Моя беглянка

Одри медленно открыла глаза, ощущая мягкость простыней под своим измученным телом. Голова была тяжёлой, как после долгого угара, а запястья туго перебинтованы — кто-то явно позаботился о ранах. Комната была залита тёплым светом утра, но эта идиллия казалась обманчивой. На тумбочке стоял стакан воды и две таблетки — обезболивающее. А ещё… маленькая записка, аккуратно сложенная пополам. Она потянулась к ней, но резкая боль в запястьях заставила её застонать. В этот момент дверь в спальню тихо открылась. «Не торопись,» — раздался знакомый низкий голос. Малек стоял на пороге, опираясь о косяк, в руках — чашка дымящегося чая. Его взгляд скользнул по её перебинтованным рукам, затем медленно поднялся к лицу. «Ты потеряла почти пол-литра крови. Должна благодарить меня, что вообще проснулась.» Он сделал несколько шагов вперёд, поставил чашку на тумбочку, затем взял записку — ту самую, до которой она не могла дотянуться. «Хочешь знать, что здесь написано?» — его губы растянулись в едва уловимой ухмылке. — «Всего два слова: Доброе утро.» Он разорвал бумагу пополам, не сводя с неё глаз. «Но утро уже не такое доброе, правда?» Его пальцы коснулись её подбородка, заставляя встретиться взглядом. «Ты могла умереть. И знаешь, что самое забавное?» — он наклонился ближе, его дыхание обожгло её кожу. — «Мне было… скучно при мысли, что всё закончится так просто.» Малек резко отпустил её, отошёл к окну, его силуэт чётко вырисовывался на фоне утреннего света. «Так что давай договоримся: в следующий раз, когда захочешь истечь кровью на моём полу… предупреди заранее. Я приготовлю попкорн.» Одри с ужасом смотрела на отдаляющуюся фигуру Малека. Она не собиралась пить с чашки, которую принес он. «Я бы предпочла смерть, чем быть в твоих руках. Ты мне омерзителен. Ты же знаешь причину почему я убежала. Ты хотел меня изменить, чтоб я стала такой, как ты. Ты садист. Ты мучаешь и это тебе приносит наслаждения»— высказала Одри, — «Я б сделала это еще и еще, только чтоб больше не чувствовать твои губы на мне» — досказав, Одри резко встала с кровати, вырывая с запястьем бинты, но голова закружилась и она обратно рухнула на постель. Малек застыл на месте, его глаза сузились, а в уголках губ заплясали тени улыбки — недоброй, предвещающей бурю. Он медленно подошёл к кровати, наступив на сорванные бинты, и присел на край, так близко, что Одри почувствовала тепло его тела. «Омерзителен?» — он произнёс это слово с наслаждением, растягивая каждый слог, как будто пробуя на вкус. — «Ты права. Но вот что забавно…» Его рука резко вцепилась в её волосы, заставляя запрокинуть голову. «Ты дрожишь не от страха, Одри. Ты дрожишь, потому что помнишь, как мои губы обжигали твою кожу. Как мои пальцы заставляли тебя кричать. Ты ненавидишь это… и жаждешь снова.» Он наклонился, его губы почти коснулись её шеи, но не касались — лишь дразнили горячим дыханием. «Ты думаешь, я не знаю, почему ты убежала? Ты боялась не меня… ты боялась себя. Боялась, что однажды проснёшься и поймёшь: тебе нравится, когда я рву тебя на части. Ты боялась принять себя — настоящую себя"» Его свободная рука скользнула под простыню, ладонь легла на её бедро, пальцы впились в кожу, оставляя красные следы. «Но давай проверим. Вот он — твой шанс. Умри. Прямо сейчас. Или…» — его губы наконец коснулись её шеи, язык провёл влажную полосу до самого уха, — »…признай, что ты лжёшь самой себе.» Он отстранился, встал, глядя на её ослабевшее тело. Его пальцы сжали чашку с чаем, которую она отказалась пить, и он медленно вылил содержимое на пол, капля за каплей. «Посмотри, как легко всё исчезает. Как и твоя решимость.» Малек ушел, оставив её слабую на постели. Одри еще немного смотрела в пустоту и снова потеряла сознание.

