Before the Beginning and After the End

— Шарль! Он ничего не видит. Кажется, что всё его существо сжалось в крошечную точку, похожую на сердце черной дыры. Он пытается дышать, расслабиться, дать своему сознанию возможность раскрыться. — Шарль, боже мой… Его глаза зажмурены так сильно, что это причиняет боль; каким-то образом ему удается приоткрыть их, неоновый свет пронзает его затылок. Он ждет, когда начнётся боль. Она не приходит. Ему холодно. Холодно быть не должно, было лето, был дневной свет— — Шарль, чёрт возьми, ты в порядке?! Он приоткрывает глаза. Кто-то стоит прямо перед ним, его лицо так близко, что он не может разглядеть ничего, кроме расплывчатого розоватого пятна. Себ? Кто-то ещё сердито кричит на заднем плане; он слышит: тупой придурок— — мог бы убить — — так тебе и надо — А затем он слышит голос Артура, тонкий и дрожащий, но безошибочно узнаваемый. — Шарль? Пальцы с силой впиваются в его бицепсы; он быстро моргает и пытается сфокусироваться. — Я в порядке, — хрипло бормочет он. — Всё в порядке, Артуро, я в порядке… Артур отпускает его и вместо этого обнимает обеими руками, бормоча на ухо: «Чёрт, чёрт, чёрт, Шарль». Шарль позволяет себе полностью обмякнуть, чувствует, что разваливается на части, плывет по течению; он позволяет младшему брату отвести его на невероятно дрожащих ногах к ближайшей ровной поверхности и усадить на неё с чуть меньшим достоинством, чем хотелось бы Шарлю, но, честно говоря, он слишком потрясен, чтобы обращать на это внимание. Холодный ночной воздух сжимает ледяными пальцами его грудь, замораживая разбитое, всё ещё кровоточащее сердце, и он впервые оглядывается по сторонам, вздрагивая, когда до него доходит правда. Он вернулся. Осознание ложится на плечи, как тяжелейший груз, придавливая его к земле. Шарль почти уверен, что машина на самом деле не сбила его, но всё его тело словно кровоточит, боль от потери шанса увидеть Жюля и папу — от того, что он снова их теряет, — просто невыносима. Он обхватывает голову обеими руками, сворачивается в комочек от безмерного страдания и всхлипывает.

***

Каким-то образом Артуру удается взять на себя ответственность за весь этот бардак. Шарль пытается вспомнить тот вечер в баре — сегодняшний, Господи, это всё ещё этот вечер — и понимает, что даже не знал, что Артур был там. Он точно не знает, когда его младший брат так вырос, но он благодарен ему за это. Артур собирает остальных — некоторые из них настолько пьяны, что даже не заметили исчезновения Шарля, не говоря уже о том, что его чуть не убили, — и велит им всем разойтись по домам. Шарль в оцепенении сидит на стене гавани, дрожит и ждет, пока они все уйдут. Он слышит звук, доносящийся из сумки, и понимает, что это его телефон, который снова ожил и громко сообщает ему о пропущенных звонках, непрочитанных сообщениях и уведомлениях в социальных сетях, которые его не интересуют. Он игнорирует всё это. Артур ведет его домой, осторожно обхватив одной рукой за талию, медленно, словно боится, что Шарль может сломаться, если они пойдут чуть быстрее. По тому, как расправлены плечи брата, по тому, как сжаты его челюсти, Шарль может сказать, что тот вот-вот выйдет из себя, что случается с ним крайне редко; но Артуру каким-то образом удается сохранять вежливость, пока они не оказываются в гостиной Шарля. Дверь плотно захлопывается за их спинами. — Сядь. — Арту… — Я сказал, сядь. — Артур буквально толкает его на диван. — Пожалуйста, просто позволь мне– — Я не хочу этого слышать! — Лицо Артура искажается от ярости и страха. — Мне всё равно! Я не хочу слышать твои оправдания, твою жалость к себе, Шарль, я понимаю, ладно? Шарль молча качает головой, ему нечего сказать. — Я понимаю, что ты чувствуешь себя дерьмово после того, что