He hated the eyes that sparkled purple ֢

Ложь не горчит на языке, когда в неё веришь, но она едко плещется, разъедая грудь изнутри. Такова её цена? Обмануть Чанбина получилось с лёгкой слегка дрожащей руки. Договориться встретиться на похоронной церемонии вышло как само-собой разумеющееся — между слов об изделиях господина Чона, выдачей старого и учётом нового заказов. Оформление бумажек и обсуждение работ из жёлтой папки прошли мимо Минхо. Его мысли будто обняли тёплым тембром, светской беседой и унесли сквозь оконное стекло. Было…странно? С Со разговор шёл сам, не нужно было думать над направлением, слова сами ложились на язык. Горчили и вязли. Но эти ощущения рождались не из-за Со — неприятный привкус имел любой диалог для Ли в его состоянии. Больше Чанбин про Хана́ не спрашивал, и Минхо в опущении этой темы его поддерживал. После смены хотелось отмыться. Ложь неприятно липла к телу, Ли чувствовал её грязь физически. Вместе с потом, дрожью и мурашками, от которых тело гудело словно на низких частотах. Музыка эта была отнюдь не мелодичной, а самой неприятной её частью была замена хэтов тиками. Душ роли не сыграл. Ни ложь ни мерзкая мелодия с тела не смывались, сколько ледяной воды на себя не лей. Реакция организма была… Что ж, пора признать — для Минхо это было слишком. Стресс откусывал от него несоразмерный выдержке кусок. Он делал это медленно, смаковал. Разжёвывал, не удосужившись отделить часть от целого. Минхо наблюдал за этим процессом главным зрителем и…не мог вмешаться. Казалось, собственное тело — это последнее, что может подвести. В себе мы всегда уверенны больше, чем в остальных. Доверие к себе мы возводим в абсолют, потому что себя не подведёшь. Тело — та часть, в стабильности которой мы не то чтобы уверены, мы в ней не сомневаемся. И как же ужасает об эту уверенность разбиваться. Страшно, когда контроль над собой уходит ни кому-то в руки, а в неизвестность. К подсознанию, что в отрыве от разума и размышлений сидит где-то внутри и не отсвечивает. Страшно, когда то, в чём не приходилось сомневаться, перестаёт тебе отвечать. Или отзывается как-то…не так. Для Минхо такое впервые: нестабильность, неизвестность и чёртова тревога, пересёкшие какие-то невъебические границы. А всё почему? Кажется, последней каплей было сердце. Оно противилось тому, что ему пытался внушить мозг. Его биение звучало преданно, но разум не сумел вовремя разгадать значение. Сердце начало́ сдавать первым. Хван говорил, что из Минхо отвратительный лжец. И на эти слова пришлось упираться. Внушать себе в первую очередь. Смерть соулмейта звучала отвратительно даже в голове. Смерть Дж…хотелось шарахнуть себя по щекам и проснуться. Минхо не был прирожденным мошенником, каким был сын рода Ханов. Он вслух проговаривал имя, присвоенное Хана́ для похорон, чтобы не запнуться, не перепутать, не оговориться. — Ким Ильсон… — шаг сбивается о ножку кофейного столика, и вздох режет горло, — Ким. Блять. Ильсон. Имя пришло на почту Минхо ещё вчера вместе с адресом больницы и смайликом, с которого хотелось и прыснуть и расплакаться одновременно. Иронично-лаконичный взрыв вместо чёртовой точки. Так в его стиле. Хоть адресат и был скрыт за набором рандомных символов, в отправителе сомневаться не пришлось. А вот в том, что на предстоящих похоронах удастся не подорваться на собственной лжи… Мысли о том, насколько много знакомых может иметь Хана́, и незнание даже крупицы той информации, которую Джисон вместо правды о своём прошлом им, несомненно, затирал, — медленно, но верно