What Was Given

***

Удивительно, но кому-то из них хватило таки ума, чтобы подобрать брошенную одежду. Вода все ещё стекала по коже, явно давая ощутить, насколько поспешно было принято решение о побеге. В груди клокотало непреодолимое желание смеяться, когда они выскочили из соседней двери, ловко шагнув в темноту, слыша отдаленные возгласы пришедшего забулдыги. Тот орал, что не выпустит без разбитого носа никого, кто посмел касаться его любимой Клары. В чём-то он был прав — та и сама была особенной, но, как казалось сейчас, бо́льшую роль в этой её неприступности сыграла вовсе не сама мыльщица. И пусть Индро не мог не винить себя за то, что, возможно, в ближайшие час-два пан вознёсся бы на небеса, — как он непременно сказал бы в своей манере после, — всё же ни в себе, ни в нём он не мог усмотреть ни капли правдивого сожаления. Хмель всё ещё пульсировал в висках, терпеливо размаривая тело, едва освежённое ночным воздухом. Движения оставались чуть неуклюжими, заторможенными, но под этой оболочкой, там, где не следовало, по-прежнему разгорался буйный костерок. Возможность списать ночь и очередной побег на шутку, на мимолётное безумие, стремительно утекала сквозь пальцы. — Где они?! — рёв заставил ускориться и юркнуть в спасительную темноту за углом купален. Видимо, на кого-то хмель действовал иначе, пробуждая не веселье, а бесконтрольную злобу. В иной ситуации Индро, возможно, и сам был бы не прочь схлестнуться с кем-нибудь, но сейчас все его мысли занимало одно — навязчивое, пьяное воспоминание о том, как нога Яна намеренно, вызывающе ласкала его под водой. — Эта скотина совсем из ума выжила? — недовольно буркнул пан, неровно прислоняясь к косяку ворот, дыша сбивчиво в напускном раздражении. Сколько ещё приключений выпадет на их долю с его неукротимым норовом — пусть и глупых, не слишком благородных, но тех самых, что сгодятся для истории под кружку эля в корчме? Разве что… не все из них стоило рассказывать. Наблюдая за его лицом, расплывшимся в самодовольной ухмылке — будто ещё мгновение, и он пустится в тираду о крестьянской дерзости, — Индро сдался с желанным поражением. Дёрнув пана за руку, он потянул того за собой, удерживая от новой, бестолковой выходки. Одежда с шелестом упала на землю, оставшись ждать своего часа, и несколько шагов по скрипучему мостику через шумную речушку, словно отделили их от остального мира. Чёрт побери, нужно было прихватить вина. Где-то под рёбрами взметнулось чувство, похожее и на страх, и на неуверенность, — будто они вот-вот переступят какую-то грань. Но сил остановиться не находилось вовсе. Они шли, пока крики не остались далеко позади, пока ноги сами не превратились в тяжёлые, почти деревянные. И всё же кто-то из них своевременно споткнулся, не дав судьбе загнать двух безоружных мужчин в ночную чащу леса. — Осторожней, — успел сказать кузнец, подхватывая пана. Но не удержал и рухнул вместе с этой неустойчивой, жаркой ношей прямо в густую траву. Мысль, что падение было подстроенным, на мгновение сверкнула в сознании. Но если уж подозревать Птачека в хитрости, то и себя — распластанного на земле, придавленного этим телом, — следовало обвинить в том же. — Ты в порядке? — голос сорвался на сдавленный шёпот. Ровно настолько, насколько хмельной рассудок был охвачен смятением. Ян почти замер, опустившись сверху, упёрся коленями по сторонам и едва не касался всем телом так, что его тепло чувствовалось повсюду. Индро мог бы поклясться, что тот перепил, перегрелся и теперь просто проваливался в сон, если бы не его грудь — тяжёлая, неспокойная, что настойчиво искала соприкосновения. — Ян..? — Позволяя себе эту смелость, прикрываясь тысячью оправданий, Индро провёл ладонями по спине, заставляя пана вздрогнуть всем своим — сейчас казалось поистине звериным — телом. — Зачем мы пришли сюда? — придушенно выдохнул он, упираясь ладонями в оцепеневшую грудь Индро. Вздох. И вот уже его взгляд, полный недоверия, впивался в лицо кузнеца. Оно, как догадывался Индро, рождалось вовсе не из упрямства, а словно из страха. Ему отказывали прежде? Не