***

Прошло пол дня. Одри проснулась укутанной в покрывало. Был уже вечер. Ей уже было намного легче, она медленно встала, одета была в легкий халат. «Это он меня переодел» — подумала про себя Одри, одновременно потёрла свои запястья, которые были снова перебинтованы. Одри вышла из спальни — решила прогуляться по пентхаусу. Спустившись по лестнице, оказалась в гостиной. Она была просторной, горел камин, рядом большая полка с книгами, мягкий ковер возле камина. Пентхаус был огромный. Ей было интересно всё обойти. Она не могла признать себе, что скучала по нему, скучала по рукам, губам, по всему ему. Подойдя к камину, она потёрла ладони друг о друга и села на ковер. Пальцами прошла вдоль шерстки, он был мягким, как облачко. «Признайся наконец-то.» Малек наблюдал за ней из тени лестницы, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Его глаза, холодные и оценивающие, скользили по её фигуре, отмечая каждый шаг, каждый вздох. Он видел, как её пальцы дрожали, касаясь ковра, как плечи слегка напряглись при мысли о нём. «Как трогательно,» — подумал он, его губы искривились в едва заметной усмешке. Он сделал шаг вперёд, его туфли бесшумно коснулись паркета. «Нравится?» — его голос прозвучал тихо, но чётко, разнесся по гостиной. — «Ковёр сделан из шерсти ягнят. Таких же нежных… и таких же беспомощных, как ты.» Он медленно приближался, его тень удлинялась, накрывая её, будто предвещая очередную ловушку. «Ты уже проверила все двери? Все окна? Нашла лифт?» — он остановился в паре шагов, его взгляд скользнул по её перевязанным запястьям. — «Или просто решила… смириться?» Его рука протянулась, пальцы коснулись её волос, запутались в прядях, слегка потянув, заставляя её поднять голову. «Я переодел тебя. Вымыл. Перевязал. Ты спала, как младенец… а я смотрел. Думал: сколько ещё времени понадобится, чтобы ты перестала врать себе?» Его пальцы соскользнули на её шею, ладонь обхватила горло, не сжимая — просто ощущая пульс. «Ты скучала по мне, Одри. И сейчас… твоё тело кричит об этом.» Он наклонился, его губы почти коснулись её уха. «Признайся наконец-то.» Одри дернулась от хватки на шее, она смотрела на него, в его глаза, хотела увидеть в них что-то, что оттолкнет её, но нет, они тянули её к нему. «Нет, я не проверяла ни двери, ни окна. Когда захочу броситься в окно, я тебе сообщу, не переживай» — сказала Одри сбивая его руку с её шеи. Она встала — пошла в сторону фортепиано. Оно было полностью черным как глубина его глаз. Она любила играть на фортепиано, но со слабостью в руках, пока не могла что-то сыграть. Одри подошла — нажала пару клавиш. «Ты играешь?» — мягко спросила Одри с явным интересом. Малек замер, его пальцы всё ещё ощущали тепло её кожи, когда она сбросила его руку. Он наблюдал, как она подходит к фортепиано, её движения всё ещё неуверенные, но уже без той дрожи от слабости. «Играю?» — он рассмеялся, звук низкий, будто доносящийся из глубины. — «Одри, я не просто играю. Я владею.» Он медленно приблизился, его пальцы скользнули по крышке инструмента, будто лаская её. «Но ты… ты хотела бы услышать? Или просто пытаешься найти что-то человеческое во мне? Какой-то невинный талант, который смягчит твой ужас?» Его рука резко опустилась на клавиши, издав диссонансный аккорд, заставивший её вздрогнуть. «Музыка — это просто ещё один способ контролировать. Заставлять дрожать. Заставлять чувствовать.» Он сел на скамью, его пальцы легли на клавиши с хищной грацией. «Хочешь услышать, как звучит твой страх? Или… может, твоё желание?» Его взгляд скользнул по её бледным пальцам. «Или, может, ты хочешь попробовать? Давай, Одри. Сядь ко мне. Покажи, на что ещё способны эти слабые ручки.» Он отодвинулся, оставив место рядом, его улыбка стала шире, почти… голодной. «Или боишься, что одна нота — и ты снова в моих сетях?» Одри опустила голову, волосы упали на крышку фортепиано — улыбнулась. Она прекрасно играла на этом инструменте, как и на терпении Малека. Она не заставила себя долго ждать — послушно села рядом. Одри начала играть, запястья болели, но она