заставляли Минхо захотеть испытать действие взрыва на себе. Потому что чёрт его дёрнул выдать Чанбину то, что они с Ханом соулмейты. Этот ебучий статус подразумевал, что о деятельности партнёра должны знать оба по дефолту? Или не должны? Если всё же нет, то разве тогда не придётся ли объяснять сложность их взаимоотношений… выдумывать? Импровизировать, приукрашивая действительность? Минхо нужно быть логичным и, блять, убедительным. Разрешить все вопросы Со Чанбина. Делов то. Боже… На что ты рассчитывал? Минхо никогда не участвовал в аферах. Может поэтому он наворачивает уже как двузначное число кругов вокруг дивана в собственной гостиной. А, может, причиной стал звонок, несвойственный Хвану. Неожиданный, оттого и волнительный вдвойне — ведь сообщений Ли от него не получал. — Ты дома? Мне Нини сдал твой завтрашний отгул… и ты, конечно, меня прости, но мы не совсем долбаны, чтобы не сложить дважды два… Интонация выдаёт волнение Хёнджина с потрохами. Стоит ли надеяться, что он несколько переоценивает свои умственные способности? То есть, стоп, «мы»? Он…и Инни? Чан? — Дома, — приходится выдавить из себя практически насильно, чтобы в ответ услышать противные гудки. Надежды рушатся, когда Хван прямо с порога кидает в Минхо взгляд полный сожаления, сочувствия и едкого беспокойства. И последнее, что Минхо от себя ожидает, это то, что он сам позорно разрыдается в плечо лучшего друга, когда тот окольцует его своими длиннющими руками в знак приветствия. Дверь за спиной Хвана издаёт щелчок, справившись в закрытии без чужой помощи ֢

֢ ֢ ֢

А вот Минхо не справился. Стоило лучшему другу мелькнуть перед глазами, как он оплошал. Выложил всё подчистую…или почти подчистую. Ту сокровенную карту, что касалась Джисона напрямую, он не перевернул. Но сказал о главном, о ёбаном крючке, от спуска которого поехал собственный контроль над телом. О том, что разбитая вдребезги машина, которую Хёнджину посчастливилось лицезреть в новостях, не содержала в себе Джисона. Минхо не был уверен, что она содержала в себе хоть кого-то. Но ту программу по новостям он так и не смотрел. В отличие от Инни с Хваном. Оказалось, что каким-то невероятным образом Ян узнал машину оттуда и слил свои опасения Хёнджину, признав подозрительным то, что отгул Минхо выпал на третий день после аварии. А учитывая его состояние, которое, таки, не скрылось от Чонина, сложить паззл парням было не то чтобы сложно. И когда Хёнджин протянул экран телефона, искренне удивляясь тому, как их младшему удалось что-то разглядеть и признать в этой палёной рухляди, Минхо его остановил. Тапнул кнопку на боковой панели, выключая новостной пост вместе с устройством. Смотреть на это не хотелось. Потому что слова о том, что Джисон жив, выходили с раздирающим горло сомнением. Минхо слышал взрыв. Он слышал его сквозь динамик. Слышал не менее оглушающие гудки после него. С того же времени вторая синяя точка пропала с его карт. Его телефон точно был в машине в момент взрыва, сгорел вместе с ней. И Минхо…не знал наверняка. Письмо могло быть отправлено не им. А его, к примеру, хакером? Мысль эта глупая и безосновательная, потому что к чему ему без Хана́ вести дальше чужой план к воплощению. Идеи ради? — Слушай, ты себя так доконаешь, — тяжело вздыхает Хёнджин, качая головой. Минхо озадаченно моргает, потому что… Ну, он последние минут пять просто молчал. — Ой, вот только не надо делать вид, что не накручиваешь себя прямо сейчас, — угрюмая усмешка липнет к губам Хвана, и он подталкивает плечо Минхо своим, — Это моя