случилось, Шарль, правда, понимаю, но ты не должен этого делать! Ты не можешь, блять, выбрасывать себя, как будто ты ничто! Ты идиот, ты тупой, чертов идиот… — Это было непреднамеренно, — говорит Шарль срывающимся голосом. — Я просто… Я не осознавал… — Мне всё равно, хотел ты этого или нет! — Лицо Артура ярко-красное, мокрое от слёз. — Ты можешь просто подумать о ком-нибудь, кроме себя, хотя бы пять грёбаных минут? Как я должен был бы сказать маме, если бы ты… Если… — Он сжимает кулаки; Шарлю бы хотелось, чтобы тот просто ударил его и покончил с этим. — Мы уже потеряли папу, — сокрушенно произносит Артур. — Мы потеряли Жюля. Мы потеряли Антуана. Мы не можем потерять и тебя тоже. Шарль никогда в жизни не чувствовал себя хуже, чем сейчас. Он не может встретиться взглядом с Артуром, вместо этого почти автоматически переводит взгляд через всю комнату на маленький шкафчик, в котором он хранит самые важные вещи. Его взгляд скользит по гладкому белому шлему Себастьяна; ему хочется подержать его в руках, как он делал это много раз за последние несколько лет. Ему нужно почувствовать его тяжесть, успокаивающую и знакомую. — Себ, — бормочет он, не задумываясь. Артур хмурится. — Себ? — Спрашивает он, сердито потирая лицо. — Кто такой Себ? Он в замешательстве следит за взглядом Шарля, пока не понимает, на что смотрит брат. — А, твой Себ, — говорит он. Шарль издает горький смешок. — Мой Себ, — бормочет он себе под нос. — Какое отношение Себ имеет к… — Артур замолкает, внезапно бледнея. — Боже, Шарль, с ним ведь ничего не случилось, правда? Ты не из–за этого… — Нет, нет, ничего подобного. С ним всё в порядке. Он не в порядке, думает он, чувствуя, как скручивает желудок. Как он может быть в порядке после того, что он только что увидел? Ему интересно, что именно видел Себ. Шарль что, растворился в воздухе? Господи, бедный Себ. Он подумает, что сходит с ума. Спишет ли он это на какую-то галлюцинацию, попытается ли разобраться в происходящем единственным доступным ему способом? Будет ли он ждать телефонного звонка, чтобы услышать объяснение? Как долго он будет ждать, прежде чем поймёт, что никогда ничего не услышит? Мне жаль, Себ, мне так жаль… Он не может сосредоточиться настолько, чтобы думать об этом прямо сейчас. И он ничего не может сказать Артуру; скорее всего, тот отправится прямиком к Лоренцо, и они вдвоем доставят его в комнату с мягкими стенами быстрее, чем Ред Булл успеет провести пит-стоп. — Полагаю, с ним всё в порядке, — устало поправляет он себя. — Откуда мне знать. Выражение лица Артура смягчается; он пересекает комнату и садится рядом с Шарлем, соприкасаясь плечами. — Ты знаешь, что можешь позвонить ему, если хочешь? — Говорит он немного неуверенно. — Если ты так сильно по нему скучаешь? — Я не скучаю по нему, — лжёт Шарль, раздражённо и нелепо. — И если бы он хотел поговорить со мной, он мог бы позвонить сам. — Он отправил тебе сообщение, разве нет? — Настаивает Артур. — После Абу-Даби. — Да, но это было всего лишь… Ну, знаешь, как и со всеми остальными. Вежливость. — Ты идиот, — заявляет Артур, — и тебе следует позвонить ему. Если кто-то и поймет, через что ты сейчас проходишь, Шарль, так это он. Шарль опускается на диван, голова у него всё ещё кружится. Он запоздало понимает, что всё ещё изрядно пьян, а это… Как такое возможно, если он уже справился с похмельем? Он нервно косится на брата. — Артуро? Как… Как долго меня не было? — Не было? — Артур снова морщит лоб. — Когда? — Когда… Когда я… До того, как всё это случилось. Этот… Автомобильный инцидент. — А, — лицо Артура проясняется. — Всего каких-то пять минут. Ты, должно быть, вышел из бара незамеченным. Шарль вздрагивает. «Пять минут», — думает он. — «Пять минут и целая гребаная жизнь.»

