What Was Given

***

Миновала неделя. Неделя с тех пор, как стражники увели вымотанного дорогой пана в рыцарскую башню. Семь солнц успели спрятаться за горизонтом и вновь восстать над землёй, возвращая к жизни выцветшие после ливней дни. Несколько из них выдались особенно дождливыми. Одну из таких ночей Индро провёл в пути, дожидаясь, пока проснутся углежоги в своём закопчённом лагере. Дождь не смолкал до рассвета: барабанил по натянутой парусине ровно и убаюкивающе, сбивая мысли в один глухой ритм. Только сна так и не пришло — сколько он ни пытался. Та ночь запомнилась. Вынужденная остановка, будто вырезанная из времени, полная звуков — плеска рыбы в садке, тихого фырканья Сивки, шелеста мокрых ветвей. И среди всего этого шума вдруг возникло странное, плотное ощущение тишины. Как если бы бурное море внутри него на миг стало гладким, словно зеркало. Он не сомневался: то было спокойствие от мысли о чужой безопасности. Сердце, потерявшее слишком многих, упрямо вцепилось в того, кто нуждался в помощи. И теперь, даже вдали, оно возвращалось к этому образу — гордому, но раненому, непокорному, но впервые позволившему себе уязвимость. Да, он успел вжиться в роль, которую ему никто не поручал. Стать для пана кем-то вроде оберега — не по званию, но по зову чего-то, чему не найти объяснения. В следующий раз, подумал Индро, глядя, как сквозь плотные тучи пробивается первый робкий луч солнца, стоило бы прихватить с собой хоть какую книжку — или вина, если уж совсем станет тоскливо. Хотя нет, вино лишь раскрутило бы мысли в ненужную сторону. Пусть лучше так. Прошло ещё несколько дней — не напрасных, но выматывающих. Пара стычек с разбойниками, короткий сон вполглаза, тяжесть в ногах, что путались одна о другую, пока он шагал по раскисшей дороге. Тогда-то он и понял: стоило бы остановиться, перевести дух, отправиться на мельницу. Но вместо усталости в груди росло что-то ещё — лёгкое, звенящее, похожее на радостное нетерпение. Нечто почти забытое, ребяческое, как ожидание отцовского возвращения с осенней ярмарки — с яблоками, мёдом и неожиданным подарком вроде деревянной лошадки. Это чувство и заставляло гнать Сивку всё быстрее. Там, в Ратае, наверняка уже ходил по улицам поправившийся Ян. Его раны вряд ли были серьёзны — разве что усталость да досада от случившегося. Отдохнёт — и снова понесётся, куда глаза глядят: в корчму, к хмелю, к девицам. Индро усмехнулся, сам не зная, от чего теплее — от мысли о его неугомонстве или от того, что вскоре увидит, как тот снова смеётся. Он непременно его найдёт — случайно ли, намеренно, какая разница? Этой встречи он ждал слишком долго, и, быть может, именно потому так охотно ринулся в расследование: лишь бы дни пролетели быстрее, а не тянулись мучительно, глухо звеня камешками, что он бездумно пинал в первый вечер под стенами замка. Но сейчас ему не хотелось ни благодарности, ни особых речей. Лишь бы повидаться, обмолвиться о здоровье — да, если звёзды сойдутся, услышать ответ, простой и человеческий. А если повезёт ещё больше — увидеть в том ответе отражение того другого, тайного Яна. Он ехал через город, не торопясь, и звон потрёпанных доспехов мягко смешивался с размеренным цокотом копыт. Звук растворялся в воздухе, пропитанном свежестью и былой влагой. Кобыла вела его ровно, спокойно, будто и сама чувствовала — спешить некуда. Солнце, едва выбравшись из-за облаков, играло на мокрых крышах, рассыпаясь сотнями крохотных искр. Лужи хранили след дождя, и в них, в этих тихих зеркалах, будто виднелись улыбки прохожих неуловимые, но отражающие общую радость. Жёлтые знамёна на башнях колыхались в почти безветренном воздухе — усталые, но величавые, в память о бурях — минувших и грядущих. А