в шутку, не превращая флирт в лёгкую пародию, где можно от души посмеяться и с облегчением отступить. Нет. Наверняка это случалось в самый неподходящий момент. Когда в сердце уже рождался трепет, а тело, пусть и скованное нерешительностью, начинало откликаться. Именно тогда чьи-то грубые слова, колкие фразы обрывали хрупкую нить, с треском разрывая едва зародившуюся близость. — Мне показалось, что ты хотел немного… — стать настолько же жестоким, как те, кто однажды его отвергал, Индро не мог себе позволить, — прикосновений? Сказать сейчас что-то иное — найти удобное объяснение тому безумию, что творилось в бадье, — значило бы солгать. Глупее собственного непогасшего возбуждения, ребячливых подначек была простая потребность души — понять другого. Потому и правда требовалась обоим до одури. Неужели они пожалеют из-за такой ерунды, как… — Каких? — не выдержал пан, и в его распахнутых, по-кошачьи ждущих глазах читалась неподдельная надежда. Сомнения, подогретые хмелем, на мгновение подкатили к горлу — и сразу, благодаря ему же, растаяли в тишине, утонув в густоте травы. Индро медленно повёл рукой вверх. Глаза Яна стали круглее, чем казались до того, но он не шелохнулся. Под мягкими прядями пальцы наткнулись на твёрдый контур обода, тут же стягивая его с макушки. — Может… — сорвалось шёпотом, будто Ян и сам боялся этой мысли, будто не ожидал, что кому-то придёт в голову такая нелепица, как смотреть на него целиком. Всё его тело напряглось, почти съёжилось, почти как забивались в угол звери, внезапно оказавшиеся в ловушке. Вот только в роли клетки сейчас выступал отнюдь не Индро, а нажитые годами толстые прутья неприятия. — Неудобно было? — в голосе прозвучала непрошеная, но искренняя нежность, смешанная с лёгкой горечью, когда острые уши упруго выпрямились, наконец свободные. — Я привык, — отмахнулся пан, словно никто и никогда прежде не спрашивал его о таком пустяке, как удобство. Опасение, что огрубевшие за недели руки могут причинить вред, растаяло мгновенно. Он синхронно провёл большими пальцами по краям каждого уха, чувствуя, как те подрагивают, пытаясь ускользнуть от непривычной ласки. И, вопреки явному желанию зажаться, Птачек выпрямился, будто голубая кровь не позволяла ему принимать иначе ни испытания, ни милость. И всё же, ему, кажется, было невыносимо сложно терпеть откровенность этих прикосновений. Чья суть была даже не в их наглости, а в пронзительной интимности, таившейся за ними. Запомнив бархатистую текстуру и сдержанную подвижность, Индро в последний раз нежно потёр то место, где, как ему казалось, должны были быть мочки. — М-м… — Ян прикрыл глаза и, не в силах более сопротивляться, опустился вниз, прижавшись грудью к груди. И пусть ладони лишились счастья касаться его макушки, потерю пришлось ощущать недолго. Пан хрипло выдохнул, и его короткие ногти впились в рубашку, цепляясь за ткань и кожу под ней. Изумление застилало сознание дымкой, не позволяя разобрать — рождалась ли эта дрожь от удовольствия или от чего-то иного. И разум, опьянённый и беснующийся, силился проверить, подчиняя себе руки, что всё ещё чувствовали чужое тепло. Ладони скользнули ниже — с нажимом ощутимым, но не грубым, — к тому самому месту, что до сих пор казалось призрачным порождением бредового сна. Под этим медленным движением Ян прогнул поясницу, невольно прижимаясь и животом. — Могу я? — спросил Индро, словно человек в его руках не умолял об этом всем своим существом. Что-то до смешного благородное, неуместное в этой близости, требовало хоть какого-то согласия, хоть какого-то знака. Пан кивнул — с такой робкой неуверенностью, что её можно было и не заметить, будто где-то в глубине души он всё ещё отчаянно сомневался. Ему стоило знать. Знать, что в этих прикосновениях нет ничего дурного. Ничего страшного в том, чтобы его касаться, как и нет ничего зазорного в желании этих касаний. Ладонь прочертила медленный круг у самого низа поясницы, и мышцы под ней отозвались лёгкой, мучительно приятной дрожью. Ян всё ещё держался на коленях, но когда пальцы аккуратно