Нить удара

Чонгук заказал такси, как только осознал окончательно, что невыносимо оставаться рядом с Мирэ. Эксперимента хватило по горло! Каким надо быть дураком, чтобы пытаться заменить солнце блеском луны? Мирэ – прекрасна, изумительна во всем и, Чон чертов идиот, но она нисколько не отвлекала его от внутреннего недовольства собой, даже скорее усиливала голос самокритики. Вечером он безынтересно переписывался с ней и назначал любовную встречу, полностью уверенный в планах. А ночью, перепугавшись криков Тэхена, несся в соседнюю комнату, в которой веяло страхом, болью, тайной. Как покровом укрытый темнотой он мелко дрожал, в углу крохотной старой кровати сжавшийся в комок не мог справиться с уродливыми кошмарами. Чонгук как можно бережнее утянул его в объятия, мечтая обезопасить даже от несуществующих ужасов и угроз. А какое утро у них начиналось и каким бы неповторимым оно стало, если бы не хён, заявившийся ни свет ни заря. Иногда Чонгука одолевала шальная мысль поменять замки на дверях, чтобы Юнги не мог появляться, когда ему вздумается. Просто раздражало, что он всегда встревал в их с Тэхеном разговор. Всегда не вовремя. И знал всегда больше, чем Чонгук.  Как можно было не спросить дату его рождения?  Иногда Чонгук с тоской убеждался в личном слабоумие.  Еще сложнее вопрос: как можно не знать дату собственного рождения? Чонгук обгладывал эти мысли, как псина жалкую косточку, но ни к чему не приходил. Жизнь Тэхена была полна загадок, и ему страстно хотелось их все отгадать. Он механически целовал Мирэ, а думал о том, что можно подарить человеку, у которого всё есть. Деньги позволяли Тэхену купить всё, что он желает, но нечто внутри него запрещало ему вообще желать. Аскет Чонгука жил в маленькой комнатке, заваленной бесконечным количеством книг — к слову, капитал выходил приличный. Как впечатлить Тэхена больше, чем то уже сделал Юнги? «Пахнет тобой и Асель». Ужасно, ужасно хотелось подарить нечто значимое, укрепиться в чужих мыслях, осесть терпким напитком где-то на уровне желудка, вплестись под кожу, запечатлиться в зрачках коричневого песка.  Чонгук ощутил безнадежность от услышанного: в карих, в таких красивых и нежных карих, он видел блеск чужого образа. Он неосознанно прикоснулся к витому серебру на шее, совсем не слыша гудящего радио на фоне в такси. Подарок пусть и был прост, но в нем Чонгук души не чаял. Ни в цепочке, ни в Тэхене.  Полезен, символичен, изящен. Красив. Про украшение. И не только.  Еще недавно погожий день подернулся дымкой туч, пахло приближающимся дождем. Время уже было после обеденное. Интересовало только, вернулся ли уже Тэхен. Он ведь не взял зонт, так и недолго простыть.  За пару подъездов взгляд Чонгука издалека выхватил две знакомые фигуры. Отдельно они бы его не удивили, но в тандеме вызывали неприятное чувство. Засосало под ложечкой от липкого предчувствия, и сердце от чего-то сбилось с ритма, нить удара странно задребезжала. Чонгук даже вдруг повторил частый жест, который он видел у Тэхена. Тот периодами собирал у груди одежду в кулак, будто пытаясь обнять собственное сердце.  Если бы Чонгуку дали разрешение, он бы тоже попытался обнять его сердце. Он расплатился, вышел из такси, уже намеревался окликнуть знакомых и поздороваться, но застыл пораженный увиденным. Обомлел сперва, ноги стали свинцовыми, словно замертво забетонированные к тротуару у дома.  Как он блять мог? Второй реакцией стала злость — бесконтрольная, животная. По правде — отчаянная, как строки Бодлера про два трепетных крыла на палубе. Чонгук налетел ураганом на парня, который от неожиданности даже немного растерялся, и за воротник толстовки впечатал его тело в кирпичную конструкцию многоэтажки. И было плевать, что день и вокруг люди, и было плевать, что рядом стояла испуганная девушка.  — Как ты блять посмел? — сцеживая лютую ненависть, прошипел Чонгук ему в лицо.  Захотелось ударить его, размозжить ему голову, разбить в кровь костяшки, вымещая, вымещая, вымещая внутреннюю боль, а потом тихо поплакать уже от бессилия. Откуда в мире такая несправедливость: почему кому-то всё желанное в руки падает — даже если не нужно, а кто-то, как он, один обычный Чонгук, обречен со стороны смотреть, сгорая от мечтаний?  И было абсолютно плевать, что он хотел сейчас же впечатать кулак в лицо не какому-то левому парню, а своему хену, который сделал для него очень много.  