прерогатива вообще-то! — Я не накручиваю. — Накручиваешь. — Не…— Минхо хмурится и ему даже удаётся натянуть на тон уверенность. Но тик, за миг повернувший голову, всю попытку поганит, — Ладно. Честно? Я боюсь всё зафакапить. А это…не моя ответственность. Любой мой проёб повлияет на то, что он…на что он положил свою жизнь. Минхо не сдерживает глухого смешка от того, насколько пафосно это звучит. Драматично и трагично… Да, Хван прав, очень в его стиле. — Смотри, — Хёнджин звучит участливо. Он без нажима заставляет Ли приготовиться всецело внимать своим словам, — Ты сказал, не твоя ответственность, верно? — Минхо супится, но кивает, — Ты вообще стал частью его плана по своей воле? Он тебя спрашивал, хочешь ли ты в этом участвовать? Снова кивок, потому что — да, Джисон спрашивал. Предупреждал, что просто не будет. — Тогда почему бы не довериться решению того, на ком эта ответственность лежит? Если он взял тебя в расчёт, не думаешь, что он был в тебе уверен? — Хёнджин делает паузу, внимательно вглядываясь в тусклость карих глаз своими, — А если он знал, что ты справишься, то почему сомневаешься ты? Минхо и забыл, как слова Хёнджина могут на него влиять. Они вполне способны отстраивать в нём что-то заново. Он прав. Я…не могу его подвести ֢

֢ ֢ ֢

Его фото среди белых хризантем смотрелось неправильно. От запаха благовоний тошнило, и сладкий запах цветов это ощущение ничуть не скрашивал. Тревога подбила Минхо приехать заранее. О чём он пожалел в тот момент, когда кланялся главным скорбящим. Женщина с тусклым осунувшимся лицом выглядела незнакомо, и, уж точно, не могла быть той, кого без зазрения совести запыряли в тюрьме. Она не была матерью Джисона ровно настолько, насколько отцом ему не был тот, кто помогал расставлять еду на столики в соседнем зале. Они были частью легенды Ильсона. Минхо не хотел думать о том, кто эти люди. Актёры или те, кто имеет свою выгоду от происходящего — Ли было всё равно, потому что играли они чертовски хорошо. Как будто мир действительно обрушился у них под ногами. Как будто они действительно пережили ребёнка. Он кланялся им как положено, оседая коленями в пол, когда выражал соболезнования. Отвечать на вопросы не пришлось, потому что их не задавали. Хотя разрядить гнетущую тишину хотелось невыносимо. И столь же неуместно. Поэтому Минхо позволил молчанию кружить петлёй на своей шее. Было что-то приятное, в том, что его помощь во встрече соболезнующих приняли безусловно. И что-то неправильное сжималось внутри, когда «мать» Ильсона называла его сыном или дорогим. Так, будто они знакомы давно, будто даже не заочно. Эти люди знали, кто он, знали его имя, и то, кем он уже назвался Ильсону перед Чанбином. Соулмейтом. И, видимо, решили поддержать эту историю, самовольно вплетя его в легенду. Так даже проще. Проще влиться в игру, когда в ней есть заранее заготовленное место, условная роль, которую не приходится соглашать хотя бы с парой человек. Появляется ощущение стартовой поддержки. Но с каждым часом сложнее вспоминать о том, что ты не часть происходящего. Минхо — персонаж, которого поместили в сцену, наделили крупицами начальной истории и оставили чувствовать её. — Ты…не мог иначе, верно? Но мне кажется, что…это слишком, — губы шепчут его фотографии, будто она сможет ответить, пока они наедине. Минхо не был суеверным, но фотографию живого человека на этом месте считал плохой приметой. «Родители покойного» вышли в соседний зал с парой пожилых соболезнующих. Разговоры шелестели, посуда угрюмо звенела. Ли даже не пытался