He hated the eyes that sparkled purple ֢

֢ ֢ ֢

— То есть, ты сейчас в его труселях? — Ну конечно, самое важное ты услышал, — деланно вздыхает Минхо, перебирая палетку с украшениями. Составляет новую для витрины, облокотившись на которую, уже как полдня восседает Чонин. Слушает увлекательный, по его мнению, рассказ и потягивает газировку. Не был бы Минхо нынешним владельцем лавки, то точно согнал бы того с рабочего места, постыдившись чужой наглости. — Будешь? — в сосредоточенный лоб Ли тыкается пачка мармеладок. Он воротит нос, вздыхая. Мысли о лжи Чана никак не покидают голову. А любимая желейная сладость хёна, которым итак забита голова, уходу из неё вопросов никак не способствует. — Как хочешь, — ничуть не расстроившись, Ян пожимает плечами, закидывая ногу на ногу, — Шрам покажешь? Видел я недавно у одного кента...но он вполне отмороженный, чтобы ну... творческая душа, кароче. Я теперь думаю, что, может, метка тоже у него. Я и тогда с сомнением отнёсся к тому, что на шее возможно что-то аккуратно вырезать. Минхо замирает, а после нескольких секунд ошарашенно поворачивает голову к коллеге. — Ебать...он типа сказал, что он сам? — Ага, говорю же, отморозок, — Яна чужая реакция не смущает, он как ни в чём ни бывало продолжает жевать. Бывают моменты, когда Минхо забывает, что тот вырос в неблагополучном районе, который соседние окрестили ничем иным, как корейским гетто. Сейчас как раз один из них. — Боюсь представить, насколько, если ты вообще допустил вероятность того, что чел что-то себе там вырезал, — выдыхает Ли и, сделав неопределенный жест кистью, возвращается к выкладке украшений. — Не суть. Так ты снимешь штаны? Заодно трусишки заценю. Щелчок алюминия и последующее за ним пузырьковое шипение заставляет фыркнуть. Не подросток, вроде, но вторую банку подряд... — Ты в курсе, как это звучит? Чонин насмешливо хмыкает, закрепляя слова поднятием руки с банкой по подобию тоста: — Я бы не озвучил, если б не был в курсе. — Фу, — Ли кривится и с шутки друга и с того, что если бы последняя фраза звучала с медовых губ, то точно была бы горячей. Эта мысль смущает и одновременно раздражает. А ещё заигрывания, пусть и шуточные, совсем не в стиле Яна, — Это сахарная передозировка или влияние Хвана? Чонин прищуривается, что Минхо наблюдает краем глаза. — А ты думаешь, на чьей шее эта глиста висит, когда ты от клубов отмазываешься? — На Черён, очевидно. — Хотел быкануть, но ты неожиданно прав, — предыдущая банка скручивается в руках Яна и сминается с противным уху лязгом, — Вы оба кидалы. Минхо не сдерживает вздоха, как не сдерживает вырвавшихся из мыслей переживаний: — Но не так, как Чан. — Ты так и не скажешь, что конкретно он знал и откуда? Отчётливо слышно, как Чонин старается быть аккуратным. Боится надавить или вовсе не хочет. Но тем самым непреднамеренно заставляет Ли поёжиться из-за промелькнувшей в груди вины от утаивания. — Нет...извини, Инни, я действительно, не могу, — не без сожаления выдыхает старший, укладывая готовую палетку на витрину. — Ладно, хер с тобой. Ни в трусы, ни в душу, я понял, — Чонин фыркает, махая на Минхо рукой, а тот не может сдержать чуть сжатого, но всё же смеха в ответ. А ещё Ян наводит старшего на мысль, что нужно сфоткать метку, дабы избежать снятия штанов при любом упоминании сложной механики своего соулмейства. Да и не помешало бы банально отслеживать её состояние. По крайней мере, до того момента, пока Ли не будет уверен, что у их с Ханом связи закончились идеи для новых ивентов. Когда она, одним словом, стабилизируется. Хотя навряд ли шрам сможет превратиться во что-то иное. Минхо слишком много загоняется. А получив днём сообщение от Хвана, делать это начинает с особой интенсивностью. Потому что недоговаривать лучшему другу сложнее, чем Чонину. Особенно, когда он знает часть от той информации, которую Минхо не должен говорить. То есть, практически всё, что касается личности Хан Джисона. Но Ли не врёт — так Хёнджин понимает, что его лучший друг теперь шарит за лор своего соулмейта, но