Нить удара

— Гениям должно быть больно. — Почему? — заплетающимся языком спросил Югем, подперев отяжелевшую голову ладонью.  А Тэхен задумался. Не над ответом, который уже и так всем, кроме Гема, был ясен. В частности, в гостиной они были вдвоем, если на пересчет шли только души, заключенные в мешки с костями. Тэхен задумался над тем, как он оказался на любимом ковре со стаканом, в котором плескался виски.  Разве жизнь стоила всех его усилий?  Он родился больным. Окружающие твердили, насильно приучая, что он должен впредь себя беречься, как нечто особенное. Слово-то какое выбрали. Собственное сердце Тэхен считал не особым, а дефектным. Беречь он должен себя, потому что природа его один раз уже не уберегла. С ее подачи Тэхен с рождения стал разыгрывать со смертью партию за партией. И первую проиграл. И последующие тоже. Справедливости ради, он победил однажды, чтобы после никогда не желать играть. Теперь только в поддавки, потому что побеждать отныне бессмысленно. Он, как бы смешно это не звучало, все самое ценное успел проиграть. Жить не хотелось, а умирать не позволял Юнги.  Но внутри так болело, что Тэхен никак не мог уберечься от самосаботажа, в который вылилась личная ненависть к себе. — Только боль способна созидать, — Тэхен оказывается под градусом становился болтливым философом. — Искусству требуется острие, нарыв, не заживающий след. Гениев без боли не существует. Это их стартовый набор…   — Что у каждого? — Югем засомневался, а дождавшись кивка старшего, стал накидывать варианты, вспоминая всё то, что они уже успели обсудить. — Маяковский?  — Революция, ранняя смерть отца, тюрьма, тройничок. — Где тройничек, где страдания, хен? — недоверчиво сощурился парень.  — У него там почти безответная любовь, — Тэхен обозначил ладонью в воздухе неоднозначность.  — Бодлер, — Югем вспоминал тех, о ком они говорили чаще.  — Ранняя смерть отца, нелады с отчимом, поиск себя. — Бродский?  — Война, блокада, послевоенная бедность, безотцовщина. — Мда, — протянул многозначительно Югем, подливая виски в подставленный бокал, и приложился прямо к горлышку бутылки.  — Более того, этот список огромен, Гем, — Тэхен выставил расплывающийся перед глазами палец вперед, — художник, запросто —Мунке, Гоген, Ван Гог, Врубель. Ни одного счастливого. Писатели? Достоевский, Андреев, Лермонтов, Камю, Кафка, Сартр. Философы? Ницше, Юнг, Шопэнгаур, Кант. Композиторы? Рахманинов, Моцарт, Бах. Среди них бедность, сумасшествие, болезни, поломанные семьи, горести.  Парень напротив внезапно щелкнул пальцами.  — Ты же гений, Тэхен-хен, — Югем бодро для пьяного ухватился за мысль. — Похоже на то, — нескромно признался Ким, снова отпивая то, что ему намешал наивный друг Чона.  — Тебе тоже больно? — брови парня сошлись домиком у переносицы. Тэхен посмотрел на сидящего рядом Гема. Такой он добрый и чуткий человек. Наверное, если бы Тэхен вырос в любви, то непременно стал бы таким же: мягким, солнечным, нежным и внимательным. Никаким не гением, а простым человеком со своей обычной историей жизни. Манящая мечта о обыденности стянула кандалами горло. — Мне тоже больно, — подтвердил. — Посмотри-ка на мир внимательнее. В нем абсолютно счастливых на пересчет. — Я..счастливый же, хен, — неловко заметил Югем.  — Знаю, — ласково улыбнулся ему Тэхен и, не удержавшись, потрепал его по волосам, — и это замечательно. — Кима тянуло признаться, что это спокойствие и счастье его чертовски привлекают, тянут, как к костру, у которого можно пригреться. — Какого хера здесь происходит? — идиллию приятного вечера нарушил вернувшийся с работы Чонгук. Он еще не дышал злобой, скорее был просто озадачен увиденным.  Причина его нынешнего саботажа такая красивая. — О, — воскликнул Югем, забавно выпучив глаза.  