вслушиваться в то, как те были связаны с Ильсоном, как о нём вспоминали. Внимание было готово собраться только при упоминании нужного прозвища. Минхо хотел максимально абстрагироваться от происходящего до горящей необходимости. Ради нервов или тех их жалких остатков. — Сынок, может тебе стоит выйти на воздух? Выдохнуть не помешало бы… Неважно выглядишь. Минхо не сразу отмирает. Заторможено реагирует на хрипловатый голос «отца» Ильсона. Кивает, уже проходя мимо замершего в проходе мужчины. Этот спектакль начинает меня заё… Предплечье цепляют крепкие пальцы, заставляя приостановиться. — Снаружи Со. Выпей, прежде чем выходить. Приходится сглотнуть нервозность, вставшую поперёк горла. Руку быстро отпускают. Минхо склоняется, проходя мимо столиков и опрокидывает стопку. Жидкость саднит горло, а рука непроизвольно дёргается. Стоило только вспомнить о смысле происходящего… Рюмка отставляется к другой грязной посуде. Минхо цепляет обувь и покидает душное помещение. Ветер бьёт в лицо так, что жалкий глоток воздуха совершить получается не сразу. Наткнуться глазами на Со Чанбина оказывается проще, чем вдохнуть. Минхо убирает руки в карманы, чувствуя тремор правой. Он пересекается взглядом с мужчиной, облачённым в чёрный костюм-тройку, — тот же, что и вчера. В пальцах Со сигарета; он не снимает её с губ, склоняясь в знак приветствия. Минхо вдыхает в тот миг, когда тот выпускает дым. Мерзость. — Не будете? Ли мотает головой, устремляя глаза туда же, куда направлен взгляд Чанбина. Серый седан выплевывает троих прямо на подъезде к больнице, водитель не утруждает себя парковкой. Салон покидают двое мужчин и одна женщина. Из них Минхо узнаёт только ту, чьи руки обвивали медовую шею на ночной выставке. Ту, кого он ошибочно принял за соулмейта Джисона. Со Миён. Интересно, твои слёзы такие же фальшивые как и любовь твоего соулмейта? Ли передёргивает от того, насколько ядовита эта мысль. Он внутренне взъелся на неё из-за рассказа Хана о её поступке с подругой? Или…это последствия ревности? Ноги на высоких каблуках заплетаются и точно не удержались бы на поверхности, если бы девушку не поддерживали. Мужчина, что заботливо ведёт её под локоть, Ли знаком не был, но… — Первыми всегда выходят сильнейшие? Хана́ всегда был первым, что в выступлениях, что в ценниках. В своём уходе тоже им стал. У жизни еба́ное чувство юмора, — бесцветно хмыкает Со, переключая на себя внимание, — Не против, если сегодня на «ты»? — Не против. Формальности сегодня…тяжело идут, — Минхо отвечает на взгляд Со своим сухим. Голос выходит глухим, надтреснутым. Как надо. Щека кривится в подобии улыбки, — Ему всегда нравилось быть на шаг впереди. Расчётливый ублюдок… Был. Чанбин согласно мычит, чуть расслабляя плечи. Отворачивается, закрывая от ветра тлеющий пеплом огонёк ладонью. Выдыхает дым в противоположную от Минхо сторону. Внимательный. </i>Или это я слишком очевидный</i>? — Многие наши выставки держались благодаря этой расчётливости. Немало сотрудников ей завидовали, — он затягивается, кивая приближающимся к ним людям, — Но никто и слова не позволял за его спиной. Для меня это всегда было удивительно. Как он… Чанбина перебивает один из приехавших мужчин. Тот, что вышел из салона раньше Миён и его сопровождающего. Он не стесняется, расплываясь в улыбке: — Обвораживал всех вокруг, не прилагая усилий? С харизмой просто нужно родиться. — Тут ты не прав, с харизмой нужно не только родиться, но и потратить немало усилий, чтобы научиться ей управлять, — поправляет его второй подошедший. Аккуратно