также понимает, что его пока не готовы в него посвящать. Минхо не посмеет принимать решение за Хана, распоряжаясь информацией о нём без его ведома. Даже учитывая то, что Хвану сам Ли беспрекословно доверяет. Этим днём народу в ювелирке было достаточно, чтобы Минхо вернулся в квартиру без задних ног, хоть и отработал чуть больше половины смены. И стерпев ту же нагрузку на следующий день, всё же решил не откладывать дальше поездку к Бану. Уставшее тело никак не помешает им выяснять отношения, правильно? У Минхо потрясывает руки, когда он сидит в неудобном кресле эконома. Естественно, машина такси не имеет ничего общего с полюбившейся ему ауди. Но всё будет лучше, чем трястись в душном салоне автобуса. И, хвала небесам, Ли точно знает, что Чан собирался жить в коттедже, чтобы устроить что-то типа небольшого косметического ремонта до возвращения Феликса. Бестолковые катания от квартиры до коттеджа в его поисках существенно бы скрасили тревогу Ли... чудеснейшей щепоткой раздражения. И спасибо на том, что удалось обойтись без этого. Растерянный Чан выглядит по-домашнему, как что-то родное, стоящее за стеклом. Хотя между Минхо и его хёном, замершем на пороге нет никаких осязаемых преград. — Чё встал, не пустишь? — вздыхает Ли, чувствуя предательскую дрожь в груди. — А, да, конечно, — Чан отходит в сторону, слегка улыбаясь, — Не видел твоих сообщений, видимо, совсем замотался. Он почёсывает блондинистый затылок, слегка прибирая взъерошенные волосы, и закрывает двери за гостем. — Я и не писал. Чан на секунду замирает, но Ли замечает заминку боковым зрением, пока скидывает рабочую сумку на ближайшую поверхность. Да, вайб у Минхо сейчас не то, чтобы во всю излучает дружелюбие, а старший не слепой. — Тогда, э... — Чан окидывает взглядом рабочую форму Ли, — Кофе, чай? Я там часа полтора уже шкаф собираю, ты как раз в тайминг. Без твоего прихода не отвлёкся б. Простодушное пожатие плечами настолько в стиле хёна, что сердце успевает потеплеть, а после напороться на вновь леденящие его мысли. Минхо не забывал, с какими ощущениями старший позволил...нет, он именно, что и сделал — столкнул его с ними. — Кофе, — сглотнув, сухо произносит Ли и проходит за старшим на кухню. Взгляд плывёт за широкой спиной, остановившейся перед кухонным гарнитуром. За руками, не скрывающимися за белой майкой, что достают пакетик с чаем и банку с растворимым кофе, которое явно не пользуется спросом в чужом доме. — Так чё? Как смена? Что-то ты совсем упаханный какой-то, — Чан не оборачивается, задавая вопросы. Кружки бьются дном о столешницу с характерным глухим стуком. Минхо садится за стол позади Чана. Упирается взглядом в собственные руки, пытаясь расслабить желваки. Ну конечно, на что я рассчитывал? Что он сам упомянет выставку или снихуя устроит чистосердечное? Ли не сдерживает пустую усмешку: — А твои активы как? Чужие мышцы замирают, не сразу склонив горлышко чайника над ободком кружки. Буквально на мгновение. Достаточной длительности для того, чтобы эмоциональность полностью покинула лицо Минхо. — Да вот... рассматриваю предложения с той недели, — пожимает плечами Бан по пути к холодильнику и возвращается обратно к кружкам, зацепив бутылку с молоком. Хотелось бы до конца верить в своего хёна. Но.. — Есть что-то стоящее? — Минхо сохраняет нейтральный тон и делает паузу, прерывая Чана, когда тот собирается ответить, — Что-то важнее предложений твоего главного акционера? В груди выгорает, напоминая то, что Минхо ощущал недавно. Чувства другого человека, о котором он сейчас...