***

На следующее утро… Одеяло волочится за ним по полу, как плащ, пока он, хрупкий, шаркает из спальни в ванную и, наконец, в гостиную, где сворачивается калачиком на диване. Простое усилие встать отняло ту малую толику энергии, которая у него была, но ему вообще не нужно нигде быть, разве не так? Если он решит провести остаток дня на диване, какая разница? Шлем Себастьяна лежит на диванных подушках. Шарль в замешательстве хмурится, глядя на него. Он не помнит, как доставал его из шкафчика прошлой ночью. Он смутно припоминает, как уговаривал Артура оставить его в покое, упрямился и, вероятно, использовал все доступные грязные братские уловки, чтобы добиться своего. Он помнит, как ему было холодно, очень холодно; помнит, как он завернулся в одеяло, снятое со спинки стула, и приготовил горячий шоколад — да, вот она, кружка, всё ещё наполовину полная, стоит на полу; помнит, как дотащился до кровати в чрезвычайно поздний час и, не раздеваясь, свернулся калачиком под пуховым одеялом. Но не помнит, как открывал шкаф, как доставал шлем, как… Что? Держал его в руках, как он делал это много раз за последние несколько лет? Плакал над ним? Как будто его разум намеренно избегает сообщать ему какие-либо подробности, отказываясь позволять ему слишком пристально вглядываться в события прошлой ночи. Встревоженный, он откладывает шлем в сторону, поглядывая на него краем глаза, как будто не совсем верит, что он останется на месте. Маленький красный индикатор режима ожидания на телевизоре заманчиво мигает. Может быть, ему поможет простой просмотр чего-нибудь бессмысленного… Шарлю удается высидеть примерно три минуты за хрен знает чем, прежде чем он открывает YouTube, пару мгновений смотрит в строку поиска, а затем почти автоматически набирает «Гран-при Монако 2010». Основные моменты гонки, кадры празднования победы Ред Булл в бассейне, куча всего, что, похоже, не имеет никакого отношения ни к Монако, ни к этой конкретной гонке, а затем несколько дрожащих кадров, сделанных на камеру мобильного телефона в тот момент, когда Себ и Марк прыгнули в воду под всеобщие крики и восторженные аплодисменты. Шарлю кажется, что его сердце остановилось. «Это он», глупо пялится он, хотя Себастьяна почти не видно. «Это мой Себ. Это день, когда я… День, когда мы…» Его мозг не дает закончить эту мысль. Шарль ещё немного щёлкает мышкой, не совсем уверенный, что ищет. Он пытается вспомнить, какая гонка, по словам Себастьяна, была после Монако, и обнаруживает, что видит около пятидесяти различных версий одной и той же неприятной аварии, в которой Себ беснуется так, как никогда не бесновался с Шарлем. От чувства вины у него перехватывает дыхание. Он задается вопросом, как себя чувствовал Себ всего через две недели после того, что, чёрт возьми, произошло в Монако. Он задается вопросом, как ему вообще удалось взять себя в руки, чтобы участвовать в гонке. Он задается вопросом, насколько в этой аварии виноват сам Шарль. Он почти завидует Марку. Быть свидетелем таких бурных эмоций, такой борьбы, такой искры… Не то чтобы Марк оценил это в то время, наверное, но всё же. Дело не в том, что Шарлю не нравились два года, которые он провел в команде с Себом, не в том, что он до сих пор вспоминает это время как своего рода золотой век, но… На что бы это было похоже, если бы ему приходилось бороться с фейерверком и яростью Себастьяна, а не с его ироничным юмором и нежными поддразниваниями? Если бы к тому времени его ярость не переросла в смирение? В конце концов, он решает вернуться к началу; спешит на кухню за закусками, напитками и парой фруктов. Он отправляет Артуру сообщение: «Не волнуйся, я в порядке, просто отдохну сегодня» — и настраивается на долгий путь. Решив начать как можно раньше, он находит снимок девятнадцатилетнего Себа с выбивающимися из-под кепки выгоревшими на солнце кудрями и выражением крайнего изумления, наполовину скрытым за странной смесью