вытягивает локоть из-под женской руки, кланяясь Минхо, — Ким Сынмин. Хоть я и не был знаком с Хана́ лично, но встреч на выставках хватило, чтобы проникнуться к нему уважением. Соболезную. Минхо ту́пит взгляд, стараясь не выдавать своих эмоций. Он сдержанно кивает, оглядывая мужчину — хакера Джисона — чей раздражённо-обеспокоенный голос и привёл их обоих к настоящему моменту. Такой тип фигур, как у него, Ли всегда мнил хладной аристократией. Вытянутая, но не худощавая. Возрастом примерно ровесник, ростом чуть выше. Брюки, чёрная рубашка, ровная осанка и открытый от чёлки лоб. Очки в металлической оправе, не скрывающие Сияние, что Сынмин разделяет с девушкой рядом. Ей Минхо также коротко кивает. — О… Это.? — Миён теряется, неловко поднимая палец, но так и не решается ткнуть им в Ли. Поворачивается чуть вбок, видимо, пытаясь считать ответ с глаз брата. Опомнившись, она маскирует неуважительный жест за утиранием щёк от солёных дорожек и спешно добавляет, — Со Миён… Прошу принять наши соболезнования. Значит, Чанбин рассказал им. Ли не особо вслушивается ни в представление того человека, который вклинился в монолог Чанбина, ни в беседу о пасмурной погоде, завязавшуюся между мужчинами. Поддерживать обмен любезностями и уваженчестями получалось на автомате. Хотя он, как и единственная дама в их кругу, был в настроении помолчать. Церемониальные моменты также проходят мимо Ли. Полноценно он включается лишь тогда, когда оказывается за одним столом вместе с обоими Со. Ах да, ещё и с человеком Джисона, не подающим никаких признаков узнавания. Какой же ёбанный сюр. Мысли путаются от того, что всё вокруг выглядит слишком реалистично… Живо. Люди ведут себя так же, как и на похоронах господина Чона. Проще поверить в похороны, чем в то, что всё происходящее — инсценировка, подстава, и, как минимум, четверо людей в помещении не скорбят, а играют. Чем дольше Минхо находится здесь, тем больше верит в его смерть. — …в том коттедже. До сих пор не понимаю, как ему удалось её на это развести. Рюмки переливаются стеклянным звоном по ушам, а чужие голоса находящихся за столом не особо различаются Минхо. Но он заставляет себя поглощать хотя бы информацию. Хоть немного. Всё это не должно пройти зря. — Обаяние, — Миён со вздохом опрокидывает стопку, — Не все могут угодить хотелкам женщины, проходящей развод. Сам понимаешь, такие всегда более раздражительны и придирчивы. Он просто умел найти к клиентам подход. Вот и всего. Тот парень, представление которого Минхо бессовестно прослушал, усмехается. — Ты сейчас о его рабочем или послерабочем подходе? Девичье шиканье не только затыкает чужую наглость, но и привлекает взгляд Минхо, которого Миён точно добиться не хотела. Приходится ненадолго прикрыть глаза, давая ей надежду на то, что у неё это вышло. Минхо и вправду не хочется всё это слушать. — Ну да, давай ещё свои шутки перед его соулмейтом… — А что я не так сказал? Не только я один так думал, между-прочим. Да и он сам не отрицал — парень пожимает плечами в ответ на её укоризненное шипение, — Какая дама на одних клиентских побуждениях согласится отдать дорогущий коттедж под корпоратив аукционеров? Ещё и бесплатно? Уже явно не выдержав, Миён пихает парня в плечо. — Заткнись, Чхве. Хотя бы на похоронах прояви должное уважение, — цедит она, хоть и звучит это беззлобно. — Был бы он жив с радостью спросил бы его об этом снова. — Сомневаюсь, что он раскрыл бы тебе свои методы, спроси ты его хоть ещё тысячу раз. После высказывания старшего Со становится очевидно, что тема для коллег не новая. Этот Чхве чем-то напоминал Минхо Чонина. Не сильно, но в целом… Скорее всего, тот был донсеном Хана́, вечно сыплющим бестактными вопросами. По крайней мере, эту гипотезу подтверждало то, что жидкость в рюмках обновлял именно он. — Вы посещали наши выставки? — вежливо-любопытная интонация Миён затыкает поток гудящих мыслей в голове. Минхо кивает, ловя её влажный взгляд своим. — Был на нескольких, — пальцы крутят рюмку, цепляясь за окантовку узора, — Но с ним, наверное, раз или два. И то… Вот оно. Сейчас. — В один из них по работе. Он попросил мой отзыв в качестве ювелира… По изделиям господина Чона. И я нашёл одну нестыковку, — губы припадают к рюмке, разбавляя намеренную паузу. Глоток, и ёмкость опустела, — Потом оказалось, что это кто-то из его коллег напутал… И всё-таки ложь отвратительна на вкус. Но Ли заставляет себя проглотить её на сухую. Чтобы дожать. — Я… слышал о проекте, которым был занят Д… — сердце гулко падает, но Минхо не позволяет осечке затянуться, — Дорогой, — с каждым звуком слова всё больше вязнут, а язык начинает предательски заплетаться, — В последний месяц перед…аварией. В общем, он много работал над ним, и я бы хотел… — Котёнок? Тело окатывает ледяным параличом, заставляя глаза ошарашенно раскрыться. Выдох не выдыхается, когда Минхо слышит растерянный голос матери. Это ебучая галлюцинация. Это невозможно. — Котёнок… Кто этот мальчик? — плечо ласкает нежность которую ни с чем не перепутаешь. Нежность родной женской руки. Она опускается на колени с другого от Со боку. Минхо передёргивает от чужого внимания. Его слишком много. Слишком. Но он видит только одного человека. Остальные замирают над столом в неловком ожидании, пока мысли в голове Минхо отказываются сплетаться во что-то целое. Мама…здесь. Она видела фотографию Джисона на таблоиде с расписанием поминок. Она… Какого чёрта она здесь? Минхо отмирает, встречаясь с обеспокоенным взглядом родных глаз. — Ты знал его? — прохладные, как и у него всегда, пальцы сжимают его дрожащие руки. Её глаза бегут от лица Минхо по сидящим вокруг людям, а после она оборачивается. И Ли следует за её взглядом. Тётушка Минджи, давняя подруга его матери, выглядит такой же растерянной, как и она сама. Уязвимую паузу режет неуверенное шуршание. А следующее за ним девичье бормотание повисает очередной плетью на шее Ли: — Это… — Миён осекается, — Они были соулмейтами. Сука. Кто тебя просил? — Господи боже, Минхо… Волосы на затылке приминаются бережным касанием, и лицо припадает к воротнику с витиеватыми нашивками. Ли попадает в её руки до того, как успевает раскрыть губы хоть в чём-то похожем на слова. В этот момент сцена окончательно рушится ֢

֢ ֢ ֢

Сбитое прощание с коллегами Хана́ не покидает голову. Сочувствующие взгляды прожгли нутро Минхо настолько, что его можно будет выставить в соседний к Инсону горшок. Наихудший исход — это тот, о котором даже подумать не рискнёшь? Что ж, появление матери по всем критериям подходит. Не такое знакомство с ней ты представлял. Она не отпускала руку Минхо, почти силком увела из зала наружу, и теперь они сидят на холодной скамейке у входа, пока тётушка Минджи кутается в платок на соседней… Минхо не знает, куда деть глаза, за что зацепиться. Нужно срочно разрядиться до такой степени, чтобы хоть немного объясниться. Сказать хоть что-то сжимающей в полоску губы матери. Но тётушка Минджи его опережает. Едва слышно произносит, словно рассуждает вслух: — Хороший мальчик был. Я как в новостях этот кошмар увидела, подумала, доброго