небо, насыщенное и с каждым мгновением всё более чистое, стало ярче на их фоне — и, кажется, сам воздух засиял, не имея иной причины, кроме удовольствия быть. Может быть, это и есть предвкушение: то редкое мгновение, когда сердце вдруг замирает не от тревоги, а от нежности к миру, где кто-то ждёт его? И даже если Птачек встретит его с надменной миной, даже если притворится, будто не было ни плена, ни спасения, — ни уж тем более той ночи у костра, когда наитие оказалось сильнее правил, — всё это не имело значения. Достаточно было одного: под всей этой бестолковой болтовнёй, под ожидаемой колкостью, между ними стало теплее. И сам факт, что Индро до сих пор не повесили, говорил об этом куда убедительнее всяких доводов. Он, не стерпев нарастающего нетерпения, спешился, ухватил Сивку под узду и двинулся вдоль улиц, заглядывая в каждый двор. Выискивать золотистый пурпуэн Яна оказалось почти забавой — как будто игра, где на кону стояло только одно: увидеть или уйти без намека на встречу. Он представлял себе, где тот мог бы быть. Как, нахмурившись, отчитывает какого кузнеца за то, что тот точит меч «не по науке». Как, вольготно развалившись в корчме, заказывает кружку холодного пива под предлогом чересчур жаркого дня. Или как, в своем привычном рвении, цепляется к бойкой красотке на рынке. Везде. Он искал его в каждом лице, в каждом солнечном блике, что пробегал по площади. Кивал стражникам, здоровался с малознакомыми торговцами — но русой макушки так и не находил. Первый день закончился тёплой похлёбкой и почти материнскими причитаниями Терезы. Она успокоилась лишь тогда, когда пришлось уступить — согласиться остаться в городе, подлечить раны и хоть немного прийти в себя. Ей мерещилось, будто Индро, как когда-то она в Скалице, теперь тоже ищет смерти — только под видом безотлагательный поручений. — Меня пан на службу взял, — оправдывался кузнец. Тереза нахмурилась, губы её сжались в тонкую линию, а руки упёрлись в бока. — Тем более! — отрезала она. — Значит, живой ему нужен. И уж точно не калекой. Она кивнула на перевязанное плечо, напоминая, как дорого дался последний бой. Пусть рана уже и затянулась. Индро вдруг поймал себя на странной мысли: как славно было бы, говори они сейчас не о пане Радциге. Будто само сердце поправило бы оговорку. Так и должно — последние мысли перед сном снова были о нём. О другом пане. Паж благородного господина — ещё недавно он бы рассмеялся и сказал, что скорее утонет в речке, поскользнувшись на гладкой гальке. А теперь в голове, будто весёлые пузырьки в свежем эле, всплывали образы — тёплые, абсурдные, но отчего-то радостные. Казалось, стоило им встретиться, как судьба непременно подкинет новую потасовку, а строгий Гануш вновь отчитает их обоих за излишнее рвение. Кто знает… вдруг пошлёт их куда вместе. Как тогда. И если им выпадет хоть немного тишины — Ян, наконец, сможет снять свой обод и вздохнуть полной грудью. На следующий день Птачека тоже нигде не оказалось. Теперь уже наверняка. Изобразив простодушие, Индро перекинулся парой слов с самым болтливым из стражников. Тот почесал пустую голову, тяжело вздохнул и сказал что-то неопределённое — без правды, без подробностей. Но и этого хватило. По оброненным фразам, по небрежному «не понравилось», всё сложилось само собой. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять — не болезнь держит пана в башне. И если на то воля Гануша, спрашивать, когда его отпустят, — пустое дело. Идея, безумная и потому же нестерпимая, пришла не сразу. Она будто вырастала в нём медленно, как росток сквозь камень, пока не расколола тот надвое. Приходилось Индро и прежде пробираться в чужие покои да хлев под покровом ночи — но всегда по поручению, по долгу, а не по зову собственного, неспокойного сердца. И всё же, когда в лёгкие ворвался прохладный ночной воздух, решимости только прибавилось. С каждым шагом становилось темнее и глуше. Тишина отдавала сыростью камня и горящей лучиной. Дыхание сбилось само собой, и каждый новый шаг казался шагом через черту — не между проходами и дверьми, а между дозволенным и запретным. Ладони вспотели. Любой шорох звучал слишком громко. И всё вокруг будто внимало этому. Он не боялся — скорее, им владел тот самый мандраж, что бывает перед прыжком через овраг. Ноги узнавали путь вперёд головы, а мысль о том, что там, за дверью, — Ян, одинокий, скучающий, — звенела в висках сильнее, чем все возможные рассуждения разом. Пальцы скользнули по железному кольцу замка. Холодный металл будто проверял: готов ли он к этому шагу. Стоило лишь толкнуть дверь — и он переступит черту, за которой не останется ни покоя, ни привычной осторожности. Из-за угла лениво вышел стражник, постукивая копьём о пол, — и, конечно, не ожидал увидеть ночного гостя. Последний шаг Индро сделал, кажется, не сам — его подтолкнула судьба. Петли тихо скрипнули. Он почти закрыл дверь изнутри, когда гулкий шаг ускорился, на волосок от того, чтобы быть пойманным. Спешный толчок обеими руками — дверь подалась, но слишком громко. Сердце ухнуло вниз. Боже, вот сейчас — он не успеет даже встретиться с Яном взглядом, как его схватят. С бронированным грохотом потащат в темницу — за воровство, за покушение, за глупость, за всё сразу. За дверью донеслось невнятное бормотание. Индро, не долго думая, навалился всем телом на створку, подпирев её собой, чувствуя, как каждая секунда, каждый вдох отдаляет его от встречи. — Эй, — прошептал знакомый голос, и через миг крепкая рука утянула его куда-то вбок, пряча в тёплой темноте покрывала. Ян ловко, почти по-кошачьи, перескочил через оцепеневшее — не от страха даже, — тело, толкнул ладонями в грудь, прибивая к стене, так, что они вдвоём уместились на узкой кровати. Шаги за дверью стихли, остановившись прямо напротив. Пульс стучал где-то у горла. — Тихо… — горячее дыхание коснулось подбородка. Индро с монашеской выдержкой стиснул губы. Он ощущал, как пальцы пана впиваются в плечи, как сам Ян замер, напряженно вслушиваясь в происходящее. Объясняться было некогда — ни зачем он пришёл, ни почему. И всё же в этот миг, среди опасной тишины и внезапного тепла, Индро успел подумать только одно — с ним всё в порядке. Как будто мир в одно мгновение перестал шататься, когда стало ясно — Яну не грозит ни монастырь, ни могила. По крайней мере, пока. Взгляд сам скользнул к его макушке, очерченной мягким отсветом камина. Непослушные руки — будто осчастливленные не меньше хозяина — потянулись вверх, едва касаясь, с тихим восторгом узнавая знакомое. Уши — мягкие, звериные — были на месте. Не привиделись. — Тц, — щёлкнул языком Ян, и пальцы замерли, словно кузнец невольно нарушил не произнесённый вслух приказ хранить тишину. Замерли, но не отпрянули. Ушко само дёрнулось, будто собиралось сбежать от прикосновения, и тонкая, пушистая кисточка прошлась меж пальцев. Индро машинально поймал её, словно желая удержать, продлить то едва ощутимое, но будоражащее касание. Если бы не патруль за дверью — не осталось бы и тени сомнения: Ян давно бы вскинул брови и распёк бы, как и подобает человеку его статуса. Кузнец невольно улыбнулся и, словно проверяя собственные догадки, ухватился и за второе ухо — почти со смехом, осознавая, какую нелепую шалость себе позволил. Птачек тихо пнул его коленом, стараясь не шелохнуть даже покрывало, под которым они ютились слишком близко. Индро двинулся, пытаясь избежать медленного, но грозного удара, который, не приведи Господь, пришёлся