабый. Беспомощный. Не способный ни вырваться, ни защититься. Хикару задыхается. В горле ком, глаза жжёт. Он тянет руку — и тут же отдёргивает, боится даже коснуться. — Ёши… — голос срывается, хрипит, — Ёши, прости… я… я не хотел… господи, прости… Он сидит на коленях в траве, руки дрожат в воздухе, не зная, куда деться, и чувствует, как всё внутри рушится. Запах окисляется от паники, ладонь все же робко опускается на дрожащее плечо, тянет в сторону, чтобы посмотреть, насколько все плохо, чтобы убедиться, чтобы помочь, чтобы исправить, чтобы… Ёшики вздрагивает, будто от удара. Ненавижу. Ненавижу все это. Ненавижу себя. — Не трогай! — вырывается тонко, надломленно. Он отшатывается, сбрасывая с себя ладонь. Отползает назад, локти разъезжаются, колени дрожат. Пытается встать раз, другой, кеды скользят по траве, ноги подгибаются. Хикару бросается подхватить его под локоть, чтобы тот не упал. — Ёши, стой, я просто… Не смотри на меня. Пожалуйста. Только не так. — Не трогай меня! — Ёшики вырывается, бьёт по руке Хикару, тот рефлекторно отпускает и сам падает на колени в траву. Этой секунды хватает. Ёшики вскакивает, шатаясь, и бежит, не оглядываясь, не разбирая дороги. Через сад, по знакомым улочками и тропинкам, по ступенькам крыльца, в пустой дом. Дверь хлопает, лестница скрипит под быстрыми шагами. Замок поворачивается с глухим щелчком. Хикару остаётся на коленях посреди сада. Трава холодит ладони, в ушах — собственное тяжёлое дыхание и далёкое, глухое эхо чужого голоса, который звучит как приговор.

***

За ужином отец смотрит на него с подозрением, чего это он весь такой закутанный в тридцатиградусную жару, но тактично молчит какое-то время. Подростки ведь. На всякий случай решает зайти издалека, неловко прокашлявшись: — Как в школе? — Нормально. — Одноклассники не донимают? — Нет. Все нормально. — Вот и славно. — … — А с Хикару у вас… — Я же сказал, что все нормально. — Ёшики отвечает слишком быстро и резко, роняя палочки на стол, сам же пугаясь собственного возгласа. Дело совсем плохо, — понимает вдруг Тошинори, и это явно уже не похоже на просто подростковые замашки. У Ёшики руки трясутся так, что пальцы не сгибаются, роняя неловко подцепленные палочки на стол снова, снова и ещё раз, прежде чем одна из них не падает на пол, укатившись под стул. Край длинного рукава чуть задирается, на секунду оголяя потемневшее отпечатком чужой руки запястье. — Покажи. Его отчаянные отнекивается и находу состряпанная ложь только сильнее закапывают его, заставляя отца мрачнеть все глубже. В конце концов, как бы сильно Ёшики не хотел все скрыть, наивно полагая, что сможет унести всех своих тараканов с собой в могилу, рано или поздно все тайное все же становится явным.