человека да в небеса так не заберут… А теперь смотрю: он. Типун мне на язык за такие мысли. Минхо сжимает челюсти, но это не спасает от тика. Голова бесконтрольно дёргается вбок, а глаза щиплет беспомощность. Великолепно…так держать. Он опускает взгляд, расфокусировав его где-то на асфальте. Чувствует, что обе женщины смотрят на него. — Лет несколько назад…в аэропорту, — продолжает Минджи, качая головой, — У меня там с загранником беда приключилась. Мотали меня, понимаешь, туда-сюда, рейс вот-вот, а документы не проходят. Я уже не знаю куда деваться, и естественно, давай в слёзы. И он подошёл… Чужой человек, молодой совсем. Спросил, чем помочь. Я ему, мол: «Да чем ты поможешь, тут система у них…». А он улыбнулся и говорит: «Вы мне данные только оставьте, а там посмотрим». Мама бесцветно хмыкает рядом, явно не в первый раз слушая её рассказ. — Заверил он, в общем, что перезвонят. Я тогда дурная голова, подумала, что мошенник он. Но в таком отчаянье уже пребывала, что данные всё равно передала, — тётушка вздыхает, перебирая край платка, — И действительно, через пару дней позвонили, сказали, готово всё, забирайте. И никаких денег не взяли. А у меня ни контактов его, ничего. Отблагодарить никак не смогла. Понадеялась, что жизнь ещё сведёт. И…свела таки. Она ненадолго затихает. Ветер треплет венки у входа. Минхо смотрит в размытое зрением пятно перед собой, чувствуя, как внутри что-то сжимается до тесного жгучего ощущения. В чём была твоя выгода, Джисон? — Судьба — вертихвостка, — звучно выносит вердикт женщина, поднимаясь, — Уж не думала я, что кофе с Ённам приведёт меня под капельницу от давления, а прогулка по больнице в поминальную залу… Минхо-я, мне так жаль, — она вдруг оборачивается к Ли, её глаза влажно блестят, — Никому не пожелаешь того, что сейчас переживаешь ты. Минхо не может ответить. В груди так тяжело. Отвратительно. Мерзко. Он просто кивает, сжимая челюсти до противного давления в зубах. Мать сжимает руку крепче. В такси пахнет сыростью, едкой хвоей и дешёвой обивкой салона. С левого бока греет материнское тепло. Руку Минхо уже мало чувствует, но силу женской хватки не комментирует. Тётушка Минджи вышла из машины раньше, её дом был ближе по маршруту. — Почему я ничего о нём не знала? — лёгким шелестом звучит родной голос, — Всё-таки тогда ты не просто так спрашивал, да… В её тоне нет упрёка, да и последний вопрос звучит больше риторически, чем…она сама всё поняла. Минхо открывает рот и закрывает, лишь обессилено кивнув в ответ. Его тошнит от концентрации лжи в сегодняшнем дне. Но он не может сказать правду. Ха-ха, мам, мы тут разыгрываем похороны, потому что тетушка Минджи всё-таки была права в том, что мой соулмейт мошенник? Но он чуть-чуть. Да и вообще на самом деле это всё ради справедливости к его семье. Боже… Свободная рука дёргается. Он сжимает её в кулак, вдавливая ногти в ладонь. Боль не отрезвляет, как раньше. Минхо не сможет лгать ей. Даже немного. В двух словах тут точно не обойтись. А слова из него польются нескончаемым потоком и точно вместе с какой-нибудь ебучей истерикой, судя по количеству и периодичности тиков за последние полчаса. Пальцы промахиваются мимо клавиш на тусклом экране смартфона. Пока мама, не дождавшись ответа, отводит взгляд в окно. Вы: «Позвони мне» «Скажи что ждешь» «Где нибудь» «Блть» «Хван» «Пожвлуйста» Минхо почти перестаёт надеяться, когда раздаются спасительные ноты звонка. — Прости, — выдавливает он, проводя пальцем от зелёной плашки, — Мне нужно ответить. Я… потом. Всё расскажу чуть позже. Проницательный взгляд родных глаз сканирует долго. Мама звучно вздыхает, выпуская руку из плена своих чуть тёплых от напряжения пальцев. — Конечно, котёнок ֢

