Нить удара

После дебютной вечеринки, у Чонгука в комнате магическим образом оказались новенький белоснежный стол и стул, которые он собирался сам молча приобрести. Но один упрямый литератор крайне самостоятельно устраивал удобства собственных жильцов, вернее одного конкретного. Чонгук в короткие сроки перевез вещи из клоповника, который гордо именовался общежитием, поэтому просторная комната вскоре заполнилась чертежами, тубусами и папками, карандашами и иными художественными материалами, в которых он предпочитал работать без цвета.   Карие глаза внимательные и чуткие к каждому дуновению ветерка, впитывали черно-белые образы Чонгука, словно отпечатывали на сетчатки пленочные снимки. На них парень смеялся, рисовал, готовил, замешивал красивыми руками коктейли на суд литературного сомелье, отжимался, поддерживая форму, играл в приставку, по праздникам пленительно танцевал и редко, но метко подыгрывал Тэхену в его словоблудие, и делал это так изумительно, оставляя после себя незнакомый, неугаданный шлейф, от которого мышца в груди сжималась не в болезненном спазме, а в сладостной истоме. Так медленно Тэхен стал оседать мыслями в человеке: в том, как он брови поднимал в удивлении, в том, как пенку слизывал с капучино и как языком поддевал кольцо в губе, в том, как стихи вспоминал и как курил на балконе, легко оттряхивая пепел — который будто не на асфальт падал, а на душу Тэхена оседал нежными лепестками роз.  Тонсэн Юнги много о набросках и искусстве. О вечно разбросанных начатых скетчбуках с эскизами для татуировок и просто любовно выписанными предметами и даже обнаженными телами. О таланте Чонгука можно было писать оды и петь дифирамбы, тогда как везения ему недодали. Он вечно работал: где-то барменом, в студии Юнги татуировщиком, где-то на складах и упрямо мечтал развиться в своей профессии, стать архитектором, наработать себе имя до того, как закончит вуз. Успеваемость падала, Чонгук не высыпался, но никогда не терял своего обаяния и спокойной по-настоящему мужской харизмы даже в самые сложные времена. И только и делал, что Тэхена восхищал, умело поддерживая любой разговор, который бы Ким не затеял. Они вместе завтракали сентябрьским днем — стукнуло, наверное, месяца четыре после их знакомства, у Тэхена с цифрами как-то вопреки всему не заладилось, и вопрос про два плюс два он расценивал, как философский. Так совпало, что обоим к парам позже, заключительный семестр их второго курса только начинался. Чонгук после ночных смен отсыпался обычно до талого, а в этот раз сидел в белой футболке и шортах, задумчиво попивая сладкий кофе. Тэхен, приготовивший зеленый чай, присел напротив и не отказал себе в удовольствие сказать: — Ты родился сегодня. Тэхен лично не интересовался, тайком не искал — Юнги сам сказал, попросив помочь придумать подарок уважаемому тонсэну. Чонгук лишь хмыкнул в чашку, кажется, не удивленный. Он тоже ко многому приноровился, деля квартиру с Тэхеном, потому заверил в верности даты кивком головы.  — Сколько тебе кстати?  Чонгук не упустил возможности ответить в манере Кима: — Я молод, молод знал ли ты разгульной юности мечты?  Смех затопил кухню в своей чистоте, а внутри у Тэхена отпирались сундуки для парня, что любил покурить и женщин. Мцыри грели его душу с малолетства, но Чонгук об этом, конечно, не знал.  — Или не знал, или забыл... Двадцать два? — спросил Ким, продолжая смаковать тонкий шлейф собственного чая.  — Мгм. Мы ровесники?  Тэхен привык к тому, что опаздывает на два года. К чему винить его, что он в компании не вписывается, если даже во временные рамки не получилось. В груди удары запаздывали, откидывая его во всем назад.  — Мне двадцать четыре. — Как так получилось? — заинтересовался Чонгук, приосанившись. — Тебя преподаватели так полюбили, что на второй год оставляли? — Тэхен снова улыбнулся, не смог сдержаться. В присутствии мягкого прищура черных глаз он становился пластилиновым. Его судьба так возненавидела, коварный Дионис, что постоянно била по ногам.  — Читать стал поздно, — ехидно сощурился он, не собираясь даже намека на правду давать. На откровения его не тянуло, а вот Чонгук настроился здорово.  — Моя семья не очень богатая, — «как у тебя» он проглотил или просто не задумался тогда об этом, — дни рождения с братом у нас были не так часто.  — У тебя есть брат?  — Ага, — Чонгук, стал намазывать масло на хлеб, собираясь соорудить бутерброд, — живет сейчас в Америке со своей семьей… А у тебя есть кто-то еще?  Вопрос стал неожиданной пулей, прострелившей до спазма, так что Тэхен не смог проконтролировать от кислого привкуса сморщивщееся лицо.  Никого. Кроме Юнги.  Хватило на слабое отрицание, от которого аж шея хрустнула. — Никого.  И впрямь. Никого у него. Чонгук прочистил горло от неловкости своего же вопроса и протянул бутерброд опешившему Тэхену, а потом стал делать его для себя с неизменной невозмутимостью.  — У меня есть для тебя подарок, — сказал старший, заставив Чонгука замереть. — Ты сегодня вернешься или у тебя планы? — Мой литературный сомелье для меня что-то готовит — планы можно отменять, — Чон подмигнул ему.  — Ничего особого, — ушел в отрицание Тэхен, все еще не признавая прозвище, как имеющее к себе отношение. — Если ты придумал, как отметить, лучше ничего не меняй.   — Я планировал напиться на этом самом месте, — пожал плечами Чонгук, — и слушать, как ты цитируешь очередного талантливого мертвого мужика.  Ким снова щедро рассмеялся. А Чонгук подумал, что как здорово начинать новый год своей жизни вот так — с улыбки Тэхена. — Ладно, пожалуй, это можно организовать, — с усмешкой заметил Тэхен. — На самом деле я могу подарить его сейчас. — Но? — Но делать этого не буду. — Почему? — Чонгук стрельнул взглядом, не расстраиваясь.  — В жизни должна быть интрига, — философски протянул Тэхен, с непривычным аппетитом съедая бутерброд. Он еще не осознавал на тот момент, что готов из этих рук принять яд.  Запланированный вечер становится для новых страданий Тэхена вратами, стартовой линией его одержимости одним человеком.  В квартире пахло праздником: цветами и шоколадом диска праздничного торта, потому что Югем и Мирэ откликнулись на призыв о вечеринке, а еще очень умело украсили гостиную: в свете под шарами, с цветами в вазах ковер был в сотни раз прекраснее. Тэхен не мог налюбоваться. Они же пригласили всех дорогих или просто приятных Чонгуку людей. Так, в почти квартире Тэхена оказалось много разных незнакомцев. Конечно, давно было понятно, что Чон общительный и притягательный, но чтоб так. Ким слегка опешил, когда его по кругу стали представлять, как хозяина и организатора вечеринки. Еще бы чуть-чуть и он бы сбежал, нисколько не жалея.  Сам именинник после учебы работал у Юнги в студии, не признавая день, как особенный. Но обещания Тэхена теплым томлением разливались внутри, задав еще на завтраке всему дню тон приятного ожидания. Юнги интриги не признавал, сюрпризы презирал, поэтому подарок Чонгуку протянул вместе с коротким пожеланием здоровья стоило тому на работу прийти. Идеи Тэхена всегда отличались простотой и стилем. Но Юнги владел бизнесом, процветание которого позволяло ему ни в чем себе не отказывать, поэтому он подарил тонсэну графический планшет в дорогом кожаном облачении с вышивкой «Лесис ис море» для услады души художника, который очень быстро стал отнекиваться от дорогого подарка. Хен тогда слукавил, сказав, что это вложение в его же бизнес, ведь эскизы юному ученику клепать станет проще. Чонгук очень был впечатлен и стеснен. В том числе в деньгах, чтобы долго отказываться от чужой щедрости. С хеном Чонгук и приехал на квартиру, где был встречен хлопушками и громкими до его счастливой улыбки поздравлениями.  