Нить удара

Огромный холл казался Тэхену сказочным с первых минут знакомства. В нем гармонично сочетались оттенки белого, коричневого и черного и изумительно соседствовали спиралью взвинченная вверх лестница с зеркальными перилами, ведущая на верхние этажи, гостиная, бар и столовая зона, где проходили званые обеды и семейные завтраки, пока все не разбегались по своим делам. Большие панорамные окна, бежавшие ввысь, открывались на лужайку и асфальтированную дорогу, где поблескивал на ярком утреннем солнце черный майбах. За завтраками, сидя за массивным деревянным столом, они могли наблюдать как их садовник подстригает розы перед особняком или как струится арка воды, пущенная к небу из небольшого фонтанчика. В гостиной в окружении кожаных диванов, набитых обшитыми тонкими золотыми нитками подушками, и небольших кресел на полу лежал ковер нежно-белого цвета, который хозяйка всегда, поддразнивая младшеньких, называла пылесборником и бесполезной деталью декора при наличии отопительной системы.  Он смотрел на все, застыв на лесенке в тонкой обреченной покорности, и тихо любовался: столовой с её резной мебелью и сверкавшим начищенным дорогим китайским фарфором, огромными окнами, фонтаном, розами и машиной класса люкс. Он любовался и гостиной с её диваном и мягким ковром, любовался искрящимся солнцем, пролившимся медью по темно-коричневому паркету. Он любовался покоем, которого давным-давно не было в тех забытых стенах. Каждым мгновением Тэхен пытался насытиться.  — Милый, ты так долго спал. Тэхена будто током ударило, так сильно он вздрогнул, услышав знакомый голос. Значимый. С такой нежной интонацией. — Снова читал допоздна? Спускайся смелее, ругать не будем, — шутливо протянул второй.  Не менее ценный. Шаг за шагом, ускоряясь, он преодолевал ступеньку за ступенькой, уже поглядывая на сервированный к завтраку стол. Пахло жареным беконом, глазуньей и свежеиспеченным багетом, шанелью номер пять, книгами, сандалом и..мёдом. Пахло семьей. Он дышал прерывисто, словно бежал марафон как спортсмен, затем, оробев, остановился, не садясь за стол, осматривая делового мужчину, разбирающего бумаги, и женщину, переставляющую поближе к Тэхену тарелку с соусом.  — Поешь хорошенько. Ты такой худенький, милый, — заботливо протянула она, поправляя ремешок часов на запястье. Здесь синие незабудки её светились добротой, о существовании которой раньше Тэхен ничего не знал.   — А где?... — Сказал, что не голоден, — Тэхен усмехнулся. Это была благородная ложь. На самом деле он сказал, что не будет есть за одним столом с бедной библиотечной молью. — Нас тебе не хватает? — попытался пошутить мужчина. — Он часто уходит. — Неправда. Он единственный, кто в будущем останется. Вы же растворитесь в воздухе искристой затхлой пылью, заперевшись в коконе страдания. — Садись уже, ну.  Тэхен аккуратно присел, расстилая салфетку на колени, с некоторым зарождающимся энтузиазмом смотря на аппетитные брускетты с рыбой и поглядывая на переговаривающихся супругов. Они смотрели на друг другу, как смотрят на звезды мечтатели, и ему нравилось любоваться их невысказанными, но столь очевидными в каждом жесте чувствами.  Внезапной трелью птичьего голоска от входа влетел смех.  Её смех.  Тэхен не успел еще повернуться, но уже ощутил свежесть, морскую соль, мёд.  — Дядюшка Ли подарил мне цветок, — она рассмеялась снова. И каждый раз сердце Тэхена сжималось, нежилось, замирало. Но он не находил в себе сил развернуться. — О, Тэ-Тэ, ты проснулся, — он не мог, не мог взглянуть на неё, не мог отпустить всё происходящее, потому что очень сильно, бесконечно, безмерно любил.  