***

Тем же вечером на их кухне собирается весь состав семьи Индо. Они сидят за столом на импровизированном совете, словно им с Хикару снова по 12 лет, и сейчас им будут устраивать профилактический разговор о пестиках и тычинках в мягкой и доступной форме. Только вот незадача, они уже давно старше, и натворили дел куда посерьезней, чем просто обнюхались о друг друга малолетками. У каждого из присутствующих на лице застыло мрачное выражение, и все старательно пытаются делать вид, что им хватает благоразумия не срываться на крики, ведя разговор на более-менее уверенной и спокойной ноте. Ёшики сидит рядом с отцом, сложив на груди руки, и на самом деле едва держится, чтобы не послать все к черту и не сбежать к себе наверх. Хикару сидит напротив, зажатый с двух сторон родителями, поникший и опустивший взгляд в стол, с глубоким отпечатком вины и сожаления на лице. Голос госпожи Юки хлещет его в разы сильнее, чем привычные домашние замахи полотенцем, и она его отчитывает при всех, как мальчишку, разве что не ставит в угол смотреть в стену, хотя Ёшики кажется, что сделай она так, все стало бы куда в разы легче. Кохей пытается сдержать ее пыл, но это заведомо проигрышная партия, потому что Хикару накосячил по-крупному, и оправдать его никто не в силах, а единственного, кто способен это сделать, не желают слушать, заставляя Ёшики зло сопеть и сжимать дрожащие ладони, глотая собственное бессилие. Ему охота, чтобы его тоже наконец отругали как следует, чтобы отец впервые в жизни повысил на него голос и по-настоящему наказал. Он смертельно устал терпеть на себе жалостливые взгляды, будто он тут и правда жертва абьюза и насилия. Хикару он не винит, чувствуя вину за случившееся всецело на себе, но взрослые упираются рогами, обрывая все его попытки вставить хоть слово. Мнения Ёшики никто не спрашивает, и злость внутри него постепенно разгорается, обжигая грудь кипятком и тупой, подвывающей обидой. Он не хочет верить, что и в этот раз его станут жалеть, приняв за жертву. — Дорогая, пожалуйста, дай ему слово. Хикару, объясни спокойно, что у вас произошло. — Мы просто, мы, нет, я решил, что, ну, что мы можем, что надо, что, может, если мы… — Хикару. — Кохей опускает ему на спину теплую ладонь, заземляя. — Спокойнее. Хикару прерывисто выдыхает, стискивая кулаки под столом. — Я подумал, что могу помочь. Ёшики, он… Я предложил нам спарринг и… Госпожа Индо иронично фыркает, полыхнув на него взглядом, обрывая. — Подумал? Хикару, судя по твоим действиям, ты делал что угодно, но вот точно не думал. Ты вдвое больше него, как тебе, черт побери, вообще в голову пришло драться с ним? — Нет, я… — Хикару вжимает голову в плечи, глотая все оправдания. — Юки, прошу тебя, — Кохей выступает за него адвокатом, но супруга обрывает и его тоже, предупреждающе рыкнув. — Не вмешивайся. — она действительно страшна в гневе, от неё пахнет острым перцем с васаби, и от настоящей ярости её, пожалуй, останавливает лишь то, что помимо них здесь присутствует ещё и Тошинори, что сидит мрачнее грозовой тучи. Ёшики видит краем глаза, как от напряжения у него дергается бровь и колено под столом. — Разве ты не обещал, что закончил с драками? Мало тебе было все тех раз, мало тебе было всех выговоров от сенсея? А теперь что, решил зайти дальше и поднять руку на бедного Ёшики? — Да нет же, мам, — Хикару мотает головой, нерешительно посмотрев на нее. Умудряется героически выдержать ее разозленный взгляд, прежде чем продолжить, — всё не так, как ты думаешь. Я просто… хотел подначить, чтобы инстинкты проснулись и… это ведь сработало… — И поэтому ты решил, что можешь позволить себе распускать руки?! Ёшики фыркает, наблюдая с края стола за разворачивающейся семейной драмой. Его, как и следовало ожидать, никто даже не слушает. — Я первый его ударил. И потом тоже начал, и спровоцировал сам. Хикару явно в невыгодном положении, потому что на нем ни следа и царапинки, в то время как у Ёшики сплошные синяки и гематомы от сгибов локтей до припухших запястий, пластырь на всю шею и покрывшиеся бурыми корочками губы. Дело и правда принимает довольно скверный оборот, и родители наверняка думают невесть что, только