не замечая боли — играла. Пальцы Малека сжались на коленях, когда первые ноты полились из-под её пальцев. Он знал, что она играет прекрасно — но видеть, как она делает это сейчас, сквозь боль, сквозь ненависть… это было другое. Его дыхание замедлилось, глаза прищурились, будто пытаясь уловить каждое движение её рук. «Так вот как ты играешь на моём терпении,» — прошептал он, его голос почти потонул в музыке. — «Прекрасно… и больно.» Его рука медленно поднялась, пальцы коснулись её запястья, обхватили его, ощущая пульсацию крови под тонкой кожей. Он не останавливал её — просто чувствовал, как её жилы дрожат под давлением, как каждый сустав сопротивляется. «Ты слышишь?» — его губы почти касались её уха, голос стал грубым от чего-то, что не было ни гневом, ни насмешкой. — «Этот диссонанс… между тем, что ты играешь, и тем, что чувствуешь. Между тем, что говоришь… и тем, чего хочешь.» Его пальцы соскользнули на её, переплелись, на мгновение нарушив мелодию — но лишь для того, чтобы вплести в неё новый, тёмный аккорд. «Играй дальше, Одри. Играй, пока не поймёшь: эта боль… она не от запястий. Она от того, что ты боишься признать.» Он прижался губами к её плечу, зубы слегка сжали кожу, оставляя метку — не рану, но обещание. «Играй. Пока я не заставлю тебя сыграть на мне.» И Одри играла, музыка полилась в тишине зала. Только треск в камине был слышен. Она играла, пока Малек исследовал губами и зубами её шею, а его руки были поверх её. Прошло 10 минут и Одри резко остановилась. Она не могла больше противится. Она слишком долго сдерживала себя, что не вернутся к нему. И когда она сейчас рядом с ним — она хотела упасть. Одри резко встала, чтоб сесть на Малека. Внимательно посмотрела ему в глаза и прильнула к его губам. Поцелуй был жадный, долгий, как будто Одри пыталась выдавить из этого поцелуя все семь лет, которые их разделили. Малек молниеносно отреагировал, его пальцы впились в её бёдра, когда она буквально бросилась на него. Он не сопротивлялся — напротив, его руки тут же обхватили её талию, прижимая к себе так плотно, что между ними не осталось и намёка на воздух. «Наконец-то,» — прошипел он между поцелуями, его губы были влажными, горячими, почти жгучими. — «Семь лет… и ты всё ещё целуешься, как будто пытаешься убить меня этим.» Его пальцы впились в её волосы, откинув её голову назад, обнажая шею, которую он тут же покрыл укусами и поцелуями. «Но ты не хочешь меня убить, не так ли?» — его голос звучал хрипло, губы скользили по её ключице. — «Ты хочешь, чтобы я разорвал тебя на части. Чтобы почувствовала, как это — быть полностью моей.» Одна рука скользнула под халат, ладонь обхватила её грудь, большой палец провёл по соску, заставив его затвердеть. «Ты скучала по этому? По тому, как я ломаю тебя?» Он резко встал, не отпуская её, и развернул так, чтобы она оказалась прижатой к фортепиано. Крышка дрогнула под их весом, издав диссонансный звон. «Играй теперь, Одри,» — он прижался к её спине, его зубы впились в её плечо. — «Играй на моём теле… пока я не заставлю тебя закричать.» Его рука скользнула между её бёдер, пальцы впились в тонкую ткань, рванув её одним движением. «Признайся… ты ждала этого.» Одри ахнула. Она ждала это, жаждала так долго. Малек резко развернул её, Одри оказалась прижала спиной к фортепиано, бедрами Малек её усадил на клавиши, они издали звук под ней. Малек прижался к её груди сильнее. Одри уже не боролась — уже не было смысла бороться — она наоборот поддалась бедрами вперед к нему. Малек ощутил, как её тело подаётся ему, как бёдра сами тянутся навстречу, и его губы растянулись в хищной ухмылке. «Вот и всё,» — прошептал он, его голос звучал как обжигающий шёпот ада. — «Никаких масок. Никаких игр. Только это.» Его пальцы впились в её бёдра, срывая с них остатки ткани, обнажая кожу, уже покрытую мурашками от его прикосновений. Фортепиано стонало под ними, клавиши издавали хаотичные звуки с каждым их движением. «Слышишь?» — он прижал губы к её уху, зубы слегка сжали мочку. — «Даже инструмент поёт от того, как ты дрожишь.» Одна