говорит Бану. Чан в этот момент оборачивается с кружками в руках и сталкивается с младшим взглядами. Ли свой не отводит, но контакт разрывается. Керамика ставится на стол перед гостем. Последняя надежда была растоптана прямо сейчас. Чан отвёл глаза. — Ты знал. Всё. С самого начала, — как факт срывается с сухих губ Ли то, что всё никак не уложится в голове, — О том, что мы соулмейты тоже? Чужой кивок никак не спасает Минхо от падения в пропасть, раскрывающуюся в его груди. Глаза следят за тем, как старший садится за стол напротив. — Объяснишься? Чан тяжело вздыхает и отпивает чай, подталкивая другую кружку поближе к Минхо. Он не удостаивает ту и взглядом. — Сколько ты знаешь? — голос старшего звучит больше устало, чем виновато, и это выбивает. У Минхо слегка дёргается голова, как бывает от перенапряжения. По крайней мере, у него. — Уж точно больше твоего, Чан. Зрачки бегают по чужой нерешительности, по чужим сжатым губам, пока те не произносят: — Он меня попросил. — Он тебе заплатил. А я просил, — Ли не замечает, как его тон опасно затихает, снижаясь, — Это разное. — С твоих уст это звучит так, будто я тебя продал, — лицо старшего хмурится в чём-то отдалённо похожем на отвращение. — А разве не так? — Нет, нихуя не так, — почти родное лицо остаётся непроницаемым. Но Минхо по одному взгляду отслеживает то, как Чан заводится. Хождение вокруг да около начинает раздражать. — Тогда не потрудись, блять, объясниться, пока я готов тебя слушать, — голос уже привычно дрогает. — Если ты знаешь больше моего, то и о том, что Джи пережил, тоже должен, я прав? — Да. Прав, — Минхо бы сказал, что пережил это вместе с ним, но не сейчас. И не Чану, — Это как-то касается того, почему ты решил загазлайтить меня? — Блять, Минхо, — Чан волнуется или раздражается, но в любом из этих двух случаев он ёрзает на стуле, — Не выворачивай это так. Я держал обещание, слово, которое дал. Это начинает уже больше чем раздражать. — Я тебя спрашиваю, какого хуя ты вообще дал это слово? — Минхо упирается руками в край столешницы, обхватывая резное дерево пальцами, и цедит, — Если это изначально было связано со мной, то нахуя проворачивать что-то за моей спиной? Минхо не успевает договорить, как ладонь старшего опускается между ними на стол. Глухо шлёпает по нему, заставляя прерваться. — Это его дело, ясно? Не мне в нём рулить, — чужие глаза буравят Ли как собственные прожигают в ответ, — Меня попросили не лезть и не задавать вопросов, что я и сделал. — Ты меня вообще слышишь? — Не перебивай меня в моём доме, — жёсткий тон Чана заставляет образоваться кому в горле. А потом быстро провалиться к пяткам. Ли не ожидал, что его хён даже условно ткнёт его носом в разницу в возрасте. Пользуясь чужим молчанием, Бан отпивает из кружки, выравнивая дыхание. — Мне открылись и искренне попросили. Я не молчал за бабки, Минхо. Они вообще тут роли не сыграли, — Чан хмурится, снова сталкиваясь взглядами с Ли, — Я молчал потому что на искренность отвечаю искренностью. Какое-то время Минхо не может составить даже дважды два в голове. Настолько там...отвратительно тихо. — А моя искренность? — Минхо супится, чувствуя, как предательски жжёт глаза, но несмотря на ощущения, уверенно чеканит, — Дело не в том, что ты не выдал мне что-то о нём, понимаешь? Я не об этом спрашиваю. Почему ты вообще позволил кому-то, блять, строить подобную ересь вокруг меня? Точнее, буквально, этому поспособствовал. Чем я заслужил это с твоей стороны? Ты дал слово... — Ли вдыхает, запинаясь, но, продолжая, звучит так же твёрдо, как начал, — Не мешаться в плане, да? В том, как твоего друга собирались трахнуть и обворовать? А потом, сука, молчал, когда этот кто-то решил растянуть это дерьмо на подольше? Это... пиздец, Чан. Вместе с шёпотом последних слов с губ Минхо, кружка старшего стукается о столешницу. — Не выворачивай, сказал же. — А то есть мне можно смотреть только с той стороны, которая выгодна тебе? — Ты даже говоришь как он. Для Минхо это как пощёчина. Не от самого сравнения. А от того, в каком контексте это было сказано. Как... ебучее оправдание? Собственный голос режет: — Я спрашиваю, чем я это заслужил? Конкретно от тебя. Должна же быть причина доверить одного из своих близких друзей какому-то ебучему ноунейму, которого без пяти лет знаешь? Причина не подойти, блять, самому и не отжать цацку, сказать, так и так, не могу сказать, но она позарез нужна моему зна– — Потому что ты к тому времени уже заебал тухнуть дома, — не выдержав, прерывает старший, — Да, я мог подойти и попросить тебя отдать этот ебучий кулон! Да, мог, но не стал, потому что ты настолько ушёл в затворничество, что тебя хуй в свет вытащить было, — Чан вздыхает, понижая громкость голоса и заставляя Минхо окончательно затихнуть, — Я знаю Джи, то, сколько он натерпелся, и я знал, что он не ебучий маньяк, чтобы защищать тебя от него, ясно? Ли опускает взгляд, даже не собираясь спорить, но прекрасно понимая, что то, в чём уверен Чан, не имеет никакой связи с реальностью: Джисон не был с ним искренним и...