застенчивости и уверенности, которая присуща только ему. Он выглядит так, будто искренне не может поверить, что теперь это его жизнь. Что он может это делать. Он очарователен. Шарль ловит себя на том, что улыбается, глядя на лицо на экране, и его переполняет такая нежность, что он готов лопнуть. Ранняя карьера Себастьяна разворачивается перед его глазами, как замедленная съемка распускающегося цветка: от невероятной победы в Монце в 2008 году до того, как он почти догнал Дженсона в самом конце 2009-го. Он наблюдает за всем 2010 годом, сидя и поглощая гонку за гонкой, пока ему не приходится прерваться, чтобы походить кругами по комнате, потому что от долгого сидения в одной позе у него болит спина. К тому времени, как Шарль наблюдает за Дженсоном и Льюисом, поливающими голову Себастьяна розовой водой, он рыдает вместе с новоиспеченным чемпионом. «Я же говорил тебе», — думает он, смеясь и плача одновременно. «Я говорил тебе.» На середине 2011 года он засыпает в полном изнеможении. Шарль просыпается с ломотой в шее и адской головной болью, экран телевизора ярко горит в тёмной комнате; он варит себе кофе, насыпает в тарелку самых вредных хлопьев, какие только может найти, и продолжает с того места, на котором остановился. Он настолько разбит, что кажется, будто он снова пьян. Если 2011-й был чем-то вроде шествия, то 2012-й был битвой. Он завороженно наблюдает, как Себ борется в Бразилии после самого неудачного старта, как Михаэль уступает ему дорогу, как он завоевывает свой третий титул, как он снова творит историю. А потом наступает 2013 год. Печально известный инцидент с «Мульти-21» неожиданно заставляет его улыбнуться. Он знает, что поступил бы точно так же, но не может понять, из-за чего весь сыр-бор. Но, возможно, теперь он понимает, почему Себ всегда говорил, что видит в Шарле много от себя. Вторая половина сезона, однако, удивительна. Шарль почти перестал смотреть, не желая, чтобы сказка подходила к концу. Но не успел он опомниться, как уже сидит, скорчившись, на полу, в третий или четвёртый раз? В одной руке он держит забытый кофе, слушая радиообращение Себастьяна к своей команде после гонки. — Мы должны запомнить эти дни, — говорит Себ напряжённым, эмоциональным голосом. — Потому что нет гарантии, что они будут длиться вечно. Наслаждайтесь ими, пока они длятся. Это странно горько-сладкие слова для того, кто только что выиграл четвёртый чемпионат, для того, кто завершил сезон с поразительными девятью победами подряд. С чего бы ему говорить о конце, когда он стоит на вершине мира? Если только… Если только он знал. Он знал, что это будет его последний титул. Он знал, потому что Шарль сказал ему об этом однажды ночью в Монако… Шарль думает, что его сердце может остановиться. «Он не мог запомнить», думает он, перематывая запись, чтобы прослушать сообщение еще раз. «Он не мог думать, что я говорю серьёзно…» Шарль забирается обратно на диван, садится на самый краешек и начинает искать другие ролики: интервью, ток-шоу, всё, что приходит ему в голову. Он не уверен, что хочет смотреть что-то из сезонов, в которых Себ катался за Феррари, его собственный опыт со Скудерией еще слишком свеж, но, конечно, он всё равно это делает. Любовь Себастьяна к команде — это яркая, осязаемая вещь, бьющееся в rosso corsa сердце, которое он носит на рукаве, чтобы его мог увидеть весь мир. Шарль наблюдает, как Себ одерживает свою первую победу за команду всего во второй их совместной гонке; наблюдает за тем, как он переминается с ноги на ногу, ерзает и смотрит в небо, не веря своим глазам, изо всех сил пытаясь сдержать эмоции, когда он поднимается на подиум. Он смотрит на Льюиса, стоящего рядом с ним, с нежной понимающей улыбкой на лице. Обещание всего этого. Потенциал. Это разбивает ему сердце. Та же история. Снова и снова. Всё это начинает его утомлять. Шарль выключает телевизор, хватает первую попавшуюся невзрачную куртку, роется в ящике