коснулись основания хвоста, всё его тело напряглось. Хвост был ещё влажным, отдавая ночной прохладой, но то, как он внезапно замер в изящном изгибе, полном скрытого ожидания, отозвалось под рёбрами незнакомым, щемящим трепетом. — Такой приятный… — слова сорвались сами, непрошеные, но Индро не успел о них пожалеть. Он лишь ахнул, когда Ян внезапно опустился ниже — будто ноги подкосились, — встретившись с его возбуждением, давно позабытым и теперь таким же острым. Миг, одно лишь мгновение — и его охватила смелость, какая только могла родиться в этой глухой, порождающей нечто слишком важное, темноте. Индро обхватил хвост пальцами, обводя вдоль, слегка сжимая в ладони, до куда доходила рука, и отпуская, чтобы снова вернуться к самому основанию. Ян хрипло хныкнул, уткнувшись в плечо, и нетерпеливо, почти измученно качнулся. Вторая ладонь тоже пробралась под брэ, пытаясь притянуть хвост целиком, но, не справившись, соскользнула на упругую ягодицу, подтягивая пана выше — так близко, что острые уши мелькнули прямо перед глазами. Только потом до Индро дошло, с какой развязностью он схватил Яна за мягкое место. И всё же он не мог не отметить, насколько иными были эти мышцы — упругие, привыкшие к седлу и охоте, тренированные с юных лет, — непохожие ни на что, что он трогал прежде. — Помоги немного, — шепнул он, и горячее дыхание коснулось одного из настороженных ушей. Ногти снова впились в грудь, и в ответ вырвался короткий, прерывистый звук, запуская новый виток движений на самой грани дозволенного. Обеими руками Индро поддел край брэ, спешно стягивая их вниз, чувствуя, как Ян ластится — вопреки своей мужской жёсткости, с какой-то невыносимой, почти неестественной грацией. Неужели это врождённый дар — сводить с ума одним лишь движением? — Это слишком… — прошелестел пан, прикусывая его челюсть, и Индро вздрогнул от этого внезапно сладкого, срывающегося голоса. Сказал. Укусил. Но — помог. И через мгновение хвост, наконец свободный, вился из стороны в сторону в нетерпеливом, бодром взмахе. Желание довести Яна до исступления росло с безумной скоростью. Всё тело изнывало от нарастающего напряжения, но видеть, как тот теряет контроль, слышать его рваное дыхание — это пьянило куда сильнее собственного удовольствия. Впервые он с неистовой силой ощутил, что дарить наслаждение можно с куда большей жадностью, чем получать. Губы аккуратно обхватили кончик уха, слегка сжимая его, пока ладонь в это время скользила к самому концу хвоста. Да, он оказался на ощупь таким же приятным, как и кисточки ушей, только шерсть — чуть длиннее и гуще. Индро не стал задаваться вопросами. Он лишь подумал, как это всё ему идёт. И как разительно эта трогательная уязвимость контрастирует с его вечным бахвальством. Ян глубоко вздохнул и вжался — горячий, слегка влажный, невыносимо приятный в своей податливой тяжести. Рука Индро, вначале несмелая, двинулась быстрее, поглаживая вдоль, погружая пальцы в густую шерсть, пытаясь нащупать жар под ней. Птачек извивался и постанывал, его член отчаянно пульсировал, требуя не просто внимания к себе, а прикосновений к тем местам, что прежде были запретными. Вино окончательно затуманило рассудок — иначе как объяснить, что вслед за губами бархатистое ушко бесстыдно обвил язык. Стон, рождённый глубоко в груди и отозвавшийся где-то внизу, едва не заставил сорваться. Пропустив сквозь пальцы мягкие пряди, Индро нежно потянул Яна за волосы, умоляя его сбавить темп, чтобы продлить мгновение, и не позволить всему закончиться слишком уж поспешно. Тот словно против воли приподнялся — и, Боже, это точно была ошибка, — встретился с Индро взглядом мутным и чертовски обворожительным. Ладонь сама собой прикоснулась к его макушке, собрав волосы в небольшой пучок. И только сейчас, в хрустальной ночной тиши, среди золотистых искр-светлячков, танцующих за спиной пана, когда он, превозмогая свою звериную суть, прильнул затылком к этой ладони, запрокинув голову, — только сейчас, видя, как вздрогнул его кадык и как тяжко сомкнулись веки, Индро с пронзительной ясностью осознал, насколько