Тот вечер бальзамом тек по внутренностям Тэхена, хотя и веселье его не касалось, но он видел его, притрагивался к нему взором, обонянием, ушами. Слушал забавные истории от незнакомцев, играл, не умея, иногда даже удачно шутил и в целом был скромным обаятельным милашкой под присмотром Юнги, который всегда помогал увернуться от стрелой прилетевшего неловкого вопроса. Круги на ворсе ковра затапливали потихоньку Тэхена своей меланхолией, от чьих-то духов веяло шафраном, лиственно-древесным, сплетающимся с запахом нежно-розовых роз с шипами и запахом чистого порошка, осевшего на чьей-то одежде. В приступе нестерпимости собственной харизмы Чонгук кружил бесподобную Мирэ в завораживающем танце: его ладони на открытой талии, которую пересекали только нити шелковой её юбки. Черный топ на тонких бретельках не скрывал очарования человеческого тела: бронзовый оттенок ключиц, золотого блеска цепочки на шее. И мерцание её зеленых глаз — счастливого билета генетической лотереи — лишь усиливалось из-за смеха виновника торжества. Их подобие ча-ча очень веселило гостей, балдевших от качественного звука стерео системы почти квартиры Тэхена, который очень скоро стал уставать от большого количества людей. Басы музыки гудели в тон обеспокоенного сердца, которому страшно захотелось прилечь.  — Я отойду, — Тэхен шепнул на ухо горячим воздухом сидевшему рядом Юнги и попытался незаметно проскользнуть на кухню, только ничего не получилось. В месте, где он обычно прятался в тишине, сегодня тоже ютились люди — незнакомцы, с интересом смотревшие не только на Чона, но и на владельца шикарной квартиры.  Ким, щелкнув замком, заглянул в свою комнату, решив забрать подарок для соседа. Маленькая прямоугольная коробка серого цвета полностью соответствовала минимализму, нашедшему в подростковые годы место в ряду симпатий. Хотелось тайным домовым проникнуть в комнату Чона, оставить где-нибудь на столе среди чертежей и карандашной пыли небольшой знак внимания, а потом улечься спать под звук личного плейлиста, а лучше пару часов почитать. Щелкнул, включилась подсветка в шкафу, золотым сиянием пролившись в помещении. Тэхен аккуратно поставил коробку на стол, не беспокоясь, что Чон может её и не заметить. За почти полгода обживания спальня преобразилась, впитав отпечатки нового хозяина в виде ароматического диффузора, что обдавал пространство шлейфом шелковой, как юбка Мирэ, ванили, а еще загадочным личным ароматом Чонгука; в виде стойки, на которой в своеобразном порядке покоились убийственно красивые майки и иная одежда; чертежи, стопкой построившиеся у стола и рядом; томики, скромно забившиеся у свободного отдела книжного шкафа. Тэхен изучил без занудства взглядом знакомых авторов, оставив после терпкое послевкусие, передвинулся к своей половине, ухватился карим хватом за первое, что попалось, и вытянул ненадолго том.  — Пергаменты не утоляют жажды, — призвал на беду своего черта, что тихом голосом ворвался в тишину мысли. — Ключ мудрости не на страницах книг. Кто к тайнам жизни рвется мыслью каждой, в своей душе находит их родник. Тэхен медленно отложил Фауста, поворачивая голову к Чонгуку, что стоял, прижавшись спиной к закрытой двери. Он часть той силы, что получает все — чего бы не желал. — Искал свой подарок, а он здесь, — сказал Чонгук, смотря на Тэхена, и нахально-красиво улыбнулся, шагнув вглубь комнаты. — Мирэ сказала, что вечеринка твоя идея? — ему любопытно, кому он обязан за настроение и приятное чувство почти семейного тепла.  — И да, и нет, — не торопился уходить Тэхен, продолжая блуждать взором по корешкам, почувствовав, как сосед обошел его и прикоснулся к серой коробке на столе, погладив её бок. — Захочешь сказать спасибо, скажи хену, — ему тяжело смотреть на Чонгука, в груди отчего-то странно печет от сосредоточенного выражения его лица. Тэхен вытянул нечто интересное, цитаты вдруг на подкорке не всплывают, он как-будто и не читал, а такое случается крайне редко. Значит, нашел, что нужно, и ему пора уходить.  — Не знал, что ты постесняешься вручить подарок мне в руки, —внезапно усмехнулся Чонгук, дразня. Тэхен опешил даже слегка. — Что такое стесняться? — хмыкнул он следом и пояснил: — Ты нарасхват сегодня, решил не отдирать тебя от веселья. — А Чон решил не комментировать.  — Я могу посмотреть? — он заинтригованно выгнул бровь, мельком глянув на Тэхена.  — Конечно, он же твой… Это даже льстит мне, — неожиданно подметил Ким.  — Что именно? — в непонимании остановился на полпути раскрытия коробки Чонгук. — Твоя вера в мою гениальность, что подталкивает думать, что я придумал нечто особое.  Чонгук греет его доброй, в полутьме спальни показалось даже нежной улыбкой. Привидится же глупому сердцу.  — Там нечто особое не из-за твоей гениальности, — он лукаво прищурился, — хотя это неоспоримо. Там нечто особое, потому что от тебя.  — Открывай уже, софист, — фыркнул Тэхен, внутренне сгорая из-за интонаций, которыми сосед прикасался к струнам души.  Драгоценно оглядывать, как Чонгук трепетно прикасался кончиками разрисованных чернилами пальцев к по-особому интерпретированным инициалам его художественного псевдонима, как грел в ладонях звенья витого серебра, перебирая его цепь в свете подсветки. Кажется, что Тэхен в тот момент безвозвратно упал в тонсэна Юнги, как по крутому склону, раз и навсегда. — Поможешь мне его надеть? — Чонгук бегло облизал пересохшие губы и обратился к Тэхену: телом, душой, а потом еще и грациозным шагом, преодолевая крохотное расстояние между ними до согласия.  Дышать его парфюмом — непризнанным победителем в коллекции ароматов Тэхена — как вдыхать саму свежесть. С ним что-то происходит, когда он смотрит в глубокие черные глаза. Тонкие пальцы Тэхена легко справились с застежкой. Чонгук не спешил разворачиваться спиной, вместо этого наклонился близко, подставляя сильную шею, и покорно ждал, когда его окольцует цепь. Пока Тэхен заводил руки за его шею и мягко тянул серебро следом, ощущая, как покрывается кожа напротив мурашками, Чонгук наблюдал как ресницы старшего рассекают воздух: плавно, будто в темпе сладкого вальса, как его карие глаза покрывались полосой теплого цвета подсветки, а потом смотрели на него. — Тебе идет, — уронил тихо Тэхен, смотря как металл прилег поверх черной майки двумя английскими буквами. На что Чонгук наклонился ближе — так, что старший уловил то, что не хотел признавать, когда именинник оказался у порога: запах крепкого алкоголя, кажется, бутылка, выпитая чуть ли не в одно лицо.  На жалкую секунду Тэхен, кажется, увидел, себя в черном отблеске глаз напротив. А потом мираж рассеялся. — Тэхен. Сердце испуганно сжалось вперед здравых мыслей, и Тэхен резко повернул голову в сторону вошедшего в спальню обеспокоенного Юнги.  — Все нормально? Чонгук разочарованно выдохнул, отступая на шаг, ощущая, как волшебный миг закончился, едва начавшись. — Спасибо, Тэхен. Мне очень нравится, — он трепетно погладил подвеску у яремной впадины.  — Все нормально, — кивнул Тэхен, пропуская слова соседа мимо ушей и крепче хватая выбранную книгу. — Хотел почитать перед сном, — сказал он, направляясь к другу.  — Уже довольно поздно, спать не хочешь? — Юнги приоткрыл дверь, пропуская Тэхена и бросая хмурый взгляд на недовольного и явно пьяного Чонгука, плетущегося следом. — Ты сам сонный, поэтому спрашиваешь? — бросил усмешку Тэхен уже в коридоре. — Можем пойти. Наверное, кто-то захочет переночевать в гостиной. Поспишь у меня.   — Где он там поспит? — громко спросил Чонгук, скрестив руки на груди и беззастенчиво влезая в разговор. Именинник сегодня не на птичьих правах. — Там яблоку негде упасть. Хен, ты можешь спать в моей комнате. Там большая кровать, тебе понравится.  — Ты переживаешь, щас расплачусь, — произнес Юнги с абсолютно каменным выражением лица. — Спасибо. Я побуду с Тэхеном, — уже готовый следовать за другом заверил старший.  — Тэхен? Ты не хочешь еще посидеть? — спросил Чонгук, останавливая его крепким касанием к запястью, клеймя пульс, который будто отзываясь, забился быстрее. — Время детское, а у меня день рождение так-то…  Тогда Тэхен, растерянно смотрящий на парня, узнал, что выпивший выше нормы Чон весьма капризный. Он виновато шепнул Юнги на ухо, что тот может идти и ложиться, а он скоро присоединиться. Хен спорить не стал и скрылся за дверью его комнаты весьма охотно, видимо, сильно устал за день. А Тэхен вынужденно сидел на диване, смотря как знакомые и незнакомые ему люди много пьют, пытаясь попутно и его уговорить хоть что-нибудь попробовать. Он бы обязательно с подозрением смотрел на каждый протягиваемый стакан сока, но Чонгук шутил, что спаивать хозяина квартиры может только он, и, предлагая ему всё подряд из соков и газировок, и даже чая, почти выпытывая, чего он хочет, сам наливал ему напитки. А чем больше Тэхен сидел в этой гостиной, тем сильнее ему хотелось одного — уйти: голова от шума начинала гудеть, такое всегда чревато для него последствиями.  Мирэ, кажется, сильно поверила в себя, потому что пила наравне с Чонгуком, что не могло закончиться хорошо. Всё, что имеет быстрый подъем, часто тащит за собой крутой и болезненный спуск. Мирэ горела так ярко, что Тэхен стал опасаться пламени, которое вопреки осторожности в конце вечера его все же щедро лизнуло. Когда именинник стал уходить в серьезный отрыв и флиртовал со всем, что движется, кажется, переставая ощущать градусы, Тэхен с тоской подумал, что, наверное, здорово тот сейчас чувствует себя: без стеснения, без обязательства, без головной боли. Киму-то и невдомек, что пьют часто не ради счастливых эмоций, а чтобы заглушить громкость раздираемого беспокойства и душевных метаний. Еще и из-за неразделенных чувств пьют. Мирэ ему позже объяснила и даже наглядно продемонстрировала: пытаясь избежать горьких слез, увидев, как Чонгук с очередной очень красивой девушкой целуется на кровати в собственной комнате, как плавится та от каждого касания горячих кистей и податливо раскрывается под напором рук своего внезапно-страстного любовника. Тэхен с горечью и злым сарказмом подумал, это вот на эту самую кровать младший Юнги приглашал, а сам продолжал наблюдать за оголяющейся спиной и перекатом мышц сильного здорового тела. Мирэ дверь открыла и убежала в ванную комнату, оставив досматривать кино для взрослых одного. В ту секунду Тэхен отыскал в себе одержимость одним человеком, потому что сердце закололо незнакомой болью. А ему, казалось, он её изучил вдоль и поперек. В сердечной боли, думал — амбассадор, но век дан для обучения не зря.  В ослепительно чистой ванной комнате Мирэ с некрасиво задранной юбкой и потекшей тушью склонилась над туалетом вся позеленевшая. Когда её тошнило, Тэхен заботливо придерживал черные волосы и успокаивающе гладил по тонкой, такой хрупкой спине.  — Я его так давно люблю, что больше не могу, — Мирэ, заикаясь, плакала, когда Тэхен принес ей стакан воды. Стекло в её нежных руках опасно тряслось, грозясь выпасть. — Я жалкая да? А, Тэхен? Почему от любви так больно? А Тэхен еще такую боль изучить не успел, с усмешкой понимая, что причина у них одна.  Блядство.  Парень сполз у стенки, притягивая к себе в объятия Мирэ, которая, притеревшись, приложила голову к его груди.  — Почему я не могла полюбить Югема, а? Или тебя? Кого-нибудь у кого есть совесть. Я разве хуже их всех? — Нет. — Почему тогда всё они, а не я? — Потому что он считает тебя лучше. — Я его люблю, Тэхен-а, — Мирэ снова заплакала, покрывая влагой его темную рубашку. — Почему так больно? Почему все так? — горячим полувыдохом.  Не сразу нашелся ответ. — Сердце горит и любит — оттого, что не любить, оно не может. Тэхен вдруг всё понял, пытаясь укрыть девушку от боли. Он прижал ее крепче к себе, не понимая, как впредь заглушить неровное биение разбитого сердце.