стола в поисках шапки без логотипа, натягивает ее на голову и выбегает на улицу. Уже рассвело, и он даже не заметил, как начался день. Шарль направляется к гавани, засунув руки в карманы и опустив голову. Вокруг не так много людей, и те, кто смотрит в его сторону, на самом деле его вообще не замечают. Он чувствует себя призраком, бродящим по этим улицам, которые когда-то считал своими собственными. Шаркая ботинками по асфальту, он продолжает бесцельно бродить; снова поднимает глаза и обнаруживает, что стоит на месте своей нелепой аварии в квалификации в 2021 году, и не может сдержать почти истерический смех, который вырывается из него. Люди, должно быть, думают, что он совсем спятил. Шарль не уверен, что у него хватит сил беспокоиться об этом. Он идёт вдоль беговой дорожки и снова останавливается как раз там, где должна быть стартовая решётка. Вспоминает, как Себ успокаивал его перед заездом, тепло его руки на плече Шарля, тепло слов, которые он шептал Шарлю на ухо. «Как тебе это удалось?» Удивляется он, качая головой. «Как ты нашел в себе силы начать всё сначала, после всего, что они с тобой сделали, всего, что они о тебе наговорили, и при этом умудрялся смеяться, шутить и быть таким чертовски милым? Как тебе удалось вновь обрести радость и любовь к гонкам?» Как ты нашел счастье без них? Как я смогу? Начинает моросить. Шарль поднимает воротник куртки и снова направляется домой, по пути останавливаясь, чтобы купить пасту навынос на обед. А может и завтрак. Он понятия не имеет. Вернувшись на диван, он сразу же направляется к своему времени в Феррари. Смотреть на это с несколько иной точки зрения больно; честно говоря, он никогда не замечал, что команда сразу же стала отдавать предпочтение ему, а не Себу, но теперь это кажется до смешного очевидным. Монца заставляет его съёжиться, а пальцы ног поджиматься от запоздалого чувства вины. В Сочи ситуация еще хуже, его собственные радиограммы звучат как требования капризного ребенка, когда Себ делает один быстрый круг за другим, явно обращаясь и к Шарлю, и к команде: «Ты думаешь, что лучше? Приди и поймай меня.» Ему хочется провалиться сквозь землю и исчезнуть, наблюдая, как всё разворачивается, как приказы команды тонко маскируются под стратегию, как каждое заявление, сделанное прессе, является намеренной попыткой изобразить Себа плохим парнем, неудачником, тем, кто виноват в том, что всё пошло наперекосяк. Всё, что угодно, лишь бы поддержать рассказ о Шарле как о спасителе Феррари. И да, Себ совершал ошибки, но их было далеко не так много, как они пытались преподнести. «Черт возьми, Себ», — грустно думает он. «Как ты мог меня не возненавидеть?» Он не может смотреть Бразилию. Вместо этого он включает челленджи, которые они снимали для социальных сетей, просматривает каждое дурацкое видео. И что-то начинает становиться на свои места. «Du hast schöne Augen» — искренне произносит Себ, наклоняясь к Шарлю и пытаясь сдержать неудержимый смех, когда тот тут же коверкает произношение. «А он симпатичный?» — требовательно спрашивает Себ, его ухмылка скрыта за маской и солнечными очками, но плечи трясутся от смеха, когда Шарль корчится и переходит от непонимания к смущению. «Переверни, пожалуйста, побыстрее», — шутит Себ, съёживаясь при виде своей фотографии, и Шарль слышит в памяти свой собственный голос, пытающийся убедить Себа, что он прекрасен… Он смотрит на шлем, который всё ещё лежит там, где он его оставил, рядом с ним на диване, где, ему хотелось чтобы был Себастьян. «Не трать его впустую. Что бы ты ни делал, обязательно будь счастлив и улыбайся», — читает он и вздрагивает. «Всё это время», думает он, не веря самому себе. «Всё это время ты помнил. Ты знал.» Боже мой. Себ. Он вскакивает на ноги, хватает свой телефон с подлокотника кресла и начинает ходить туда-сюда, ожидая соединения. — Мик, привет, — говорит он, игнорируя явное удивление того. — Мне очень нужна твоя помощь.