безнадёжно пропал. В груди кольнуло — остро и незнакомо. Это было не похоже ни на влюблённость, ни на её потерю. По крайней мере из тех, что приходилось знать раньше. Словно его настигло осознание неотвратимости судьбы, и от этой неизбежности становилось одновременно горько и мучительно сладко. «Только не сейчас», — промелькнуло в голове, пока его щёки алели и нагревались. Он опустил ладонь ниже, медленно перебирая складки рубашки. Пан замер, следя за этим замысловатым движением, неумолимо ведущим к желанной цели. Нащупав знакомый узор — в виде того самого сердца, — Индро повёл рукой вниз. В ответ Ян, не контролируя силу, сцепил пальцы на его рёбрах. Лишь хвост, в отличие от всего тела, нервно дёргался из стороны в сторону, выдавая правду. Ниже, под ложбинкой живота, виднелся ещё один островок шерсти. С губ готово было сорваться «мило», но вышло сглотнуть его, выдав вместо этого приглушённый стон. Птачек, то ли от этого звука, то ли от близости руки, повёл оголёнными бёдрами, всем весом прижимаясь к настойчивой твердости. Взгляд упал ниже — на тёмное пятно, проступившее на светлой ткани и поблёскивающее в тусклом свете. Индро не хотелось рассуждать, почему эта картина казалась ему очаровательной. Он замер, застыв с раскрытой ладонью в дюйме от паха. — Так… каких касаний тебе бы хватило? — рискнул спросить он, и в ответ уголки губ пана дрогнули. — Станешь дразнить? Индро едва сдержал смешок — ведь Ян сам, пусть и ненамеренно, мастерски играл роль соблазнителя. Его бёдра плавно покачивались в такт дыханию, ягодицы то напрягались, то расслаблялись, сжимая всё его естество в нетерпеливом ритме. — Ни в коем случае, — ещё мгновение — и пан, этот пьяный, разгорячённый, жаждущий ласк, мог захлопнуться, словно ракушка, скрывая перламутровую жемчужину от посторонних глаз. Никаких больше шуток. Одно ловкое движение — Индро мысленно поблагодарил судьбу, что их исподнее было так похоже — и твёрдый, потемневший от возбуждения член, обрамлённый лоснящейся шерстью, что сужалась изящной линией к пупку, предстал во всей своей откровенности. И в этом не было ничего лишнего — одна лишь чистая, жгучая правда. Первое прикосновение отозвалось внутри почти болезненно остро. Может, от того, как дёрнулся в ответ Ян, а может, от его растерянно-возбуждённого взгляда, приоткрытых губ и взъерошенной одежды — одного этого зрелища было достаточно, чтобы лишиться рассудка. Он медленно провёл вдоль, слегка потёр чувствительную головку, и та в ответ выпустила прозрачную, скользкую каплю. Индро не хотел ни спешить, ни заставлять его кончить слишком быстро. Ведь если даже ему, человеку без тайн — если не считать ребяческих сомнений, — когда-то сносило голову от первых прикосновений, то что же творилось сейчас с Яном? Не говоря уж о том, что и сам Индро терялся с ним куда сильнее, чем в те, словно давно позабытые дни. Пальцы мягко углубились в шерсть у основания хвоста — будто, раз уж выпал такой шанс, он должен был показать, насколько прекрасна каждая часть этого, данного природой, тела. Напряжённые руки пана подкосились, и он, не в силах сдержаться, с тихим стоном обвил плечи кузнеца, находя в них опору. Тот на мгновение замедлил движение, но не отпустил, лишь выстроил новый ритм, попеременно лаская хвост и его налившуюся твердость. — Скажи мне… — пробормотал Ян, и голос его дрогнул от двойного натиска. — Да? — непонимающе спросил Индро, задыхаясь от того, как пан уткнулся в его шею, вынуждая задрать подбородок. Словно он принюхивался. — Ты специально… этой ересью натёрся? — вместо ответа, которого всё равно сейчас не найти, Индро отпустил взъерошенный хвост, провёл ладонью вдоль позвоночника, чувствуя, как кожа поднимается мурашками, и нежно накрыл ею место меж лопатками, словно прося не отстраняться. Он и сам не знал — нарочно это вышло или нет. Сама мысль, что горсть мяты могла стать причиной соблазнения, казалась нелепой. Но если это и была случайность, то уж точно не ошибка. — И влил столько вина в ваш благородный рот тоже, — сорвалось шутливо, но Ян приподнялся, и мягкий изгиб