бы куда не следует. Кровать жалобно скрипнула, он вжался спиной в стену, виновато распахнув глаза. В темноте чужой взгляд сверкнул — дерзкий, светящийся, как у настоящей кошки, — и сплёлся с его собственным, смешав в равной мере смущение и изумление. — Прос…ти… — выдохнул Индро, и последний слог сошёл с губ приглушённым стоном. Стоило догадаться ответной реакции на лишний шум. Но он совсем не ожидал, что именно в этот момент теплые, немного острее человеческих, зубы вопьются в кожу чуть выше плеча. Лучше бы пнул. Он только сейчас осознал, что его глупая шутка, эта бесшабашная, почти детская возня могла стоить им обоим жизни. Когда же понял, чем именно заслужил это до странного, почти сладкого наказания, — кузнец медленно опустил ладони, отпуская стоящие торчком, настороженные уши. Почти сразу же и зубы покинули его кожу. Шея саднила, а лицо ощутимо бросило в жар, будто обдало горячим паром из котелка. Тихий, невозможный звук того, как шершавый язык, скользнул по панским губам, — заставил что-то внутри сжаться. За дверью вновь скрипнуло копьё, прочертив по полу тонкую линию уходящей тревоги. Шаги замедлились, потом и вовсе исчезли. Стражник ушёл, так и не придумав себе повода войти. — Ты с ума сошёл? — прошептал Ян, почти не размыкая губ, и в его шепоте слышалось не столько гнев, сколько скомканное понимание реальности. Он точно спал, когда к нему пришли и теперь держал Индро за плечи, всё ещё не отпуская. — Как ты сюда пробрался? На последней фразе он словно сорвался в улыбку, и Индро вдруг ясно понял, что рад этой встрече был не он один. — Пришёл проведать вас, пане, — пробормотал он, чувствуя, как становится нестерпимо жарко. Под одеялом, в сапогах и куртке, можно бы задохнуться только от этого, но масла в огонь подливала близость. — Надо же… — Ян ответил тихо, почти с тоской. — Не думал, что обо мне можно... Беспокоиться? Веселье, что недавно распирало грудь, растворилось без следа, уступив место чему-то зеркальному — смутному, тянущему. Он и сам до недавних пор не знал, что способен ли тревожиться за человека, которого стерегут целым замком. Уж кто как не он будет в безопасности? Но, быть может, в этом и заключалась беда — неволя и одиночество, с которыми даже титулы не могли помочь. Несправедливо. Лучше бы Ганушу молодой пан был безразличен — тогда всё было бы проще. — Как ваши раны? — спросил он, стараясь говорить ровно, но взгляд всё равно скользнул вниз, будто сам уточнял, о каких именно ранах речь. Глаза зацепились за распущенную рубашку, и память послушно дорисовала знакомое — шерстистое сердечко на груди, увиденное лишь однажды, но будто навсегда. — Не буду врать, — хмыкнул Птачек, пытаясь пошевелить ногой, — ноют страшно. Хотя, кажется, затянулись уже как несколько дней назад. Пан поморщился, и его колено, крепко прижатое к бедру, будто не найдя лучшего места, упёрлось чуть ниже. Индро не посмел распрямиться вдоль стены так, чтобы на узкой кровати стало больше места. Почему-то не хотелось. — Может быть, я помогу сбежать? Глаза Яна блеснули — округлые, удивлённые и вместе с тем полные восторга. Он поспешно прикрыл рот ладонью, будто хотел задавить подступивший смешок. Уши его дрогнули и прижались к голове, словно тоже старались заглушить и звук, и собственную прорвавшуюся радость. Индро и сам понял, что выпалил идею необдуманно — порывом, едва родившимся, ещё не осознанным. Но вместо страха или возможной обиды в груди расплылось тихое, тёплое удовлетворение. Пан почти засмеялся. — Как ты… — Ян отнял ладонь, не в силах совладать с остатками смеха. Лицо его порозовело, а голос стал тише, — как тебе это вообще в голову пришло? — Проще простого, — пожал плечами кузнец, и та ладонь, что всё ещё лежала на его