Нить удара

В беспокойные дни Тэхен старался никуда не выбираться. В груди противно потягивало, а общее состояние тянуло на тройку из пяти и на минус три, если по градусам. Спал он плохо, не потому что делил кровать с Юнги, который всегда спал бесшумно и бездвижно, как чертов ниндзя, а потому что мысли, как черви, прогрызали мозг. После наступления семи утра мучить себя больше не стал, встал и отправился в гостиную.  На диване посапывала бледная Мирэ. Когда ей стало плохо, Тэхен вежливо, но настойчиво попросил Югема свернуть тусовку. А тот пил мало или вовсе не пил, да кажется был трезвее его самого, потому что Кима отныне пьянила безответная любовь. Именно Югем сторожил Мирэ у дивана, пристроившись на теплом полу.  В гостиной несло перегаром и вонючей духотой. Тэхену пришлось стащить плед из верхней полки собственного шкафа, чтобы укрыть Югема и без зазрения совести открыть балкон, откуда хлынул поток ранней свежести и прохладного осеннего ветра. Он бесшумно освободил от мусора стойку телевизора и журнальный стол, с ужасом понял, что ковер надо хорошенько вычистить, да и по графику Чонгук должен был заняться этим вчера. На кухне ждало алкогольное сумасшествие — Тэхен не знал с чего начать, но под тихий мирный голос чтеца современной книжки про жестокое убийство руки сами приладились к процессу, поэтому к моменту, как проснулась Мирэ, разбудившая Югема, в прихожей примостилось три мусорных пакета, а вылизанная кухня сверкала под чарующие ароматы того, что готовил на плите хозяин.  — Тэхен, мне плохо.  — Я вижу, — произнес Ким, выдавая таблетку и стакан воды, — выпей, умойся и полежи еще. Я приготовил похмельный суп, поешь как немного оклемаешься.  Югем гладил Мирэ по спине в успокаивающем жесте и задавал вопросы тихо, чтобы не тревожить трещащую голову подруги — Тэхен видел из тени коридора, когда звал девушку на завтрак. Почти в то же время на кухню выполз посеревший Чонгук, явно не настроенный говорить и вести социально активную жизнь. Он, кажется, в приступе радости от того, что постарел, вылакал весь запас собственного бара. Хотя Чонгук и держался лучше, чем Мирэ, и не окрашивал содержимым желудка Тэхенову ванну, но ему тоже было заметно плохо.   — Я приготовил похмельный суп, — дело Тэхена предложить заботу каждой душе, даже той, что пьет прямо из графина воду в приступе дикого сушняка.  — Мирэ уснула. Она пока не в состоянии есть, — пояснил Югем, вступая на кухню. — Ого, восставший из мертвых ходок тоже здесь, — хохотнул парень, не в силах сдерживать ехидства, как самый настоящий друг. — Плохо тебе, алкашня? — подтрунивал Югем, пока Чонгук безучастно пытался напиться.  — Ты вроде не пил, но если хочешь суп? — неуверенно протянул Тэхен, уже жалея время, потраченное на готовку.  — Конечно, хочу, — радостно закивал Югем, присаживаясь за стол, — из твоих рук хоть яд, Тэхен-хен, — парень улыбнулся — светло, как дворовый мальчишка, после футбольного матча с друзьями. Тэхен невольно улыбнулся в ответ.   — С такими предложениями надо быть осторожнее, — поддержал словесную игру Ким, неспеша берясь за половник. — Отдаю себе отчет, что умру от руки гения, — хмыкнул с хитрым прищуром Югем, благодарно перенимая тарелку супа и тут же зачерпывая ложкой ароматного бульона, — тем более, я умру вкусно поевшим, — Тэхен не удержал тихого смешка, наблюдая за легкостью — почти детской непосредственностью.  — Я тоже буду, — охрипшим голосом проронил Чонгук. От воскового его лица веяло тленом и состоянием между еще не тянет проблеваться, но вот-вот и побежит.  — Ты уверен? — Тэхен с опаской и заботой уточнил, всё еще думаю, что идеи хуже человечество не встречало. Но Чон, серьезно настроенный, сел напротив друга, с аппетитом уплетавшего за обе щеки суп. От нездорового вида соседа у Тэхена еще сильнее тянуло сердце, с которым он пытался не вести бесед.  