был вполне способен убить. Минхо чувствовал это. Желание настолько сильное, что одной смерти было мало. Смерть слишком мимолётна. Он хотел, чтобы человек дошёл до неё сам. Джисон способен довести до смерти. Подобное... внимание с его стороны, правда, нужно постараться, чтобы заслужить. Но об этом не обязательно знать кому-то, кроме них двоих. Чан продолжает говорить уже более спокойно. Шуршит, открывая пачку и обдавая нос Ли запахом цветастого желе с фруктовыми вкусами. Мармелад. — Я не стал вставать между тобой и тем, что может вытащить тебя из той рутины в которую ты себя загнал, — Чан ловит взгляд Минхо, — А сейчас ты говоришь так, как будто не сам захотел переспать с ним в ту ночь, как будто это... знаешь, я тебя заставил. Думаешь, я не проконтролировал его? У меня, буквально, был адрес той квартиры, в которую он хотел тебя повезти. Минхо почти шёпотом просит назвать его и поджимает губы. Кивает. Даже район не совпадал. Но опять же, Чану об этом знать не обязательно. Пусть и дальше верит в то, во сейчас активно упирает младшего лицом. Руки так и не притрагиваются к кружке, как и губы к кофе, зато глаза упрямо кружат по её ободку. — А дальше? — Ли буквально вытягивает слова из собственной головы, они звучат отстранённо из-за попытки абстрагироваться, — После той ночи. Что заставило тебя молчать? Обещание? Даже когда ты видел, как на меня... действительно влияют обстоятельства. — Да, блять, Минхо, реально заебал с этим синдромом жертвы уже, — срывается с чужих губ то, что Ли был готов услышать в последнюю очередь, — Я знал, что ты справишься. Вы соулмейты. Он тот, кого ты всю жизнь искал, окей? Да, может какое-то время было действительно хуёво, но я знал, что ты достаточно сильный, чтобы не сломаться. У тебя в жизни всё было заебись до этого. Не было обстоятельств, чтобы навредить психике. С чего, скажи, тебе ломаться? — в ушах звенит, будто кто-то ударил по камертону. Голос Чана на секунду тонет в этом звоне. Вспыхнувшие на какое-то время чувства, раздражение и желание что-то донести близкому человеку гаснут, как лампочки. Друг за другом. Как и всё внутри, по ощущению. Даже от лица отливает. Губы раскрываются, произнося бесцветно и не торопясь: — Выходит, ты смотрел на мою жизнь со стороны и решил, что ей не хватает остроты? Что мне нужна встряска? — уголки рта искривляются в чём-то, что даже не пытается казаться улыбкой, — Ради моего же блага, да? У меня было беспечное детство, полноценная семья — никаких серьёзных травм. Значит, ресурс чтобы переварить всё это...был, — слова сходят с губ сухим шёпотом. Минхо смазанным взглядом наблюдает за неуверенным, но...кивком, и поднимается со стула, — Я понял, Чан. Он уже не слушает голос старшего, когда идёт на выход, по пути машинально хватает сумку. Он не психует. Собирается на каком-то внутреннем автомате и осознаёт себя, уже какое-то время идя вдоль трассы. В глазах плывёт от застывшей в них влаги, пальцы мелко дрожат от осознания. От того, как тяжело оно даётся. Дело не в том, что Джисон был вселенским злом. Отнюдь. Минхо знал, кто он, как никто другой... В этом и причина. Дело было не в Джисоне, дело было в том, что доверие Минхо получило свой ответ. Тот, кого Ли называл хёном, решил распорядиться его жизнью без его ведома. Решил вломиться в неё, не спрашивая, и наблюдать, обесценивая его желания и чувства. В которых, впрочем...его же и обвинили. Холодная усмешка повисает на губах. Он понял. Тот, кого он считал близким, оказался чужим ֢

֢ ֢ ֢