***

Швейцария, шесть дней спустя Здесь холодно. Действительно по-настоящему холодно. В ту же секунду, как Шарль выходит из такси, он жалеет, что не захватил с собой пальто потеплее и, по крайней мере, еще три джемпера. Хотя здесь красиво. Уединенный, великолепный вид. Он задается вопросом, не следовало ли ему попросить Мика предупредить Себа о его приезде или, может быть, хотя бы попытаться найти в себе мужество сделать это самому. Он не уверен, что будет делать, если Себа здесь не будет. Он может быть в отъезде, в отпуске, навещать семью в Германии, где угодно. Хотя из одной трубы идет дым. Кажется, в доме кто-то точно есть. Сердце будто подпрыгивает к горлу. Он либо потеряет сознание и умрет в снегу, либо его вырвет прямо на дорожку, ведущую к дому Себа. О Боже… Шарль слышит лай, доносящийся из дома. Когда над крыльцом загорается свет, он напрягается. Себ, смеясь, открывает дверь, пытаясь остановить собак, которые выбегают, чтобы наброситься на неожиданного гостя. Он хватает за ошейник большого коричневого щенка; он вырывается и бросается на Шарля, который роняет свою сумку и каким-то образом умудряется поймать щенка, прежде чем тот сбежит в лес. — Я и не знал, что ты завёл ещё одного, — восклицает Шарль, выпрямляясь с яростно извивающимся щенком в руках, который активно пытается лизнуть его. — Он сумасшедший! Себ недоуменно смотрит на него, нахмурив брови. — Да, он действительно немного сумасшедший, но… Шарль, что? — Он протягивает руки к щенку. — Что ты здесь делаешь? Шарль передает собаку так осторожно, как только может, и наклоняется, чтобы поднять свою сумку. — Ну, я… — Он замолкает, облизывая губы, потому что не знает, что сказать. А самое главное, не знает, как именно это сказать. «Мне приснилось, что я вернулся в 2010 год и встретил тебя там», — думает он. «Или у меня был нервный срыв, и я всё это придумал.» Или это произошло на самом деле. Мне нужно, чтобы ты сказал мне, как это сделать. Как жить дальше. Как жить теперь, когда я не такой, какой я думал я есть? Ты нужен мне. Выражение лица Себастьяна меняется, когда он наблюдает за Шарлем. Его глаза расширяются от внезапного понимания. — А-а, — говорит он и наклоняется, чтобы занести щенка в дом, слегка подталкивая ещё одного — Бруно, как вспоминает Шарль, — чтобы тот тоже вошел, и закрывает за ними дверь. — Это было сейчас, не так ли? — Тихо спрашивает он, обхватив себя обеими руками. — Время, из которого ты пришёл? Это было сейчас? Шарль не доверяет себе, чтобы что-то сказать. Вместо этого он кивает. Себ не обут; Шарль открывает рот, чтобы возразить, когда тот спускается с крыльца и шагает по снегу, его носки и джинсы мгновенно промокают. — Когда ты вернулся? — Спрашивает он, протягивая руку, чтобы положить её на плечо Шарля. На какую-то ужасную секунду он не может ничего сказать. Себастьян просто смотрит на него, терпеливо, понимающе, и Шарль чувствует, как внезапно стало тепло. Безопасно. Как будто он дома. — Несколько дней назад, — шепчет он. Уголок рта Себа приподнимается, как будто он пытается не показывать своих чувств, но у него это всегда получалось плохо. Глаза блестят от непролитых слёз. — Как дела? — Спрашивает он и смеётся над глупостью вопроса. Шарль пожимает плечами, пытаясь справиться с комом в горле. — Я не знаю, — хрипло выдавливает он из себя. Себ кивает и, сделав глубокий вдох, подходит ближе. — С тобой всё будет хорошо, — шепчет он, нежно укладывая ладонь на щёку Шарля. — Я понятия не имею, как, — говорит Шарль, моргает и понимает, что плачет. — Я покажу, — бормочет Себ и заключает его в объятия. Шарль снова роняет свою сумку, обнимает Себастьяна и сжимает его изо всех сил. Он понятия не имеет, как долго они так стоят. Он не хочет отпускать Себастьяна, никогда больше. Себ двигается первым, слегка отстраняясь с тихим смешком. — Я не чувствую своих ног, — улыбается он, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Думаю, нам, наверное, нужно зайти внутрь. — Хорошо, — выдыхает Шарль. Себ поднимает его сумку, переплетает пальцы свободной руки с пальцами Шарля и ведет его в дом. — Давай зайдем в тепло, — говорит он, и его голос дрожит не только от холода. — Ты выглядишь замерзшим. Кстати, — добавляет он, закрывая дверь и снова приближаясь, его широко раскрытые глаза сияют и искрятся внезапным озорством, — знаешь, на кого ты похож? Шарль качает головой, внезапно и необъяснимо занервничав. — Ты похож на пирата, — говорит Себастьян, и на его лице появляется самая красивая улыбка, которую Шарль когда-либо видел.