Когда Чонгук открыл глаза, прикрытые во избежание вертолетов, перед ним стояли тарелка, уместившая пол половника супа, стакан газированной воды и таблетка от головной боли.  — Очень вкусно, — Югем благодарно продолжал работать ложкой, пока Чонгук расковыривал суп и, кажется, задерживал дыхание, — ты сам не будешь?  — Я? Нет аппетита, — признался бы Тэхен, что сердце так обеспокоено, что есть он не может, и глядишь и полегчало бы грудному моторчику. — Ты уверен, что хочешь сейчас есть? — сомнение Кима стали почти твердой уверенностью, глядя на мучения Чонгука. — Он там на плите — не убежит. Чонгук только промычал, запихнув в себя вторую ложку супа.  — Тэхен? — Юнги на кухню вплыл одетый и явно приготовившийся уходить, не позавтракав. Друг оглядел компанию из двух серых лиц и Югема. — Мне нужно срочно отъехать, — начал он торопливо и знакомо виновато и, взяв паузу, настороженно поинтересовался, — ты вообще спал?   И не скажешь правды, и не соврешь. Юнги пахнет как гиперопека, прикрытая пеплом страха. Так было всегда: одно Тэхеново больное сердце способно мучать его здоровое.   — Мне слышался грохот пучины морской, — посмотрев на друга и вымерев слова, стал рассказывать Тэхен, — и в тихую область видений и снов врывалася пена ревущих валов… Ритм подобранного стихотворения такой же тяжелый, как самочувствие.  — Как бы Тэхен-хен красиво не пиздел, он полночи караулил Мирэ, —беззастенчиво выдал правду Югем, словив несколько недовольных взглядов, ошпаривших его как виноватого в том, что старший не доспал.  — Оно и заметно, твое лицо серее, чем у этого, — Юнги головой указал на Чонгука, на морально-волевых мучавшего кошачью порцию супа. — Просто поспи, когда детский сад разъедется. Тэхен, — увидев капризно скукожевшееся лицо надавил интонацией старший, — пожалуйста.  — Маме привет, — Тэхен вздернул подбородок, надавив смыслом. Карим взором он словно выжег полигон на лице Юнги, где сразу же приютилась тяжелая тень боли.  — Тэхен, — страшно виноватым шепотом. — Тебе пора. Юнги хлопнул дверью, так что стены содрогнулись, так что даже взор Тэхена застыл в одной точке, как муха в янтаре, сомкнулся на кольцевой собственных проблем.  — Посмотри, как там Мирэ, — он кивком головы указал Югему траекторию его дальнейшего пути, и стоило тому скрыться в закромах квартиры, как Тэхен мягко, но решительно отобрал у Чонгука тарелку супа.   — Иди и поспи. Поешь, когда действительно захочешь. Лучше проблеваться — полегчает.  — Ты же не пил никогда — откуда знаешь? — все еще хрипло парировал Чонгук, который чаще сглатывал, чтобы не выплюнуть внутренности прямо на стол.  — Мирэ вчера объяснила, — причем многое, но Чонгуку всего знать и необязательно. Чонгук зажмурился словно от укола боли в желудке, борясь с позывом; Тэхен без подтекста погладил его между лопаток в надежде забрать часть неприятных ощущений. Он думает, что хотел бы стать волшебной таблеткой для него.  — Тебе нужно прилечь, — призывая подняться, Тэхен ухватил его за плечо.  — Мы поговорим потом? — неизвестно, что хочет младший ему сказать, но Ким отстраненно кивнул, мысленно уже оставаясь в одиночестве — в котле из неприятных ощущений от сделанных дел, от произнесенных слов. Парня, безропотно следующего рядом, Тэхен довел до кровати. Чонгук из-под полуопущенных ресниц наблюдал за тем, как старший ходил по комнате, как его длинные пальцы хватали ткань темных штор и укрывали от взора солнечных лучей его полуживую тушку, как он настраивал кондиционер и как подошел к нему, чтобы накрыть одеялом. И Чонгук вцепился в ткань в надежде продлить чувство накрывшей его заботы, но силуэт Тэхена расплылся у двери, а потом парень провалился в сон. 