его приоткрытых губ, и непроизвольный толчок бёдер навстречу сомкнутой ладони выбили напрочь последние остатки самообладания. Индро обхватил его разгорячённую шею, притягивая в поцелуе, который, казалось, был неизбежен после их первого. Движения ускорились, становясь рваными, отчаянными, и каждый стон Яна растворялся на его губах, отдаваясь вибрацией на кончике языка. Голова кружилась, даже лёжа. Индро судорожно прижался к тёплой ложбинке между ягодиц, сквозь ткань чувствуя, как трение становится всё нестерпимее. Лишь потом до него дошло, как его окончательно довели липкая влага на ладони и сдавленная мольба, прошептанная прямо в губы вперемешку с неумелым, ласкающим языком — не останавливаться. Последнее, что удалось заметить, — низкий, похожий на рык звук и явное желание пана оставить укус на распухших губах. Желание, которое он почему-то сдержал. А жаль. Тишина разлилась усталым маревом, смывая хмельную муть, словно её смахнули ладонью. Глаза, уставленные в небо, ничего не видели — да и не хотели. Он лишь потом понял, что веки были сомкнуты, и, не случись чужого движения, он бы наверняка уснул. Под тёплым, разнеженным телом пана Яна Птачека. Господи. Индро разжал пальцы, освобождая его обмякший член, и вытащив ладонь из тесного пространства меж животами, чуть не размазав всю липкость по ним. Насколько неохотным казалось вытереть её о траву — не передать словами. Не осталось и капли сил. Словно он только сейчас по-настоящему расслабился. Пан, отпущенный, но, видимо, так же измотанный, попытался приподняться. — Я… угадал? С твоими желаниями? — распахнул глаза Индро. Он и сам не знал, зачем спросил. Всё и так было ясно — ему и самому хотелось не меньше. По крайней мере, теперь это было очевидно. Ян горделиво качнул головой, тщетно пытаясь обмануть их обоих. Но промелькнувшая в его глазах нежность выдала наигранную ложь, и губы его в последний раз коснулись губ Индро — почти целомудренно, почти невинно. Где-то у горизонта небо тронулось цветом шалфея, неуместно напоминая о существовании другого мира, за пределами поляны. Стоило только перейти мостик... — Кхм… до рассвета осталось всего ничего, — сбивчиво начал пан, — а мне ещё трезветь перед священником… Он ловко встал, почти торопливо, натягивая брэ до самой талии и оставив опешившего от последнего касания кузнеца среди полевых цветов и зелени, что лишь сейчас начинали обретать цвета. Индро накрыл лицо ладонью, будто пытаясь отсрочить момент, когда придётся осознать, насколько всё переменилось. Теперь у Яна был идеальный повод отправить его к палачу — и вовсе не за кражу ржавого кольца. — Проводить тебя? — всё же спросил он, приподнимаясь на локте. Пан в это время уже прижимал к ушам тонкий обод, пальцы спешно ворошили пряди, стараясь скрыть всё лишнее. Взгляд Индро задержался на этом движении — словно единственной целью их побега было это бесстыдное свидание… и по груди разлилась тёплая волна благодарности за эту мимолётную, бесподобную откровенность. Благодарность за то, насколько близко ему позволили подойти. И как хорош был разнузданный вид молодого пана. Разве что разглядывать мокрые пятна на брэ сейчас казалось кощунством. — Доберусь, — тот поправил воротник и снова откашлялся. — Лучше уж одного поймают, а то… решат, будто ты меня подбил. — Но ведь так и… — Не городи ерунды, — отрезал Ян. — Я и один выбрался бы. Индро неожиданно для себя хохотнул. Вопрос о том, что же мешало пану сделать это раньше, он оставил при себе. — Я пойду первым, а ты… — он окинул его лукавым взглядом с ног до головы, — по тебе и так всё слишком видно... — Да, — согласился Индро. Действительно, в его виде сложно было бы увидеть лишь участника шумной попойки или взъерошенность от долгой игры в кости. Напоследок Ян аккуратно заправил пушистый, уже почти сухой хвост, подтянул завязки потуже и, слегка помедлив — и наверняка покраснев, — бросил: — До встречи. Индро снова рухнул на спину, не в силах пошевелиться до самого рассвета. Глупый, нежный поцелуй жёг губы навязчивым воспоминанием. Что ж. Утро приносило не только похмелье.