֢ ֢ ֢

Тёмный потолок поглощает эмоции, которые Минхо позволяет себе выпустить только перед ним. Лёжа на диване в гостиной, он смотрит вверх, захлёбываясь собственным дыханием. Чувствует…безысходность. Он начинает считать с двух, но это больше не помогает. В какой момент всё пошло по пизде? В тот, когда он переоценил свои возможности? Когда сломался? Когда запутался в том, что правда, а что он внушил себе сам? В том, что бы хотел от него Джисон? Минхо запутался. Снова. Но настолько сильно, блять, впервые. Отделаться от мысли о несчастном случае не удавалось. Неуверенность стала невыносимой. У него нет никаких средств связи с Джисоном. Мог бы быть Сынмин. Ли мог подойти к нему после похорон. Он хотел поговорить с ним. Подойти. Как-то незаметно намекнуть. Но сука…ебанный сюр. Судьба. Ебучее совпадение. Мама… Она смешала сцену и реальность. Минхо больше не видел разницы. Перестал понимать, где подъём, а где трибуны. Где место Джисона? Он не мог быть всё это время за кулисами. Не мог уйти так глупо… Или мог? И что теперь должен делать Минхо? Он пиздец как растерян. Сейчас он тот, кто не разобрался в сценарии и бездарно сыграл. Ему дали роль. Он её провалил и замер в смятении. Пусть так. Но что дальше? Насколько жалко было настрочить около десятка электронных писем в обратную сторону? А развалиться на части в собственной гостиной, не получив ответа спустя пять часов? Минхо даже не надеялся, что ему так просто ответят, но…сука. Что-то внутри хотело другого исхода. И это что-то не давало ему ровно дышать, не чувствуя мерзкой дрожи в конечностях, пока он сжимал чёртов плед. Он так сильно скучает. А ведь сам настаивал на том, чтобы Джисон никак не связывался с ним. Боялся, что не сможет достаточно проникнуться, чтобы качественно лгать. А, по-факту, качественно он только палок себе под колёса наставил. Минхо не может заснуть, хоть тело и гудит от усталости. Метка саднит, заставляя расчёсывать рельефную кожу до красных отметин. А мысли всё вьются и вьются гадким плющом. Как так вышло, что буквально за несколько дней его состояние достигло критической точки? Это даже смешно. Его так легко сломало то, в чём его соулмейт живёт годами. Минхо был чертовски неправ. Да, они похожи, но он не такой же. Их границы риска и степени выдержки разные. Джисон бы вывез всё это без Минхо, но Минхо не вывезет всё это без Джисона. Вместе с ним исчезла уверенность Ли в правильности слов и действий. Потому что каждое из них теперь касалось его. Всё в конечном итоге сводилось к нему. Всему есть цена? Какова цена ошибкам, которые Минхо боится совершить? А главное, кто будет за них платить? Ах, да, вариантов же уйма, на любой случай: Хана́. Ким Ильсон. Джи. Хан Джисон. Они все. Они все будут расплачиваться за ошибки Ли в одном своём истинном лице. Ведь всё это его манипуляции, его план и его цели, детали которых Минхо не удосужился узнать, прежде чем во всё это нырнуть. Но именно Джисон будет расхлёбывать последствия. Если он ещё жив. А если… Стоп. Хватит. Минхо потерялся, но теперь ему необходимо найтись. И если он не может сделать это сам, то он найдет свою первую часть. Ему, блять, не впервой. Единственная ниточка, которая осталась у него с Джисоном, помимо Сынмина, которого он так глупо упустил — это Чан. Со Чанбин был прав. У жизни еба́ное чувство юмора. А ещё какая-то нездоровая любовь к эффекту дежавю ֢