у Ёшики вот никто не спрашивает, что случилось, а Хикару без разбору лепечет, глотая слова напополам с извинениями. Ему вдруг становится несоразмерно жаль Хикару, отца, дядю Кохея и госпожу Юки, что собрались все здесь решать его личные проблемы. Потому что с Хикару все нормально, в отличии от него самого. Потому что это Хикару вынужден из года а год терпеть его замашки и держать инстинкты на коротком поводке, чтобы не дай бог сломать своего бедного и хрупкого альфу. Кто уж виноват в том, что Хикару привел однажды в дом пустышку, а господа Индо спокойно приняли его, как родного, не подозревая, что оно вон как все вывернется. В этот момент вмешивается Тошинори, явно потеряв всякое терпение молча сидеть в стороне. — Юки, это правда уже ни в какие рамки. Ему уже пятнадцать, а он до сих пор позволяет себе такое, явно не воспитанный должным… — Тоши, остынь. — предупреждающе обрывает его Кохей, рефлекторно заступаясь за супругу, одновременно стараясь предостеречь и его от лишних слов. Тошинори резко втягивает воздух, роняя на скатерть последние крупицы терпения. — Остынь?! Кохей, может, я чего-то не понимаю? Или ты считаешь, что все нормально? — Тошинори, они ведь подростки. Вспомни нас самих в их возрасте. Ты ведь сам прекрасно знаешь, как легко может занести в моменте. Просто возраст такой. Тем более Хикару… — Тем более «что»? Назови мне хоть одну причину, по которой он имеет право так поступать с моим сыном! — Тошинори, ты, кажется, все же перегибаешь, — аккуратно пытается завести Кохей с другой стороны. Ему явно тяжело сдерживать огонь сразу с обоих направлений. Хикару сжимается у него под боком, кажущийся совсем крошечным на его фоне. Он безмерно благодарен, что даже в такой ситуации отец стоит на его стороне, но сейчас это не приносит никакого облегчения, а будто лишь усугубляет все. Тошинори тяжело ударяет по столу, открыто полыхнув агрессией в запахе, заставляя всех невольно вздрогнуть. — Перегибаю? На Ёшики живого места нет! Это называется «перегибаю»? Он ему чуть руки не сломал — тоже «перегибаю»? А шрамы его — тоже, скажешь, перегибаю?! — Какие шрамы? — тихо подает голос Хикару, резко отрывая взгляд от стола. И тут происходит то, что навсегда отпечатывается в его памяти, всадив осколок в сердце и посмертно оставив на нем глубокий болезненный след. Больнее, чем все брошенные в его адрес слова и упреки, чем разбитые коленки от падения с велосипеда, чем все заработанные за жизнь синяки от драк, больнее любого из брошенных в него когда-то ехидных смешков и обзывательств, больнее, чем видеть чужую кровь на своих руках. Больнее, чем все, что когда-либо происходило с ним в жизни. Отец дергает рукав футболки Ёшики вверх, обнажая тугое полотно выпуклых рубцов. Юки ахает, накрыв рот ладонью, у Кохея в ужасе расширяются глаза, а Хикару замирает, чувствуя, как внутри все разрывается и летит в бездну, обрывая дыхание. Сеть бугристых шрамов вереницей тянется по плечам вверх, кривых, неровных, бледно-розовых, свежих и старых, как сколы от безжалостных ударов топора. Их так много, что не получается сосчитать. — И ты ещё смеешь делать удивленное лицо? Паршивец, если бы рядом с тобой сейчас не сидели… Резкий шлепок обрывает Тошинори. Ёшики колко смотрит на него, отбив руку и остервенело выдернув рукав из хватки. Тут же прячет болезненное выражение под челкой, растирая темнеющее запястье. Голос звучит хрипло и зло: — Это не он. Я сам. Он не знал. — Сынок… — Ёшики, что ты такое говоришь? Зачем ты так с собой?… Ёшики лишь безразлично пожимает плечами, даже не зная, что он должен им сказать. И вообще, какое всем до этого должно быть дело и зачем он должен что-либо объяснить? — Просто так. Захотелось. Тошинори зажимает пальцами переносицу, не сдержав ругательств. Он отчаянно старается не смотреть на сына, а тот не смотрит на него в ответ. Ёшики криво усмехается, надеясь наконец услышать крики в свой адрес. Пока лишь слышит звонкую тишину и тиканье наручных часов Хикару. На Хикару он тоже не смотрит, полируя цветочную скатерть, хотя чувствует его взгляд на себя. Ёшики вдруг хочется признаться в остальном тоже, добить всех окончательно, раскрошив образ скромного паиньки и разорвав всеобщее доверие к нему в щепки; рассказать, как неоднократно сам провоцировал и толкал Хикару, как нарушал запреты, как врал всем вокруг по поводу и без, как сбегал из дома по ночам. Рассказать каждую из причин, почему все должны уже раз и навсегда уяснить, что нет в нем ничего хорошего, что он в принципе не стоит ничего, и чтобы все, наконец, оставили его в покое и притворились, что его никогда и не существовало вовсе. Чем дольше тянется повисшая пауза, тем сильнее в нем разгорается желание бросить это все как-нибудь особо остро и едко, разозлить взрослых ещё сильнее, чтоб наверняка, чтобы уже точно. Он перекатывает на языке готовящуюся было сорваться тираду, поднимает взгляд на отца, и все его слова обрываются в горле. Второй раз в жизни Ёшики видит его таким подавленным, с абсолютно беспомощным, и в то же время уязвленным выражением в глубоко печальных глазах, обрамленных сеточкой усталых морщин. В прошлый раз отец так выглядел во время их последней ссоры с матерью, после которой все раз и навсегда закончилось. Получается, и в этот раз все тоже навсегда закончится? Почему-то только сейчас от этой мысли у него вдруг холодеет все внутри и кровь отливает от лица. Он едва слышит, как сквозь толщу воды до него долетают чужие голоса, приходя в себя постепенно. И, пожалуй, лучше бы он никогда не слышал все, что было сказано дальше. — …пожалуйста, дай немного времени, мы все разрешим. — Чтобы он и дальше бросался на моего сына, неспособный контролировать себя, как животное? Чтобы и дальше ломал его, доводя до самоповреждений? Юки, Кохей, мне очень жаль это говорить, но и вы поймите. Я просто не способен принять такого омегу в свою семью. Кохей хочет что-то сказать, но Хикару резко вскакивает с места, и госпожа Юки уже была рявкает на него, чтобы не смел сбегать, как тут происходит немыслимое. Хикару делает шаг от стола и складывается пополам перед всеми в низком поклоне, голос его дрожит, хоть он и пытается держать его ровно. — Господин Цудзина, отец, матушка. Ёшики. Я подвел вас всех, ваши ожидания, и подорвал ваше доверие. Мне нет прощения. Я знаю, что этим ничего и никогда уже не исправлю, но я правда искренне приношу всем вам свои глубочайшие извинения. Повисает тишина, и в ней Ёшики слышит, как от лица Хикару на пол падают влажные капли. Сколько он помнил, Хикару никогда не плакал. Ни разу. Слезы его горькие от бессилия и раскаяния, падают тяжелыми каплями на пол, разбиваясь, прямо как его сердце. Тошинори встает с места, открывает рот, чтобы хлестнуть его своим отказом, потому что одних извинений тут действительно мало, от них толку то никакого. Но слова так и не произносятся, потому что Хикару падает вдруг на пол, впечатываясь лбом в затертый паркет у сложенных перед ним ладоней. В такой позе он выглядит совсем крошечным, спина его напряжена до предела, плечи дрожат, голос срывается: — Цудзинака-сан. Я приму от вас любое наказание. Пожалуйста, только не разлучайте нас. Тошинори долго смотрит на него, прежде чем провести ладонью по лицу и как-то резко поникнуть, будто постарев сразу на десяток лет. Молчит в заново повисшей тишине, тяжело опускаясь обратно за стол. Смотрит на Кохея с Юки, возвращает взгляд обратно к их сыну, сжавшемуся на полу, вздыхает, и он явно жалеет о своих словах, брошенных сгоряча, но так и не успевает взять их обратно. Ёшики опережает его. — Ненавижу. Вот она, его реальность. Каждый его шаг, каждая его ошибка, которая привела его к этому. Боль в глазах госпожи Юки. Боль в словах Кехея-сана. Боль на лице отца. Боль в слезах Хикару, за которую он прямо сейчас предпочел бы вскрыть себе горло, чтобы больше никому и никогда не нужно было испытывать её от его бессмысленного существования. Ёшики встает так резко, что стул под ним падает на пол, громко, как от выстрела. Отец не успевает поспеть и нагнать его до того, как дверь в комнату громко хлопает перед ним, щелкнув изнутри замком. — Ёшики, открой! Как бы громко отец не звал и пытался достучаться до него, Ёшики все равно продолжал слышать каждое надорванное слово Хикару, впервые так отчаянно и горько рыдающего в руках своих родителей.