Нить удара

Разговоры с Юнги — панацея. Может, потому что он надежная стена для Тэхена, безопасное место, в котором любая мысль находила утешение? Может, потому, что его ум — гибок и совершенно свободен от социального воздействия. Никто и никогда не сумеет оформить идею так, как делал то старший: со вкусом, с андеграудной повесткой. Тэхен с детства слышит, как его кличут то сумасшедшим, то гением, что не взаимоисключающие термины, к слову. Но настоящую одаренность он видел всегда только в Юнги, старался на него равняться. Однажды так сильно попытался, и жизнь щелкнула в назидание его по носу, а потом лишила всего. Тэхен воспринял как знак: ему никогда не прыгнуть выше головы, выше собственного жалкого несостоятельного сердечка.  — Ты пишешь тексты на заказ. Растрачивать собственный талант ради жалких грошей?  — Эти гроши меня кормят, — воспротивился Тэхен, попивая малиновый чай, который ему заварил Юнги, отмерив сладостную долю меда, не дойдя до горечи. — И что ты зовешь талантом?  — Писать — когда жжет в груди, рисовать — когда хочешь плакать, наигрывать мелодию — когда больно дышать, находить в словах утешение — когда хочется умереть, — произнес Юнги и, сделав глоток кофе, продолжил, — это я зову — искрой. А талантом я зову только тебя, Тэхен, — старший ему подмигнул. Если и искать причину почему Тэхен еще жив, то вот она в лучах утреннего блеклого солнца щурится хищным азиатским разрезом глаз и морщится, проглатывая бутерброд.  — Ты не тот человек, который нуждается в деньгах.  — Я человек, который ни в чем не нуждается. Знаешь почему? — Тэхен видит, что старший уже догадался. — Потому что мне ничего не поможет.  — Не говори так, Тэ, — Юнги просяще изламывает брови, — не надо.  — Я много ною, да? — Тэхен усмехнулся, вспоминая, какой честностью забросал его Идол, иной камень легче было бы поймать лбом.  Юнги молчит, продолжая завтракать. Мысли младшего его пугают. Ему ведь не скажешь, что Юнги видел, как он ноет единожды. Почти десять лет назад. Остальной мрачный сплин Тэхена старший с трепетом зовет — натурой.  — Ноешь? — старший все же уточнил, что именно имеет в виду Ким. —Поясни.  — Мои цитаты, и то, как я говорю, похоже на нытье?  — Нет, — коротко откликнулся Юнги, тут же выпытывая: — Тебе снова что-то мерзкое сказал этот ебанутый Чжунэ? Тэхен помотал головой — отрицая.  — Я просто подумал о себе, как о проблеме, — снова.  Старший недовольно нахмурился на сказанное.  — Почитай мне что-нибудь, — Юнги просил.  Процедура успокоения младшего всегда включала слова.  Тэхен выдохнул так тяжело, словно выпрямлял насильно пружину, начиная рассказывать про колокол Бодлера. Уже почти добравшись до конца, он прикрыл глаза: — «Но треснул колокол моей души, и звуки, которыми и он в часы глубокой скуки. Вдруг наполняет мрак, и холод, и туман. Напоминают хрип», — Тэхен открыл глаза и споткнулся о два черных глубоких омута, мерцающих ему с порога кухни. Рефлекс сработал отменно — Ким замолк.  — Тэ? — Юнги обеспокоенно обронил его имя. — Так что там дальше?  А дальше там пропасть, хен. Из любимого голоса и образа мыслей.  — Я забыл, — горечь вранья пришла вместо недолитого мёда. Юнги ведь давно прознал, что Тэхен никогда ничего не забывает и тем более не использует слова из тех стихотворений, которые мелькнули перед ним лишь раз. — Дочитаю как-нибудь в другой раз, — Тэхен посмотрел в кружку, где разводы красно-черной жидкости оставляли полосы. Юнги мельком обернулся, признав фигуру тонсэна.  — «Напоминают хрип забытого когда-то в кровавом озере, средь гор из тел, солдата, что издыхает там, в усилиях, от ран», — закончил Чонгук, который после знакомства с Тэхеном перечитал всего Бодлера, выцарапав изящные слова на подкорке сознания.  А Тэхен… на него даже не посмотрел.  — А, да, точно, — нелепо и жалко пробормотал он, сильнее сосредоточившись на чае. — Мы тут завтракаем — присоединяйся, — Юнги пригласил тонсэна отведать фирменных бутербродов от своей нескромной персоны.  