Чонгук явно был недоволен, перед ним расписалась картина, которую его язык никогда бы не повернулся назвать приятной. На ковре в уже ощутимом кумаре перегара рядом сидели розовощекий с масляным взором Тэхен в спортивных штанах, светлом лонгсливе, поглаживающий по голове собеседника, и довольный до зуда Югем. Одетый и на том спасибо.  — О, — повторил менее эмоционально Тэхен, не придумав ничего пространнее и внимательно оглядел соседа: черная майка, на которой умопомрачительным контрастом смотрелась цепочка серебра, светлые свободные джинсы. — Объяснения будут? — Чонгук выжидающе выгнул бровь, переводя взгляд с одного на другого.  Тэхен насмешливо хмыкнул, потянувшись к полному алкоголя стакану. На душе стоял такой штиль, что будь он трезвым — бил бы тревогу о предстоящей трагедии.  — Просто сидим с Тэхен-хеном — отдыхаем, — с широкой улыбкой признался Югем, добрым взором оглядывая старшего.  — Отдыхаете, значит, — с иронией повторил Чонгук. — Твоя версия, Тэхен? — он намеренно обратился к Киму, который будто не слушал, о чем они беседуют.  — А твоя? — вопросом на вопрос. Ведь у Чонгука возникла там в черепной коробке интересная мысль. Недовольство на лице парня было таким отчетливым, что Тэхен громко рассмеялся, прежде чем бесстыдно процитировать: — Ты губы сжал и горько брови сдвинул, а мне смешна печаль твоих красивых глаз… — Ты пьяный что ль? — Чонгук пытливо сощурился, ошарашенный внезапной догадкой. Не дожидаясь ответа, он подошел ближе и присел на корточки, наклонившись прямо к приоткрытым губам Тэхена. Жалко, что носом. Ощутив градусов сорок в дыхание Кима, Чонгук злобно скрипнул зубами и обратился к другу. — Югем, ты давно по ебалу не получал?  — Чон, че ты такой агрессивный? — пьяно возмутился парень. — А ты в курсе, что он, — Чонгук, уверенный в злом умысле товарища, склонил голову в сторону молчащего Тэхена, — не пьет?  — Как это не пьет, вот же пьет, — пошутил Югем, указав граненной бутылкой на бликующий в свете ламп гостиной стакан в руках Кима.  — Югем, — с серьезной угрозой произнес Чонгук, прежде чем собрал в кулаке ворот его футболки, — тебе лучше, как можно скорее протрезветь. Мне-то откровенно похуй в каком виде тебя метелить… Тэхен устало выдохнул, допив содержимое в стакане залпом. Ну и дрянь на вкус: жгучая с едва заметной сладостью. Прямо как все чувства в его груди. — Да, ладно тебе, — Югем серьезности друга не оценил, отбив руку шлепком. — Ну, подлил я ему в колу немного виски. Посмотри на хёна, он не выглядит расстроенным.  Тэхен снова рассмеялся самонадеянности Югема. — Он тебя об этом просил? — Чонгук прожег друга недовольным взором. Как же его это раздражало: и довольный парень, и то, что тем, кто спаивал Тэхена, оказался не он. — Ты вообще, чего здесь забыл, Гем? — Чон распалялся с каждым сказанным словом. Ему не нравилось, что друг стал слишком часто мелькать перед глазами и рядом с его соседом. — Сейчас поднимется хён. И я его останавливать не стану, когда он тебе что-нибудь сломает, — заверил парень, припечатав ладонь у груди Югема.  Звучала как правда: страшно представить реакцию Юнги, когда он увидит, что именно Ким закидывал в свой желудок.   — Хватит, — вяло попросил Тэхен, перехватывая ладонь Чонгука и очень просто отводя его от младшего, перетягивая всё внимание на себя. Он ведь не понимал, что перетягивать было нечего. — Ты серьезно? — Тэхен закатил глаза, удивляясь человеческой природе: видеть и слышать только то, что хочется. — Я запах твоего парфюма почувствовал сразу, как ты из лифта вышел на этаж. Правда, веришь, что я могу не различить по единому глотку где кола, а где виски? Чонгук-а, — родной, — не дури, а? — Мягко и устало попросил Тэхен, все еще не отпуская горячую ладонь, тепло которой тянуло к себе хлеще любого костра. Он потянул, как за поводок, его к себе, чтобы сел рядом.  — Очень интересно, — Чонгук неосознанно поддел языком кольцо в губе, послушно падая на ковер, но не рядом, а напротив Тэхена. — Ким-я-никогда-не-пью-Тэхен. Что там на счет принципов? — Югем умеет уговаривать, — соврал старший.  — Вот как, — хмыкнул Чонгук, и во взгляде у него полыхнуло нечто похожее на обиду.  — Да, точно так, — Тэхен хотел оставить последнее слово за собой. —Ничего же не случилось, — а жаль. Так хотелось, чтобы саботаж закончился хоть чем-то. Хотя бы мучительным похмельем. Он ведь заслужил. — Выпьешь со мной?  — Когда я тебе предлагал, ты так охотно к стакану не тянулся, — с иронией подметил Чонгук. — Лови момент, — старший развел руки в стороны, предлагая напоить его сейчас, — ты мне оргазм обещал.  На сказанное Югем подавился алкоголем и долго откашливался, пытаясь сообразить ход давно состоявшегося между ними разговора.  — Если сейчас тебе что-то намешать, могу обещать только объятия с унитазом, — саркастично заметил Чон, не собираясь объясняться перед другом. — Ну кто ж из нас на палубе большой не падал, не блевал и не ругался? Их мало, с опытной душой, кто трезвым в качке оставался. — О, Есенин, хён, — вставил свое слово Югем, наполняя стакан и передавая его Тэхену, которому стоило больших усилий не показать, как дрожит его рука от слабости.  — Ты ел что-нибудь? — Чонгук спокойно поинтересовался, поднимаясь на ноги. — Тэхен?  — Что-то ел, — даже не пытаясь вспомнить, наобум сказал Тэхен. Его сейчас волновало только это приятное чувство спокойствия и то, почему Чонгук куда-то ушел, не оставшись рядом. Ну, что стоит ему немного отстегнуть времени для него, подарить часы для бальзама сердца? Оно тоскует даже в жалкие минуты отсутствия Идола. Югем что-то спросил о Есенине, но Тэхену хотелось просто лечь на ковре, ему было жарко в лонгсливе. Жгучесть напитка грела изнутри, но так и не могла добраться до ледяного сердца. Никакие усилия не помогли бы виски продраться сквозь холод.  Ворс приятно щекотал щеку, словно легкие детские пальчики, а Тэхен слышал искристый смех, прикрывая карий взор.  «Тэхен-а».  Чонгук вернулся очень скоро с тарелкой фруктов: очищенных яблок, нарезанных на маленькие дольки, мягкая груша, поделенная на четвертинки, кусочки зеленого винограда и парой мандаринов. Тэхен сел на ковер, уступая место для него.  — Будешь пить в будущем без меня — не забывай поесть и закусывать. — С тобой — можно не есть? — поддел Тэхен, потянувшись к яблоку. — Со мной — можешь забывать. Я сам прослежу, чтобы ты поел, — Чонгук принялся чистить мандарин, заполняя кисло-сладким запахом помещение. А Тэхен не отводил взора от его красивых рук: приложиться бы к ним губами, исцеловать бы каждый сантиметр.  Опасные ты вещи говоришь, Идол. Сейчас Тэхен бросится тебе на шею и станет якорем на всю жизнь.  — Хён, ну, расскажи про Есенина-то, — Югем капризно дернул его за рукав лонгслива, отвлекая.  — Он весь стихия, озорная, непокорная, безудержная стихия, не только в стихах, а в каждом движении, отражающем движение стиха, — Тэхен говорил, вспоминая о поэте, но смотрел только на Чонгука. И каждый его взгляд был о нем. — Так писала о нем Галина Бениславская, женщина, застрелившаяся от тоски по нему прямо на его могиле. — Он ее…любил?  — По мне так, он никого по-настоящему не любил… Поэтому и менял одну женщину на другую. Он же все еще про Есенина?  — Ловеласом значит был, — Югем посмеялся. Тэхен покивал, перенимая из протянутой руки Идола дольку мандарина губами. Он вкуснее фруктов в жизни не ел. — Много женщин меня любило, да и сам я любил не одну, — или уже не только про скандального поэта, но и упрямого черноволосого соседа, который сгребал кожуру от очищенного для него мандарина маленькой стопкой подальше от ковра, а в свободное время любвеобильно обхаживал красоток.   — Зинаида Райх? — внезапно заговорил Чонгук, копаясь в закоулках собственных скудных, но познаний. — О ней часто говорят, как о единственной настоящей его любви. Ты же, моя радость.  — Про Айседору Дункан, как о страстной любви, а про Августу Миклашевскую, как о последней любви, — тихо снисходительно усмехнулся, склонившись плечом в сторону Чона. — Можно сказать всё, что угодно. Но для ярлыка единственная любовь нужно что-то больше, чем просто слова. Например, любить одного человека до самого конца: однажды и навсегда. — Ого, и впрямь много женщин, — удивился Югем, пьяной головой не понимая, что говорит, — Чон, а ты случаем не его перерождение?  — Завидуешь? — шутливо хмыкнул Чонгук, даже не став спорить с другом. Пока за него говорил алкоголь, о нормальной беседе и речи не может идти. — Не особо, — вполне трезво признался Югем, задумываясь. — Мне бы хотелось, как сказал хен, — он посмотрел на Тэхена и тихо выдохнул, — однажды и навсегда.  Виски снова выпивается на одном дыхание так, как его не следует пить. Тэхен поморщился, но был решительно настроен, не думать о своем уже пришедшем однажды и кажется преследующем его «навсегда». Югем снова охотно долил в его стакан алкоголя под чуткий взгляд Чонгука.  — Тоже хочешь? — заметив, как смотрит на виски Чон, спросил Тэхен и протянул ему свой стакан, едва не расплескав всё на ковер.  — Нет… Для первого раза может достаточно? — Чонгук потянулся к предложенному, но, поняв замысел, Тэхен стакан не отдал.  И Чон молча согласился с его решением.  — К слову Дункан была гением побольше Есенина. Очень талантливая, с детства одаренная танцовщица. Ею восхищались по всему миру. И даже прозвали божественной босоножкой: танцевала босиком… А Миклашевской он написал стихотворение, которое до сих пор многие считают гимном искренней любви хулигана.  — Это какое? — спросил Чонгук, внимательно следя за каждым крохотным движением Тэхена. — Заметался пожар голубой… Я хочу прилечь, можно? — он робко взглянул на Чона, намекая на его плечо.  Чонгук отложил тарелку с фруктами и сел очень близко, облокотившись на диван. Так по-простому, без лишних вопросов. Тэхен у его плеча жадно втянул полюбившийся аромат, скрывая заслезившийся взор в шве черной майки.  — Нехорошо? — тихо прошептал обеспокоенно Чон и плавно повел рукой по лопаткам старшего.  Ему сейчас — лучше всех. Юнги вернулся поздно. Он был уставшим, но с хорошим настроением пока не увидел вечеринку на ковре. Честно говоря, Юнги даже не сразу заметил, что Тэхен пьян, потому что алкоголь его брать не хотел. Даже ему он видно не приглянулся.  — Привет, Тэ. Вам двоим пить негде, кроме Тэхеновой квартиры? — с иронией заметил старший. — Я тебя недавно с работы отпустил, —обратился он к Чону, — вы когда успели?  — Где мне еще пить, как не в своей квартире, — Тэхен поднял голову с плеча Идола и отсалютовал старшему стаканом, прежде чем, жмурясь, его испить.  От увиденного Юнги обомлел, примолк, совершенно сбитый столку. Состояние ему знакомое, знакомое каждому члену их семьи, пахло нашатырем, пахло больницей и травяными настоями — это шлейф рецидива.  — И давно ты пьешь? — хрипло спросил Юнги. — Хен, — Чонгук приготовился объясниться и защитить, но Тэхен, тормозя, сжал его ладонь. — Решил начать сегодня.  — И за что ты так со мной? — у хена железная воля, непомерная сила духа, но у всего есть предел. Он звучит, как трещины на асфальте, как расколотый лед, как разрубленное дерево — разбито.  — Друг мой, я очень и очень болен, — Тэхен проронил строки от отчаяния, даже не почувствовав, как с ним в поддержке переплетают пальцы, — сам не знаю откуда взялась эта боль. То ли ветер свистит над безлюдным полем, то ль как рощу в сентябрь осыпает мозги алкоголь. — Алкоголь, — Юнги рассмеялся и, иронизируя, спросил: — А чего не яду сразу? Для тебя эффект будет один… Отлично. Давай. Давай. Умрем вместе, — жалкая манипуляция, но Тэхен велся на неё всегда, даже сейчас, — ты себя доведешь, а я следом разобьюсь на машине. — Не говори так, хен, — Тэхену страшно представлять еще одну потерю, его начинала бить мелкая, как барабанная дробь дождя, дрожь. — Но я больше не могу. Мне больно.  — А мне больно видеть тебя таким. — Так, блять, не смотри, — резко воскликнул Тэхен, вскакивая на ноги,— просто оставь меня. Усмешка родных губ осела в легких горечью полыни.  — Ты её разочаровываешь.  Юнги схватил ключи от машины, прежде чем хлопнуть дверью. Он знал куда нужно бить. Тэхен зашипел от прострелившей сердце боли, колкой, невыносимой до громкого болезненного стона и осел на ковер. — Тэ, тебе плохо? — Чонгук засуетился. Его руки бесконечно к нему прикасались, проводили по волосам, спине, стараясь успокоить. —Тэхен, не молчи, — он сгорбился, весь сжался, как почуявший опасность еж, и держал скомканную ткань лонгслива у ноющего сердца, — давай я принесу воды, хочешь? И Чонгука он слышал едва-едва. В ушах шумела водопадом кровь.  — Не хочу, — бескровными губами отозвался Тэхен, — я ничего не хочу. — Он делился честностью, потому что больше не мог её в себе прятать. Но кое-чего Тэхен страстно желал, того, о чем нельзя говорить в обществе.  Чонгук сгреб бормочущего парня в объятия, ощутив, как старший отчаянно стиснул бока его майки. Он беспомощно дрожал в его руках.   Непонятно сколько они так просидели. Чонгук тихо и медленно раскачивал его, словно пытался убаюкать, укрыть от всего пусть ему неизвестного, недоступного, но осязаемо болезненного для Тэхена.  — Иди уложи Югема спать куда-нибудь, — он оглянулся на парня, что уснул, сидя у стены еще до прихода Юнги. Чон послушно разбудил пьяного в сопли друга легкими похлопываниями по плечу и, заботливо придерживая, скрылся с ним в своей спальне.  Тэхен наблюдал за ними, лежа на нежном цвета незрелого персика ковре. Ворс обволакивал щеку мягкостью. Он помнил, как искал самый приятный наощупь, самый воздушный, самый прелестный и подходящий для маленьких детских ног, любящих бегать босиком и лежать даже на холодном и твердом деревянном полу. Душили рыдания, и маленькая соленая дорожка побежала вглубь ткани.   — Забери меня к себе, Асель. — Тэхен умолял избавить его от всего. — Моя голубоглазая красавица. Мой херувим. Моё лекарство. Я устал. Я так устал, моя родная. Так устал.  Чонгуку горло стянуло болезненным спазмом от увиденного и услышанного. Он стыдился собственного бессилия, его мучало собственное незнание, от которого хотелось броситься умолять остаться. Тэхен плакал, бормоча одно и то же имя, как молитву. Его голос звучал, как поставленная на граммофон старая пластинка, и звучал до тех пор, пока тонкое худое тело не сломила навалившаяся тяжесть. Чонгук прилег рядом, прижавшись щекой к пушистой, тихо щекочущей ткани, и наблюдал за покрасневшими глазами, носом и промокшими щеками. Темные пряди, утонувшие в соленой влаге, прилипли к бледной коже у висков. Он невесомо провел по ним кончиками подрагивающих пальцев.  — Асель, — тихо повторил Чонгук, прощупывая взором его лицо, а потом притянулся еще ближе, приобняв его за лопатки и зарывшись носом в темную макушку. — Прошу тебя, не отбирай его у меня, — шепотом вымаливал у неизвестности. — Куда бы он не просился, оставь его рядом со мной. Я обещаю позаботиться о нем. Обещаю, — Чонгук тихо клялся до тех пор, пока крепко не заснул.  Теплом объятому Тэхену снилось, как звенит капель замерзшего больного сердца.