Осколки Небес и Обретенная Вечность

После первого поцелуя их мир изменился. Каждая минута, проведённая вместе, была пропитана новым смыслом, новыми ощущениями. Их привязанность превратилась в нечто большее – в любовь, глубокую, всепоглощающую и, по меркам их бывшего мира, абсолютно запретную. Но им было на это плевать. Они уже были падшими. Что ещё они могли потерять? Они проводили дни и ночи, исследуя друг друга, свои чувства, свои тела. Прикосновения стали более частыми, более откровенными. Хосок любил целовать Юнги в волосы, в висок, в шею, в каждую родинку на его лице. Юнги отвечал взаимностью, его пальцы часто находили свой путь к мягким золотым волосам Хосока, к его сильным плечам, к его нежной коже. Однажды, когда они сидели на полу часовни, Хосок положил голову на колени Юнги, а Юнги, нежно гладя его по волосам, рассказывал о мелодиях, которые он мечтал написать. Хосок слушал, завороженный его голосом, его прикосновениями. Он поднял голову и посмотрел на Юнги. — Юнги-хён, — сказал он, его голос был серьёзным. — Я люблю тебя. Юнги замер. Это было сказано впервые. Слово, которое он считал утерянным, которое было запрещено для таких, как они. Он наклонился и нежно поцеловал Хосока в лоб. — Я тоже тебя люблю, Хосок, — ответил он, и в его голосе было столько искренности, столько тепла, что Хосок почувствовал, как по его сердцу разливается сладкая волна. Их любовь была не просто эмоцией. Это было решение. Решение игнорировать вечные сумерки вокруг, игнорировать свою падшую сущность, игнорировать все законы, что когда-либо существовали. Они были свободны от этих оков, и их свобода заключалась в их чувствах друг к другу. Их поцелуи становились всё более требовательными, всё более глубокими. Они могли часами целоваться, исследуя каждый изгиб губ, каждый уголок рта. Хосок любил впиваться в губы Юнги, нежно посасывая их, а потом проходиться языком по внутренней стороне его щеки, заставляя Юнги дрожать от наслаждения. Юнги, в свою очередь, любил прикусывать нижнюю губу Хосока, вырывая из него тихие стоны, и потом нежно слизывать влагу, оставшуюся после. Их руки никогда не оставались без дела. Они скользили по спинам, по бёдрам, по груди, исследуя каждый сантиметр кожи друг друга через одежду. Юнги находил утешение в прикосновениях к мягкой коже Хосока, а Хосок восхищался силой и теплотой прикосновений Юнги. Когда они ложились спать, они всегда обнимались, переплетая конечности, прижимаясь друг к другу так близко, что между ними не оставалось и дюйма пространства. Хосок любил класть голову на грудь Юнги, слушая его сердцебиение, а Юнги обнимал его, вдыхая запах его волос и чувствуя его тепло. — Ты мой, — прошептал однажды Юнги, крепко обнимая Хосока. — И ты мой, — ответил Хосок, прижимаясь ещё крепче. — Навсегда. И в этом шёпоте, в этих объятиях, в этой непоколебимой уверенности они нашли своё собственное небо. Небо, созданное не из заповедей, а из чистой, безусловной любви.

***

Разрушенная часовня, которая когда-то была лишь убежищем для Юнги, теперь стала их домом. Хосок, с его неиссякаемой энергией и изобретательностью, начал преображать её. Он находил удивительные вещи в окрестных руинах: куски цветного стекла, которые они вставляли в оконные проёмы, создавая причудливые узоры из света; обломки древней мебели, которую они чинили и превращали в подобие стульев и столов; даже старые, выцветшие ковры, которые они вытряхивали и расстилали на полу, чтобы было теплее. Юнги сначала скептически наблюдал за его усердием, но вскоре обнаружил, что ему это нравится. Ему нравилось видеть, как Хосок светится от радости, находя какой-нибудь «клад». Ему нравилось, как часовня постепенно наполнялась не только их присутствием, но и их совместным трудом, их общими воспоминаниями. Они создали свою маленькую вселенную внутри этих серых стен. У них был свой уголок для музыки, где Юнги играл, а Хосок танцевал или просто слушал, прижавшись к нему. У них был свой уголок для еды, где они делили ягоды и коренья, которые Хосок находил, и иногда даже жарили что-то на небольшом костре, который разводили в безопасном месте. Вечера стали особенно уютными. Они часто сидели, прижавшись друг к другу, завернувшись в старые, но тёплые покрывала. Хосок читал Юнги отрывки из найденных им старых книг, которые Юнги давно перестал читать, а Хосок, напротив, находил в них особую прелесть. Его голос, мягкий и мелодичный, заполнял часовню, а Юнги слушал, положив голову Хосоку на плечо, чувствуя, как его сердце наполняется спокойствием. Иногда они просто смотрели в потолок, где в трещинах стен играли тени от луны, пробивающейся сквозь облака. — Когда-то здесь были фрески, — прошептал Юнги. — Изображения чего-то святого. — Теперь здесь наша история, — ответил Хосок, нежно поглаживая Юнги по руке. — И она намного прекраснее, потому что она настоящая. Юнги повернул голову и поцеловал его в висок. Это было их маленькое святилище, созданное не Божественным промыслом, а силой их собственной любви. Их дни были наполнены тихими радостями. Игры в карты, прогулки по окрестностям, где Хосок находил что-то новое и интересное, а Юнги просто наслаждался его присутствием. Они говорили обо всём и ни о чём, их разговоры перетекали от философских размышлений о природе их изгнания до дурацких шуток, которые вызывали у них обоих искренний смех. Они научились понимать друг друга без слов. Одно движение брови Юнги, лёгкое изменение выражения лица Хосока — и они знали, о чём думает другой, что чувствует. Их связь была глубже любого языка, глубже любой заповеди. Их уют был не в роскоши или безопасности, а в их присутствии друг для друга. В тепле их объятий, в шёпоте их имен в тишине ночи, в каждом нежном взгляде, который они дарили друг другу. Это был дом, который они построили своими сердцами, и он был самым крепким в этом разрушенном мире.