Чонгук присел рядом с Тэхеном, искоса на него поглядывая и подмечая всё: опущенную голову, тонкие пальцы, теребящие ручку кружки, и абсолютное игнорирование его существования.    Юнги помыл посуду, прежде чем сказал: — Мне пора.  — Уже? — Тэхен расстроенно встрепенулся. Ему не хватало разговоров, где не приходилось притворяться нормальным. А с Чонгуком уже приходилось две недели как: затыкать себя каждый раз, как на кончик язык взгромождалась очередная цитата.  — Я приеду вечером, ладно?  Юнги потрепал его по макушке и, схватив телефон, упорхнул из квартиры, оставляя их вдвоем. Тэхен приват отныне с Чонгуком не приемлил. Его компания стала тяготить после разговора двухнедельной давности, потому что Ким ненавидит усложнять чужие жизни. Особенно собой. Особенно дорогим людям. Его такого сложно терпеть. Тэхен знает, потому что в детстве объясняли и не раз. Теперь ему хочется допить персональный чай и молча скрыться, как сделал то старший.  — Ты рано проснулся, — Чонгук начал разговор первым. — Уходишь на учебу?  — Нет, — Тэхен старался ограничивать их беседы, чтобы случайно не сорваться и не заговорить так, как привык — через строки давно умерших людей, которым при жизни было также больно. Но игнорировать Чонгука совсем он не мог. Они соседствовали и делили быт, к тому же его надтреснутое сердце трепетало, слыша полюбившийся голос. — Просто выспался, — он не врет. Его организм поднял так рано, что он больше не сумел уснуть и доспать. — Почему интересуешься? По учебе нужно помочь? — Тэхен спросил, потому что хочет быть полезным. Сделать пару заданий, если это позволит Чонгуку поспать после смены подольше, запросто.  — Нет, — поспешно ответил удивленный Чонгук, для убедительности помотав головой. — Просто спросил. Значит, дома сегодня?  — Нет, — Тэхен хмыкнул, — нужно знакомить твоего друга с миром высокого слова.  — Гем часом не ахренел? — искренне возмутился Чон. — Ты его уже знакомил, то, что у него память как у рыбки, — это его проблемы. — Мировая литература шире двух-трех стихотворений, Чонгук, —снисходительно заметил Тэхен.  — Для Югема и этого много, — фыркнул Чон, закатывая глаза и бормоча под нос, — вот же нахал. — Ему кажется понравилась поэзия, — абстрактно выразился Тэхен с улыбкой вспоминая затаившего дыхание парня, которому каждое красивое слово казалось падением звезды в его руки. И слова умеют объединять. Для Югема его цитаты еще не успели стать ярмом. — Поэт — издалека заводит речь, поэта — да… Тэхен осекся. Вспомнил, где он сидит и с кем рядом сидит. Он неловко откашлялся, не собираясь заканчивать строчку Ахматовой и не собираясь начинать новых. — Литература требует времени, — коротко резюмировал Тэхен, прихватив пустую кружку, поднялся из-за стола. — Тэхен. — Мм? — парень бегло сполоснул кружку и обернулся, чтобы посмотреть на спину позвавшего его Чонгука.  — Ты…меня так наказываешь?   — Чего? — Тэхен ничего не понял: ни поникшей спины, ни притихшего голоса, ни прозвучавшего вопроса. — Ты о чем, Чонгук?  — Ты знаешь, — пробормотал парень.  — Нет, не знаю. Иначе бы не спрашивал, — Тэхен нахмурился, неосознанно стягивая рукав лонгслива дальше, пряча в нем волнение тонких пальцев. — Что ты хотел сказать? — ему не хочется видеть даже тень грусти на его лице. Чонгук развернулся, чтобы посмотреть упрямо, недовольно и слегка обиженно. А Тэхен все еще не может выносить вечного блеска цепи на его шее.  — Я же извинился за тот разговор.  — У меня хорошая память, — Тэхен кивнул снисходительно, — я помню, что ты извинился. Так и я вроде сказал, что не обижаюсь, — это чистая правда. Он бы и не смог держать обиду на близких.  Чон горько усмехнулся, словно не единому слову не поверил.  — И поэтому ты ведешь себя так, потому что не обиделся? — в чужих словах он слышит разочарованные ноты, которые тормошат его изнутри до скрипнутых в душевном доме половиц. — Уже две недели. — А как я себя веду? — Тэхену интересно услышать ответ, он догадывается, что никто и ничего ему не скажет. Его ожидаемо награждают угрюмым молчанием. И вопреки его предсказаниям Чонгук тихо признался: — Так, будто меня для тебя больше не существует. Тэхен прекратил натягивать одежду на запястья и посмотрел на Чона виновато, как умел. Разве этого хотела его душа? Заставить соседа чувствовать себя пустым местом — последнее чего добивался Тэхен. Он схватился за столешницу позади себя, сопроводив действия тяжелым выдохом.  — Я живу с собой двадцать четвертый год, — ему просто нужно объяснить Чонгуку о том, что ничего нового не произошло, и дело не в нем, — и я прекрасно знаю, какой я. — «Надоедливый, странный, ненормальный, слабый». — Ты же не первый, кто устал от моей манеры изъясняться, — Тэхен дарит Идолу кривую усмешку. — Я согласился на соседа в твоем лице, потому что показалось, что ты вынесешь меня проще других. Отнесешься к этому так, как относится Юнги. — Тэхен… — Но мои надежды — это мои разочарования, — спокойно продолжил Ким, не дав вставить внезапно взволнованному Чонгуку и слова. — Я не обиделся на твои слова, потому что они правдивы. Тем не менее, я не пластилиновый, а такой, какой есть; я из камня, и меняться не буду, — его нельзя изменить, только раскрошить на мелкие кусочки. Он будет даже рад, если кто-нибудь ударит по нему посильнее. — Но создавать комфорт для людей я умею, — Тэхен заверил, потому что там действительно проще простого. — Обычно достаточно исчезнуть, —спрятаться в подвале, убежать из дома, переехать, лечь в больницу.  — Тэхен, — в голосе Чона уже переливаются предупреждение и недовольство. Они сплетаются в единую нить произнесенного имени. — Но ты живешь в почти моей квартире и исчезнуть отсюда для меня проблематично, — скоро на Земле места не останется, где он кому-то не докучал. — Единственное, что я могу для тебя сделать: сократить наше общение.  — Не надо, — голос Чонгука сипит на скором выдохе, он торопливо поднял наконец-то на Тэхена глаза: черные, умопомрачительно живые, и посмотрел так, будто боялся, что их и так отсутствующее общение, сойдет на нет. — Прости меня. Я так не считаю, — Тэхен снова посмотрел на него с мягкой иронией.  — Так даже я считаю, расслабься.  Чонгук яростно и отрицательно помотал головой.  — Ты можешь сколько угодно думать и говорить о себе плохо. А мне не нужно тебя выносить: такой, какой ты есть — ты меня устраиваешь... Я был во всем неправ и сожалею о сказанном, — Чонгук тяжело сглатывает, уже медленно подступаясь навстречу Тэхену. Он в который раз стер расстояние между ними и без разрешения прикоснулся к его щеке ладонью. Тэхен чуть позорно не поластился, до того одичал. — Твои слова — не нытье. Я никогда их так не воспринимал. Ты точно из камня, — Чонгук усмехнулся, — из драгоценного: совершенству нет смысла меняться. Если ты исчезнешь, то о каком комфорте речь? — Чонгук… — Твои цитаты — самая чистая и нежная манера изъясняться, которую я когда-либо слышал.  — Чонгук, — Тэхену кажется, он только что выдал себя, что одним сказанным именем признался в любви.  Чон мягко улыбнулся и пальцем отодвинул закругленную черную прядь, надумавшую залезть в карий песок.  — Какую власть имеет человек, — Тэхен посмотрел на него загнанно, —который даже нежности не просит. — Чон опустил руки ему на плечи, а затем робко заключил его в объятия, нашептывая и вплетая в пульсовую волну у шеи окончание строфы горячим дыханием: — Я не могу поднять усталых век, когда мое он имя произносит. Слова Ахматовой как горячим утюгом по сердцу прошлись. Сумасшествие, не иначе. Тэхен вцепился в бока майки соседа, борясь с собой. Как тебя не любить, когда ты такой? Тэхен еще немного и закричит от запертого внутри признания. Но пока он держался, потому что Чонгук гладил его по спине — и лучше успокоительного в мире не придумали. Для Тэхена так точно.  — Прости меня. — Я не обижался.  — Я буду извиняться, пока не услышу цитату.  — Матерные частушки Пушкина подойдут? — Я обожаю тебя, — с тихим смехом признался Чонгук, а Тэхен, не сдерживаясь, крепко обнял его в ответ, отчаянно желая поверить каждому слову.