Нить удара

«Погостит немного у друга» затянулось на полтора месяца, за которые Чонгук один раз поссорился с Югемом, потому что тот навязчиво интересовался, где можно найти Тэхена, дважды напился, потому что так ему мерещилось, что действительность не такая отвратительная, трижды поссорился с Мирэ, которая постоянно требовала внимания и чего-то такого, что он не мог дать именно ей, четырежды поругался с хёном, который в штыки воспринимал любое упоминание Тэхена и никак не хотел давать его адрес, и один раз смачно зарядил в нос Чжунэ, потому что тот в край ахуел, когда сказал:  — Что, литератор нашел себе парня побогаче и покруче? Так плохо трахаешься, спортсмен? Драка на территории универа считалась грубым нарушением. Чонгук получил выговор, как зачинщик, которым его назвали все плешивые гиены из стаи проклятого одногруппника Тэхена. Повода для драки почти не было, и Чон вполне мог проигнорировать придурка с отвратительными попытками задеть его, но так хотелось выместить всю накопленную за полтора месяца злость и обиду кулаками, что сдержаться не получилось. В тот день он напился в финальный третий раз и уснул на кровати Кима в обнимку с томом японского Достоевского, и на следующее утро собирал себя с кровати по крупицам и крайне медленно, чтобы лишний раз не трясти головой. Вечером он подумал у него начались алкогольные галлюцинации, потому что на порог квартиры тихо-тихо поддерживаемый Юнги под локоть ступил Тэхен. Тэхен. Всё еще имя — нежное на вкус. За полтора месяца Чонгук много раз представлял, как старший вернется, как они встретятся. Он думал о том, какой будет его реакция. Первое, что он ощутит, наверняка, неимоверное облегчение, сброс груза перманентного страха никогда Тэхена больше не увидеть. Второе — всегда сложнее. Там должно быть действие. Чонгук раздумывал над тем, чтобы молча уйти к себе в комнату, отзеркалить виртуальное поведение старшего, рассматривал вариант, как по-скотски накричит на него, проклянет его вместе с мифическим другом или показательно свалит на неделю к своим друзьям или приятелям, коих у него найдется предостаточно, лишь бы позволить почувствовать, как ему было тяжело терпеть игнор Тэхена. Но можно строить и предполагать все, что угодно, а на деле стоять, натурально затаив дыхание и боясь, что воображение подкидывает желаемые картинки и ты по-настоящему сходишь с ума, потому что Тэхен выглядел…иначе.    Тэхен… Друг его, кажется, совсем не кормил или морил страшным голодом. Тонкое тельце почти было прозрачным, его вещи болтались на нем как на пластмассовой вешалке. У Тэхена отросли и поредели волосы и кажется некоторые темные пряди посеребрила легкая седина. Безупречное лицо осунулось, выдвинув на передний план острые скулы, заточился подбородок, под глазами залегли черные мешки и карий взор стал еще печальнее и еще глубже. У Чонгука больно-больно защемило за грудной клеткой от неприятных перемен, и каждое негативное чувство, будь то обида или злость, трансформировались в тихое беспрекословное переживание. Лейкопластырь с коричневыми медвежатами над бровью стал контрольным выстрелом — такого Тэхена хотелось только обнять и закормить.  Юнги рядом с ним светился теплым нежным почти благоговейным светом и помогал стянуть кроссовки и снять куртку, пока старший сидел на тумбе.  — Чонгук-а, привет, — Тэхен вымученно улыбнулся. И ни один поэт в мире не описал бы чувство, затопившее его, стоило ему увидеть свою любовь: живой, здоровой и все такой же красивой. Нет. Еще красивее. Тэхен усилием воли остановил себя, чтобы не броситься вьюгой на шею соседа, не стиснуть его худыми совсем ослабшими руками и завыть о том, как он скучал. Тэхен бы последние силы потратил, но обнял бы его очень крепко, как никогда раньше.  Так, как ему не полагается.  Чонгук застыл так, словно увидел призрака. Хотя у старшего сейчас много сходств с призраками. Или со скелетами. Такой он почти исчезающий, что у Чонгука сжалось за грудиной уже до незнакомой боли, и ему пришлось опустить намокшие глаза в пол, когда Тэхен молча прошагал в гостиную.  И Идол даже представить не мог, что тот, глядя на ковер, просил про себя подождать Асель еще немного.  Немного.  Бесконечно мало. — Я занес вещи в твою комнату. Помочь тебе разобрать? — спросил заботливо Юнги, обойдя, как мебель, все еще застывшего Чонгука. Он тонсэна, после его набегав с вопросами, требованиями и угрозами, игнорировал в лучших традициях собственного характера.  — Не надо, — Тэхен развернулся с улыбкой уже легче по весу. В ней много усталости и недосыпа, он так и не научился спать вне дома, которым считал почти свою квартиру. — Тебя ждут, Юнги, поезжай.  — Скажешь тоже, — фыркнул Юнги и возмущенно заметил, — я два месяца провел без тебя.  «Я почти тоже» — захотелось вставить все еще застывшему Чонгуку, но он промолчал, оглядывая Тэхена с неверием с каким ребенок смотрит на Санта Клауса.  — Иди уже, — Тэхен закатил глаза, — я все равно собираюсь спать.  Старший не соврал. Чонгук пока делал домашку, пару раз тайком открывал дверь в комнату соседа и находил его сладко спящим. Ему становилось не по себе от мысли, что его сознание играет с ним и Тэхен ему только померещился, потому он, приоткрывая дверь и следя за едва вздымающейся грудью старшего, укутанного в одеяло и плед, блаженно и абсолютно счастливо улыбался.  Так хотелось задать ему дюжину самых разных вопросов, узнать о том, где он был, что за друг, почему ушел так внезапно, никого не предупредив, все ли у него хорошо, на сколько килограммов он похудел. Узнать о прочитанных сообщениях и неотправленных ответах. Чонгук ощущал волнение, граничащее с беспокойством.  Почему он такой худой?  Об этом думал Чонгук, когда не мог уснуть и бесконечно стачивал карандаши о поверхности своих альбомов и чертежей. Ничто не могло его отвлечь от мыслей о спящем за стенкой соседе, кроме разве что его личного прихода.  Тэхен на пороге появился совершенно внезапно: взлохмаченный после сна, черные мягкие пряди вились на голове его на подобие гнезда, серые домашние брюки волочились по полу, а длиннющий лонгсливскрывал не только руки, но почти полностью изящные пальцы. Но Чонгук, несмотря на все внешние изменения, все еще им любовался и не мог проронить ни слова, даже банального приветствия ему не даровал — настолько удивился его внезапному возвращению.  Идол, признающий Бастарда за божество — вот умора! В тенях настольной лампы было совсем не прочесть, что скрывалось за взглядом Чонгука. Тэхен сомневался во всем, но впервые не сдержался от порыва. Так ему хотелось хоть что-то крохотное для себя.  — Чонгук-а, — и голос со сна у Тэхена похрипывал, но звучал при этом только еще более завлекающе. Чонгук, ощутивший сбегающие по позвонку мурашки, задумался о том, как невообразимо звучит его имя, произнесенное Тэхеном. — Ты можешь, пожалуйста, приготовить мне покушать? Чонгук просиял. На часах, конечно, два часа ночи, но он бы ни за что ему не отказал.  — Чего ты хочешь?  Все еще только тебя.  — Кашу с гранолой, ягодами, и сгущенкой, и с карамельным сиропом, и… — Я понял, — Чонгук тихо рассмеялся, в который раз поражаясь, какой Тэхен сладкоежка.  На кухне они молчали. Шумела вода, пищала поверхность магнитной плиты, гудела микроволновка, стучала ложка о бортики кастрюли, в которой Чонгук помешивал кашу. Но они молчали.  Тэхен следил за ним. Чонгук ощущал затылком пристальный взгляд старшего, но все равно молчал. Тэхен следил, пытаясь насытиться его образом, впитать его навсегда, потому что, если вдруг больше никогда, он хочет помнить даже складочки на его майке и спортивных штанах, хочет помнить расположение прядей на затылке, каждый анализирующий взгляд и хочет помнить его на кухне почти своей квартиры таким здоровым, добрым, красивым, уверенным — идеальным. Ему в стенах опочивальни больницы, уже когда он проснулся, не раз приходили мысли о том, что Чон делает, как движется, о чем и с кем говорит. Тэхена посещали такие размышления не под натиском ревности и чувства собственничества, на которое у него не было права, а от разъедавшей кислотной болью тоски. Из-за ушедшей вновь Асель чувство пустоты еще старательнее гнуло его к земле. Он даже бы не сопротивлялся, но мысли тянулись к Чонгуку, заставляя подниматься. Даже маячащее освобождение проигрывало этому бесконечному желанию увидеть Идола хотя бы еще единожды.  Чонгук выключил плиту, накрыл кастрюльку крышкой, чтобы она, каша, немного попарилась, дал ей настояться с маслом и остыть — так, как старшему нравится. Он с этой, как ни странно, кашей похож, также ради Тэхена пытался остыть. Но Чонгук все еще не торопился разворачиваться к соседу лицом, потому что не знал, какие именно слова из него начнут литься, если он жалкую секунду будет дольше смотреть тому в глаза. Наблюдая за поверхностью запотевшей стеклянной крышки, Чонгук пытался отыскать в себе смелость.  А оказалось вся эта смелость у одного из них. Тэхен подкрался бесшумно, боязливо обвил его талию руками со спины и крепко-крепко обнял, уткнувшись лбом в выступающий позвонок. Чонгук, кажется, задохнулся в то мгновение от невысказанного.  А старший продолжал идти вперед.   — Я так сильно скучал по тебе. Горячим шепотом и градом слов Тэхен заставил Чонгука замереть. У него на загривке волосы дыбом встали от приятного спазма на уровне груди, от того какими родными казались эти робкие объятия. Но тут же нечто запираемое, нечто накопившееся за месяц бесконечного самокопания вылилось в обиженное, униженное, задетое, разозленное:  — Так сильно скучал, что ни на одно сообщение не ответил?  «Я жив только потому что их прочитал».  Тэхену так хотелось об этом рассказать, но смелости хватило лишь на то, чтобы любовно потереться носом в его теплую спину и сжать руки сильнее. Идол все еще пах лучше всего на свете. Его аромат пьянил Тэхена лучше любого алкоголя, он переставал себя контролировать.  — Мне жаль. Прости. Я не мог ответить.  Ему бы рассказать про то, как Юнги просматривал его сообщения (по данному еще в те года разрешению), про то, что сам он прочитал их пару дней назад и сразу же захотел вернуться на квартиру, добровольно отложил встречу с Асель, приняв помощь, согласившись на лечение. И всё потому, что искренность Чонгука влекла его к себе, будто магнитом. — Но я ужасно скучал, — повторился Тэхен, впервые не скрывая бушующего в груди костра.  Ему наплевать, что каждое сообщение Чонгука надиктовано дружеской привязанностью или уважением и благодарностью, смешавшимися в одном флаконе. Он просто безмерно благодарен уже за это. Для него, такого никчемного и жалкого в своем существовании создания, — это ужасно много, сильно громко, запредельно близко. По существу, просто б е с ц е н н о. Он ему писал. Вспомнил о нем, думал о нем, хотя бы, когда писал эти сообщения. Каждое для Тэхена выше любой поэтичной строчки. Он готов заучивать и цитировать, зная только, кто их написал.  Чонгук неосознанно стиснул руками края столешницы, ощущая, как рвано дышит ему в спину Тэхен. Он все еще не получил ответов, которые ему бы объяснили хоть что-то, но перед ним извинились, по нему скучали. В честности литературного сомелье никогда не возникало сомнений. И этого было много для него.  Чонгук руки сжал до предела края дорогого мрамора в попытках сдержаться. Тэхен так сильно погряз в счастье от встречи с Идолом, что в приступе нерастраченной нежности и обуреваемой страсти прижался губами сквозь майку к вершине ямочки между лопатками, хотя и знал, что ткань одежды никогда его не раскроет. Но на миг ему хотелось, чтобы его разоблачили и облегчили тяжесть личных секретов, совсем на чуть-чуть, а потом все подобные мысли растворились, стоило Чонгуку неспешно, но несдержанно погладить его по рукам. — Я думал, что сойду с ума.  Его честность скрестила шпагу с чужой смелостью.  Кажется, думал Тэхен, это то, что происходит сейчас со мной. — Гадал, чем тебя обидел, что ты не отвечаешь. — Прости, — Тэхен не знал иного слова способного загладить его вину без объяснений. — Мне жаль, — повторился он, наслаждаясь тем, как Чонгук изучающе проходится пальцами по его ладоням. Без грубости, напора, без требовательности. Эти действия Тэхен принимал за неказистую ласку.  — Упрашивал Юнги дать номер или адрес твоего друга. И того не получил.  — Прости.  — Узнавал у твоих одногруппников. И там ничего. — Прости.  — Одно слово, Тэхен. Это было так сложно? — Чонгук горько усмехнулся. Тэхен умолк, обдумывая. Если я смог бы присылать тебе весточки, находясь рядом с Асель, то давно бы уже ушел.  Это было тяжелее, чем просто «сложно», Идол. Это было невозможно.  — «Не спрашивай: ты знаешь, что нежность безотчетна, и как ты называешь мой трепет — все равно. И для чего признанье, когда бесповоротно мое существованье тобою решено»?  Чонгук развернулся в кольце его рук, чтобы так же без грубости прикоснуться к Тэхену уже взором.   — Мой литературный сомелье нисколько не утратил очарованья, —еще немного, Идол, и я тебя поцелую. — Требую месячную компенсацию — принимать буду только цитатами, — пошутил Чон и заботливо добавил, безоговорочно прощая старшему всё, — каша стынет, Тэхён.  Тот кивнул, с трудом отступая к столу.  — Что со лбом? — поинтересовался Чонгук, пока накладывал кашу и украшал ее ягодами. — Не поделили что-то с другом? — усмехнулся он, бросив на притихшего парня взгляд.   Ха, да с другом, если так можно сказать о массивной тумбочке у них в прихожей.  — Ударился, — коротко без подробностей, пояснил Тэхен.  Чонгук подкалывал его, что он, наверное, не осилит и маленькую плошку, потому что загадочный друг, о котором старший умалчивал, держал его на воде и соли. Тэхен шутил, что постился подобно монахам, пытающимся достичь нирваны, ел медленно, неспешно и с аппетитом, но за присест много смести не смог. От этого неприятно кольнуло у Чонгука в груди. То, что старший съел, было ничтожно мало, крохотная щенячья порция.  Уже придавливая тяжелой головой подушку, Чонгук думал о том, что Тэхен и впрямь выглядел нездоровым. Может простудился, пока гостил у друга, но не стал рассказывать? Что за никчемный такой человек этот друг из Пусана? Не прокормить, не приглядеть толково не может. Так думал Чонгук, прикрыв глаза и почти провалившись в сон, пока не услышал, как за стенкой кричит Тэхен.