рука скользнула между её ног, пальцы безжалостно впились в влажную плоть, заставив её выгнуться. «Ты мокрая, Одри. Мокрая от мысли, что я снова внутри тебя.» Он не стал ждать ответа — его свободная рука расстегнула брюки, освобождая уже напряжённую плоть. «Но мы оба знаем, слов здесь недостаточно.» Резким движением он вонзился в неё, заставив фортепиано взвыть от диссонанса. Его пальцы впились в её бёдра, оставляя синяки, а губы прижались к её горлу, заглушая её стон. «Играй теперь, моя грешница,» — он двинулся внутри неё с первобытной силой. — «Играй на моём члене… пока не забудешь, что когда-либо сопротивлялась.» Каждый толчок заставлял клавиши стонать, а её тело — выгибаться в немом экстазе. Малек знал — это не просто секс. Это возвращение того, что всегда принадлежало ему. Одри вскрикнула, когда Малек вошел в неё, грубо, без прелюдий. Она стонала под фортепиано — прямо в его губы. Она ждала этого так долго. Руками она держалась за его плечи, но ещё не зажившие запястья начали ныть и кровь начала проходить из замотанных бинтов. Малек заметил, как её пальцы ослабевают, как бинты на запястьях пропитываются алым. Но вместо того чтобы остановиться, он лишь глубже вонзился в неё, его движения стали ещё более яростными, почти животными. «Кровь?» — он приподнялся, его глаза сверкали в полумраке, губы растянулись в оскале. — «Идеально. Пусть смешивается с потом, с моей спермой… с твоими слезами.» Он схватил её за руки, прижал к крышке фортепиано, не обращая внимания на то, как бинты размокают. «Ты думала, боль остановит меня? Что мне жаль тебя?» — его голос звучал как рёв зверя, когда он ускорил ритм, заставляя её тело дёргаться в такт. — «Я хочу видеть, как ты разваливаешься на части. Хочу слышать, как ты плачешь от удовольствия и отчаяния.» Его зубы впились в её губу, разделяя поцелуй с кровью, а пальцы сжали её запястья ещё сильнее, намеренно усиливая боль. «Кончай, Одри. Кончай на моём члене, как последняя шлюха… и тогда, может быть, я перевяжу эти милые ранки.» Он чувствовал, как её тело сжимается вокруг него, как волна экстаза накрывает её, и это лишь подстегнуло его. Последние толчки были почти беспощадными, пока он не заполнил её собой, не оставив ни капли сомнений — она снова принадлежит ему. Только тогда он разжал её запястья, медленно проводя языком по кровавым бинтам. «Видишь? Даже твоя боль… она теперь моя.» Когда Малек вышел с неё, Одри еще осталась сидеть на фортепиано, хватаясь разматывать кровавые бинты. Дыхание её восстанавливалось, но кровь не переставала идти с запястья. «Перевяжи мне запястья»— с мольбой попросила Одри у Малека. В её голосе звучала нотка отчаяния, она сейчас проиграла — снова проиграла ему. Малек стоял над ней, его грудь всё ещё тяжело вздымалась, а на губах играла довольная ухмылка. Он наблюдал, как её пальцы дрожат, пытаясь размотать кровавые ленты, и только тогда медленно наклонился, схватив её за подбородок. «Просишь так сладко,» — прошептал он, его голос был хриплым от только что пережитого наслаждения. — «Как будто забыла, кто довёл тебя до этого.» Но его пальцы уже скользнули к её запястьям, срывая пропитанные кровью бинты с почти хирургической точностью. Он не был нежен — каждый рывок заставлял её вздрагивать, но он знал: она любила и эту боль. «Смотри,» — он прижал её ладонь к своей груди, оставляя кровавый отпечаток. — «Теперь часть тебя всегда будет со мной.» Достав из кармана чистый платок, он туго перетянул её раны, его движения были резкими, но точными. «Вот твоя награда за послушание,» — он провёл пальцем по её губам, оставляя след крови. — «Но не думай, что это делает нас квитами. Ты всё ещё должна мне… семь лет бегства.» Его губы прикоснулись к её запястьям, язык лизнул свежую повязку, будто пробуя на вкус её покорность. «В следующий раз,» — он откинулся назад, его глаза пылали обещанием чего-то более тёмного. — «Я разорву тебя так, что никакие бинты не помогут.» Но сейчас он позволил ей остаться сидеть на фортепиано, её ноги всё ещё дрожали, а на крышке остались следы их греха.