плече, чуть дёрнулась — то ли от удивления, то ли от чего-то иного. — Ерунда какая! — возмутился Ян слишком громко, и Индро, опередив его собственную мысль, прижал пальцы к его губам. Поразительно мягким. — Ти-ше… — шепнул он, почти беззвучно. Как просто им обоим поддаваться чувствам — и как просто сдерживать их вдвоём. Глаза пана потемнели; он нарочито нахмурился, будто внезапно вспомнил, кто из них здесь должен отдавать приказы. Стало совершенно ясно: не убери Индро руку вовремя — его пальцы постигла бы та же участь, что и шею, — только, может быть, на этот раз он бы не возражал. Ерунда какая — укус. — А что, будто не ты сам хвастался, что можешь улизнуть в любую минуту? — как можно убедительнее произнёс он, убирая пальцы от лица Птачека, убеждаясь в его намерениях. — Если ты не в курсе, надо мной пекутся три стражника, лекарь из соседних покоев и чёртов священник, что уже поселился у меня в печени, — фыркнул Ян. Он проводил взглядом его руку и вопросительно посмотрел на самоуверенного авантюриста, ожидая объяснений или отказа от собственных слов. Индро мягко улыбнулся. Тот ведь причитал, спорил, важничал — значит, всё в порядке. Здоров, жив, своенравен, как всегда. Хотя, чем больше узнаешь Яна, тем больше убеждаешься, что он, пожалуй, и на смертном одре сумел бы изображать капризу. — Но я же как-то пробрался к тебе, — пришлось подметить очевидное. За дверью снова послышались шаги, и им обоим пришлось невольно сузить и без того тесное пространство. — Так что, выходит, нет причин не верить в мои способности. Камин за спиной Яна тихо щёлкнул, раскалывая одно из поленьев. Звук был похож на то, как трещало что-то внутри, под рёбрами. Шаги усилились, приближаясь, и Ян, точно поддавшись какому-то наитию, наклонился ближе. Его колено снова коснулось бедра, слишком откровенно, чтобы поверить в случайность. — Ты спасёшь меня от скуки, — прошептал он, и от этого шепота стена позади вдруг показалась ледяной — пришлось отодвинуться. Если бы сейчас можно было различить силуэт чужой макушки, сомнений не возникло бы — всё внимание мягких ушек было обращено вовсе не на стражу, топающую по коридору. — Ваше благородие обещает не шуметь… и, — ладони, как-то слишком неловко, в неряшливом движении, коснулись напряжённого живота, так, что дыхание перехватило уже у него самого, — слушать то, что я говорю?.. Близость становилась невыносимой, странной. Но более того, хотелось вовсе не побега. В одно мгновение то, что начиналось как простая шалость, обратилось в глухое, сладкое томление. Мысли исчезли, оставив только ощущение тёплой ладони на плече и этой чрезмерной, но такой естественной тесноты. Ян замялся. Не верил в то, что и правда может покинуть это место? Или не верил в то, что этого хотел не один? Индро протянул руки к замершему телу, обнял, будто не существовало больше ни запретов, ни границ, и судорожно провёл по ткани, скрывавшей горячую кожу. Почти как тогда, но это уже не было заботой. — Хорошо… — прошептал Ян в ответ. В этом коротком звуке слышалось настолько искреннее обещание, что войди сюда стражник прямо сейчас — было бы всё равно. Поясница Яна чуть подалась, и широкая ладонь, скользнув ниже, наткнулась на нечто неспокойное, живое, шерстистое — то, чего сын кузнеца никогда не должен был ни касаться, ни, быть может, даже знать. Шлепок под одеялом и мгновенный жар стыда ударили в горло; с чужих губ сорвался тихий, непрошеный стон, заполнивший всё, практически стёртое, пространство между ними. Пальцы отдёрнулись, но на них осталась память о мягкости. — Тогда жди меня завтра, — выдавил Индро, едва находя голос. — На закате… Кажется, хвост — тот самый — шевельнулся в ответ, будто подтверждая договор. Индро нехотя поднялся.