***

— Что ты делаешь?  Тэхен не развернулся, потому что по твердой, аккуратной поступи его признал. Да, и все уже разъехались, оставив тишину его подругой. Ему и не привыкать, он снова видеть был её рад, их разговоры — черная река, в которой тянет захлебнуться. Сейчас, когда Чонгук нарушил неуверенным вопросом их диалог, Тэхен даже огорчен. Он рукой вычищал грязь с ковра, который выглядел полем битвы в революцию. Не хватало только алого цвета на его ворсе. По графику Чонгук должен был его прибрать еще вчера. Тэхен не злился из-за невыполненного обязательства и вопреки внутреннему беспокойству без грубости честно ответил:  — Ковер чищу.  — Я бы сам почистил сегодня, — с сожалением в голосе проронил Чонгук.  — Ничего страшного, — Тэхен честен.  Страшное случилось, когда он на свет появился, а все остальное остаточная пульсовая волна, отзвуки которой будут преследовать его до самого конца.  Идол непривычно робок и нерешителен, но вина толкает его сказать:  — Давай я помогу.  — Нет, — звучит резко, по-злому, как рычание зверя, защищающего рану, которая болит. Тэхен лениво перенес взор с нежного цвета ковра на опешившего Чонгука — таким старшего тот еще не видел. Чон немного оклемался, освежился в душе и кажется выспался. Тэхен споткнулся о цепочку, которую подарил, не удивился, думая, что младший просто забыл снять ее. Он ведь еще не знал, что впредь Чонгук с ней не расстанется. — В этот раз я сам, — хотя и время почти ночь, но ему сейчас хочется быть там, где он есть или быть там, куда ему еще рано. Не давая Чонгуку открыть рот, он четко добавил: — Я хочу побыть один, — и отвернулся, чтобы исключить анализ, исключить возможность запечатлеть все эмоции на лице, к которому он бы прикоснулся с нежностью. Не говорит с любовью — от него она никому не сдалась. Он вслушивался, продолжая убирать мусор с ковра, но звуки шагов не звучали.   Очевидно, потому что Чонгук не ушел, а судорожно набирал воздух для вопроса:  — Я тебя вчера чем-то обидел?  Так вот как выглядело его «нет» в чужих глазах. Тэхен обижен? Обижен. На судьбу, на жизнь, на собственное никчемное сердце. Обижен на уехавшего Юнги, от которого он не получил даже маленьких сложенных в смысловую нить букв в виде сообщения. Но обижаться на Чонгука? За что? За его харизму и искренность? За его полноценную жизнь и за красоту его характера?  — Ты не помнишь, что вчера было? — Тэхен снисходительно выгнул бровь.  — Не всё, — слова пропитаны виной. Чонгук трет плечо, пытаясь избавиться от неприятного чувства потерянности. — Тэхен, если я сделал что-то, — разбил сердце Мирэ? — Или сказал хуйню какую-нибудь, — назвал своим подарком? — Ты прости меня, я пьян был, — удобно, — обычно я так не упиваюсь, не знаю, что на меня нашло. — Что-то очень хорошее нашло его в постели в виде прекрасной незнакомки, которая выветрилась вместе с теми, с кем приехала, игриво приписав записку с номером телефона, которая лежала на тумбе в комнате Чона. Тэхен знал, потому что красавица лично ему об этом сказала, испугавшись, что листочек затеряется и кавалер её не отыщет.  — Не сделал, — соврал, — не сказал. Всё хорошо, и я все еще хочу побыть один. Можно?  Чонгук прикусил губу, нервничая, потому что не поверил ни единому сказанному слову.  — Суп был вкусный, спасибо, — еще одна попытка. Чонгук очень хотел, чтобы Тэхен ему улыбнулся, а лучше ответил цитатой, которые как назло все вылетели под гнетом похмельного дурмана из его бедовой головы. — Рад, что тебе понравился, — отсутствующим голосом проговорил Тэхен, глянув на экран телефона, который всё еще ни о чем не оповещал, показывая только подступившую ночь. Он злился. Так абсурдно. И сердце иголкой закололо, пришлось сцеживать шипение, что рисунком зубной боли выписалось на лице. Чонгук поежился в ответ, ожидая еще хоть одного слова, но не услышал ничего, как и не увидел заинтересованности Тэхена в диалоге, он судорожно пытался придумать, как сгладить кислое впечатление от разговора, мысленно зарекся никогда так не напиваться. Но ожидание ни к чему не привело, старший продолжил вычищать ковер и полностью ушел в себя, а Чонгук, расстроенный, скрылся в комнате, где первым делом поставил напоминание в телефоне о следующем дне чистки ковра, чтобы впредь чувство вины не глушило его такой мощной волной. В конце концов, Тэхен просил самую малость за всё хорошее, что сделал и делает, за шикарные условия по самой минимальной цене, а он и этого не смог вовремя выполнить.  Тэхену прикосновения к кремовому ковру возвращали чувство давно позабытого покоя. И теряя равновесие, он неизменно обращался к нему, потому что так нить удара выстраивалась в правильный узор, избегая смертельной линии. Он каждый раз касался ворса и переносился в самые любимые мгновения своей жизни, никак не желая отпускать минувшего рая. Врут те, кто обещают его лишь на небесах, Тэхен жил в нем — жил так, как никогда уже не будет — счастливо. Его руки прикасались без грубости и с нерастраченной заботой; ему двадцать четыре, а чувства он может подарить только бездушному ковру.  Ему мерещился звонкий смех, как шепот реки или как нежная трель птиц по утрам. Он не отгонял его, а пытался выловить из воспоминаний до мельчайших интонаций.  «Тэхен-а». И ни одни уста его имя так не повторят.  Поворот ключа вытащил его у подножия рая, он нашел себя на блестящем ковре у спинки дивана в рассветном часу. Юнги старался бесшумно скинуть куртку на крючок в надежде, что Тэхен уже крепко спит. А тот мерцал ему карим светом в полутьме гостиной, сигналя маяком.  Сил на недовольства у старшего не осталось. Да и на кого злится, когда на нежно-бежевом ковре он нашел хрупкого парня, застрявшего в детстве, как в паутине, без живых реакций на лице. Тот не спал так давно, что сердце его колошматилось о ребра, словно пыталось вступить в последний забег, но рано, как же еще рано. Юнги пристроился рядом на ковре, безропотно принимая, обхватившего его колени Тэхена.  Его голова не опустилась, а бессильно упала ему на ноги, Юнги вплел пальцы в темные кудри, чтобы прочесать нежные пряди, понимая его без слов. — Прости.  Тэхен привычно извинился.  Извинения, которые мог произнести Юнги, не значили бы ничего, потому что поступки, им совершенные, не прощают. Один Тэхен этого никогда не понимал, продолжая винить во всем себя. И груз его с каждым разом становился тяжелее. Только в руках заснувшего Юнги на любимом ковре Тэхен смог найти дорогу к покою и прикрыл глаза — в объятиях остатков собственной семьи он и заснул.  Чонгук, вышедший позже на кухню, видел только Тэхена, примостившегося на коленях хена, и чужую ладонь у его сердца.