Она продолжала щебетать как птичка, пока забиралась на стул; Тэхен разглядывал темно-синие узоры на салфетке, теребил её слегка разошедшийся угол. Маленькая ниточка, вырванная из целого полотна, разрушала всю структуру, и изделие стремительно расходилось на отдельные недееспособные куски. Именно так и произошло с жизнью Тэхена когда-то.  — Ни за что, — обрывками слышал он, — мы идем с Тэ-Тэ собирать вишню. Он обещал. Правда же, скажи им? Тэхен не хотел, чтобы все закончилось. Но по-другому быть не могло. Когда он поднял глаза, сердце стянуло жгучей нестерпимой болью. Не от болезни, от безвозвратности. Тэхен вспомнил Вознесенского, он молвил про себя, будто молитву читал своему непонятному Богу или Снежной Королеве, строчки о прошлом: «Нас с тобой никто не расколет. Но когда тебя обнимаю — обнимаю с такой тоскою, будто кто-то тебя отнимает» А рассудком уповал на настоящее. Её легкие русые кудри находились всегда в солнечном беспорядке. Она была маленькой. Носила персиковый джинсовый сарафан и сандалики на липучке. Она всегда была маленькой. Даже Тэхен мог катать её на спине и не валился в приступе сердечной одышки. Светлокожая, румяная, дышащая жизнью, счастьем, добротой, льющейся для всех, даже для него. И голубоглазая, как истинная принцесса — особенная. Но во взгляде никакого холода. В её глазах билась здоровая жизнь, как бурлящее в жаркий день море, которым хотелось любоваться больше, чем всеми благами мира.  — Моя голубоглазая красавица, — прошептал через силу Тэхен, не желая отрывать от неё глаз.  Маленький дар. Извинение за никчемную судьбу. Она смущенно улыбнулась, обнажив ряд чуть неровных зубов.  — Скажи, что мы пойдем собирать вишню?  Тэхен тяжело сглотнул, сдерживая грудное рыдание. Он обреченно покачал головой, одними губами произнес:  — Не пойдем.  — Ну, ты же обещал, — надула губы девочка, шутливо заметив, — я обижусь. Эй, — по его щекам бежали слезы, — братик, я же шучу. Не хочешь сегодня, пойдем завтра.  — Не пойдем, — злясь, проговорил Тэхен, не в силах больше сдерживать слезы. «Оставь меня рядом, родная». — Почему?  — Ты мертва, Асель.  За столом воцарилась тишина, вызванная непониманием.  — Что за слова такие, Тэхен? — вспыхнула женщина недоуменно.  — Ты скажешь мне много более страшных слов, — прошептал Тэхен, переведя загнанный взгляд на говорившую. — Тэхен, объяснись, — сурово потребовал мужчина, откладывая бумаги в сторону. И он посмотрел на него. — Я так сильно буду пытаться объясниться, но ты не станешь слушать, — Тэхен шмыгнул носом, больше не сдерживаясь.   — Братик, — нижняя алая губа девочки задрожала, снова притягивая магнитом взгляд Тэхена, — ты меня пугаешь. Я хочу собрать вишню.  «Оставь меня рядом, родная, я устал». — Ты мертва, Асель, — повторил Тэхен, тихо плача. — Прости меня, мой ангел, мое лекарство. Асель, прости.  Вдруг стол между ними исчез, оставив их сидящими перед друг другом одних в сыром подвале под светом тусклой лампы. — Мои ножки мерзнут, Тэ-Тэ. — Я знаю, моя голубоглазая красавица. У меня самый мягкий ковер и очень теплый пол в квартире. Навещай меня почаще. И прости меня, Асель. — Я никогда не обижалась на тебя, братик, — заверила девочка, спрыгивая с насиженного места и разворачиваясь к нему спиной.  На хрупкой, как ласточкино крыло лопатке сияло красное запекшееся пятно.  — Куда ты? — встрепенулся Тэхен, пытаясь встать, но его руки были крепко привязаны к спинке резного деревянного стула. — Не уходи, Асель, еще немного, — громко взмолился парень, — пожалуйста.  — Мне пора, — не оборачиваясь, произнесла она. — Нет-нет-нет, — судорожно в припадке замотал головой Тэхен, — умоляю, нет. Асель! — закричал он. — Забери меня с собой. — Там ты нужнее, братик.   — Асель! — до дерущего хрипа закричал Тэхен, пытаясь вытащить руки из тугих узлов каната, стянутого на запястье. Он сдирал кожу, смотря как все дальше по тропинке ближе к свету скрывается его девочка. — Асель! — надрывая горло, заорал Тэхен и заплакал еще отчаяннее. — Тэхен.  — Нет-нет-нет, — мотал он головой. Влажные от слез волосы метались по подушке, пока он крутил головой. — Асель!  — Тэхен, тише, — его трясли за плечи.   — Нет-нет-нет, Асель, Асель, Асель, — медленно стихал его голос, когда он судорожно и испуганно открыл глаза, пытаясь привыкнуть к кромешной темноте, где беспокойным очертанием виднелось чье-то лицо.  Тэхен резко и пугливо отполз к стене, продолжая тяжело дышать и чувствуя, как сердце бьется у горла.  — Эй, это я, — взволнованным шепотом. — Тише. Это просто сон, —Чонгук бережно притянул его к себе и крепко обнял, принявшись водить ладонью по взмокшей спине. — Просто сон. Тэхен вцепился в него почти до боли, смял его оголенную кожу пальцами до побеления и тяжело дышал в чужую горячую шею.  — Просто сон, — продолжал произносить успокаивающе Чонгук.  Сны. Снова. Таблетки. Тэхен почти застонал от безнадежности, все еще не отпуская соседа.  — Ты весь мокрый, — Чонгук без проса пригладил его влажные пряди от лба к затылку, с беспокойством осматривая чужое лицо. — Тебе же жарко, почему ты спишь в толстовке? — озадачился Чон.  Тэхен промолчал, вымотанный увиденным сном он не желал еще что-либо объяснять. Даже Чону. Хотя нет. Особенно ему. Он потянулся к ночнику на столе и щелкнул выключателем. Кромешную темноту озарил мягкий обруч желтого цвета.  — Хочешь переодеться? — заботливо поинтересовался Чонгук, немного прищурившись и привыкая к свету. — Подай мне это, — Тэхен указал на висевший на стуле лонгслив, пока сосед послушно за ним вставал, старший добавил, — и отвернись.  Чонгук неоднозначно хмыкнул, не удержавшись, подначивая, добавил:  — Никогда бы не подумал, что ты такой стеснительный. Да уж парень в трусах перед ним явно о стеснении ничего не слышал.  Когда тот послушно отвернулся, Тэхен бегло стянул мокрую одежду и нацепил тонкую, но закрытую ткань лонгслива, а потом ответил:  — Я не стеснительный. Можешь развернуться. Что ж, щедрое разрешение. Чонгук задумчиво его оглядел. — Извини за это. — Все нормально, — торопливо отмахнулся Чон, — принести тебе воды?  — Не надо, спасибо, — вяло ответил Тэхен, растирая лицо и все еще пребывая там, в той давно утонувшей в прошлом реальности. Сны преследовали его в периоды лечения, такие побочки давали таблетки. То, что ему сегодня приснилось, не дотягивало до уровня его обыденных кошмаров. Это был почти счастливый сон, но увидеть его для Тэхена было словно угодить в стальной капкан, словно взяться за раскаленную кочергу или словно заживо гореть. — Ты… — Тэхен не знал, как о таком просить, да и не имел право просить соседа о чем-либо.   Пауза затянулась.  — Что? — попытался подтолкнуть старшего к продолжению Чонгук, все еще с тревогой пробегаясь по старшему взглядом.  — Ничего, — Тэхен не мог просить его о подобном, поэтому отвел взгляд и лег на кровать ближе к стене. Чонгук же не Юнги, готовый исполнять любой каприз. — Иди спать, — глухо закончил хозяин квартиры. Чонгук замешкался, а потом молча было потянулся к ночнику, пожелав выключить свет.  — Не трогай, — резко бросил Тэхен, так что младший вздрогнул.  Ему же не признаешься, что в темноте всякое может привидеться: и маленькие русые кудри, и тяжелые руки с мозолями. Чонгук упрямо потянулся к свету, заставив Тэхена внутренне напрячься, и выключил ночник.  — Включи свет, Чонгук, — вроде попросил, но как можно недовольнее, иначе Идол, кажется, чего-то не понимал. — Спать нужно в темноте, — спокойно пояснил Чонгук и медленно прилег на кровать.  Рядом. Близко.  Запретно. Отлично. Вот это новости. Еще немного и Тэхен задохнется, и разволнуется еще больше, чем минутой ранее. — Как это понимать, Чонгук?  — Ну, мелатонин — гормон сна — вырабатывается только… — Я не об этом, — невольно усмехнулся лукавому ответу Тэхен, — и ты знаешь.  — Я полежу с тобой, пока ты не заснешь. — Благородно, — фыркнул Тэхен, внутренне теперь уже сгорая от обожания. Идол не Юнги, но до исполнения капризов додумался самостоятельно.  — Да, я вообще классный, — шутливо подметил Чон, высматривая сквозь темноту его глаза.  Классный — не совсем про него. Для титулованного Идола слишком скромно, неподходяще.  Как это странно: они в полном мраке и тишине смотрят друг другу в глаза — едва различимо горящие во тьме. Проползи по подушке его голова на пару сантиметров ближе, и Тэхен будет ощущать каждый выдох соседа, а может едва-едва прикоснется губами к его коже. Узнает ее вкус… — Спать не собираешься? — тихо спросил Чонгук, не останавливая гляделки. — Включи свет и иди к себе, Чонгук, — устало попросил Тэхен. — Ты боишься темноты?  Идол упрямо игнорировал, только удобнее устраиваясь на чужой кровати. — Нет. — Того, что в ней? — когда люди с умом использовали слова и смыслы, Тэхен обмирал от восторга. Но сейчас он промолчал. — Что тебе снилось?  — Не помню.  — Врешь, — мягко улыбнулся Чонгук и, смелея, почти не надеясь на ответ, спросил, — кто такая Асель?  Имя, которое он слышал уже не впервые, имя, тайну которого Чон пытался разгадать без подсказок, имя, у которого он выпрашивал своего литературного сомелье.  Тэхен отвел взгляд от лица Чонгука к его ключице, в ямочку которой упала серебряная подвеска, и подкаченной груди, к одной стороне которой тянулись чернильные ниточки, рисунок в темноте обретал лишь очертания, но не целостность. И его аромат узлы вязал внутри Тэхена, который не мог противиться ни действиям, ни просьбам, ни вопросам младшего. Люди часто говорят о том, что, рассказывая о себе, делясь болью, мы облегчаем груз, который тяжестью приходится на наши плечи. Но для Тэхена прошлое — единственное к чему не применимо это правило. Он может сотни раз о нем рассказать, сотни раз его вспомнить, сотни раз мысленно пережить и каждый раз становилось только больнее. А видя сожаление в глазах собеседника, к чувствам примешивались ненависть к себе и стыд за излишнюю болтливость.  Но глупое влюбленное сердце так хотело понимания и сострадания. Немного человеческого тепла.  — Асель, — сказочное имя Тэхен будто не произносил, а пропевал как ноту, — Асель — это моя сестренка, — едва слышно обронил он. Моя голубоглазая красавица, мой херувим, моё лекарство, жизнь моя. Чонгук в лице не поменялся, продолжая внимательно смотреть на него. Любопытно, что искал или просто…любовался? Тэхену часто говорили о его красоте, хотя он сам в зеркале видел лишь пустую оболочку, которую хотелось разломать, смять, уничтожить или просто на просто покалечить, сделав как можно больнее. Что же видел Чонгук?  Больше, чем блага мира? — Асель — моя сестренка, — еще раз громче повторил Тэхен и прикрыл глаза, чтобы избежать любых дальнейших вопросов, избежать красивых глаз, серебряной цепочки, изматывающего внимания, избежать накатывающих как волны слёз. — Красивое имя, — тихо, поддерживающе отметил Чонгук. — Арабское, — поделился Тэхен несколькими из тайн, — означает мёд.  Тишина между ними длилась так долго, что в один момент не сумевший уснуть из-за внутренней тревоги Тэхен открыл глаза, и наткнулся на все так же смотрящего парня.  — Иди ко мне, — шепотом, нет, не так, чистым колдовским заклинанием проронил Чонгук. Иначе не объяснить, как Тэхен без раздумий потянулся, как цветок к солнцу, в его сильные руки, как смиренно принял объятия, заботу, мягкие поглаживания по волосам и спине, как сам уткнулся ему в грудь носом и спрятал ледяные пальцы перед собой и как быстро заснул, оберегаемый от кошмаров благородным соседом, что украдкой, незаметно, прижимался к его лбу горячими губами, бесконечно вдыхая чужой чудесный аромат.