Потому что такой поступок он простить не готов. — А что такое? — с угрозой прищурился Юнги, как-будто это не он только что целовал Фариту, нервно ахающую теперь рядом, у ебучей лавочки возле сраного дома, в котором находилась квартира Тэхена. — Ты не забылся ли, а, Чон? — хен напоминал о иерархии в их взаимоотношениях. Раз так — пусть заберет все подаренные привилегия, пусть все заберет — а Чонгук его изобьет, выместив всё скопленное за несколько месяцев жития бок о бок с Ким Тэхеном. — Что пыжишься? Мне позвонить Мирэ? — нахально расплылся Юнги, даже не пытаясь сопротивляться. — А то ты кажется и впрямь забыл, что Фарита тебе не принадлежит.  Фарита? Чонгук нервно рассмеялся.  Блять. Да наплевать. Он уже не раз честно сказал, что чхать хотел на эту девку.  — Как ты можешь его обманывать? — в кулаках затрещала ткань чужой толстовки, грозясь разорваться по швам их былой дружбы.  Чонгук дышал часто, агрессивно, и впрямь пыжась драконом. — Что? — не понял Юнги, прищурившись, а затем обратился к девушке другой интонацией: заботливой, утешающей, нежной, чем Чонгука разозлил еще сильнее. — Фарита, успокойся и сядь в машину.  — Но я, — на грани слез задушенно произнесла она.  — Не переживай и сядь в машину, — еще мягче попросил Юнги, бросив взгляд вслед ей садящейся в автомобиль.   — Я задал тебе вопрос. — Пиздюк еще так со мной разговаривать, — фыркнул Юнги, сердито дернув плечом.  — Мне похуй, кем ты меня считаешь. Как ты посмел так с ним поступить? — С ним? — выцепил наконец-то старший.  Тон, манера, агрессия — оттенки чего-то знакомого.   — Тэхен, — прохрипел Чонгук, нехотя марая его имя злобой, и рвано бросил, будто отплевываясь от чего-то мерзкого, — он тебя любит.  Юнги недоуменно вскинул брови, слегка растерявшись.  — Несомненно, — не стал он отрицать с обыденной усмешкой, — более того, и я его люблю.  — Ахуеть! Это ты вот так любишь? — взорвался Чонгук, еще раз толкнув его к стене. — Долбясь блять в десна с первой подвернувшейся девкой? Заебись любовь! Мин легко оттолкнул взбесившегося тонсэна и коротко без замаха вписал ему по лицу для профилактики — тот даже опомниться не успел.  — Не смей так говорить о Фарите… А ты же у нас любовный гуру, да? — иронично спросил Юнги, пытаясь открыть глаза младшему на то, что он пытается стелить в теме, в которой сам ебаный профан.  Чонгук слизал языком кровь с лопнувшей губы и издевательски, по дикому рассмеялся.  — Он выбрал тебя, — Чон ткнул старшего в грудь пальцем, будто ставил печать. — А ты его предал, — «Горечь! Горечь!». — Я не буду молчать и обо всем расскажу, — оповестил о своих дальнейших действиях. Пусть будет больно, но он не позволит Тэхену жить во лжи. Кто угодно это заслуживал, только не он.  — Стой, — Юнги зацепил за запястье захотевшего уйти Чонгука. — Ты ревнуешь? — испытующе спросил он, проверяя догадки, так давно и упорно зревшие в мозгу, а тут внезапно вспыхнувшие уверенностью. Ревнует? — Отъебись от меня, — злясь, попытался отдернуть руку старшего Чонгук. — Я не обязан перед тобой отчитываться.  Ревнует.  Но не Фариту.  — Чонгук, — ошарашенный Юнги попытался заглянуть в глаза тонсэну и уже спокойно и утвердительно спросил; скорее для галочки. Тут диагноз на лицо: — Ты ревнуешь Тэхена ко мне?  Чонгук до пятен перед глазами зажмурился, пытаясь себя успокоить, утихомирить захлестнувшее отчаянии, выбившееся в ускоренный ритм сердца. А сколько можно терпеть? Сколько можно молчать? Сколько можно молча издали, на безопасном расстоянии смотреть? Хватит, его душит это чувство у груди.  — Почему ты? — раздосадовано просипел Чонгук, капитулируя. — Он выбрал тебя блять, к кому его еще ревновать? Я…я…ненавижу тебя, хён, — наконец-то. Искренне. Облегчающе.  «Оказывается, ненавижу с того самого момента, как ты свободно и легко потрепал его по голове в салоне».  Юнги потерянно рассмеялся сперва тихо, а потом все громче, почти доходя до сумасшедшего хохота. А Чонгук совсем расклеился, вероятно, под предстоящим дождем он растечется грязью у ног своего литературного сомелье.  Ну и пусть. Пусть только рядом. — Ты придурок, Чонгук, — чуть успокоившись, вынес вердикт старший, не обижаясь. — Конечно, между нами с Тэхеном любовь. Укол боли, заполошная от несправедливости — разве можно так смеяться над проигравшим? — Не знал, что ты такой жестокий, — проронил разочарованно Чонгук едва слышно. В карих глазах никогда не будет отблеска его отражения. И это осознание выбивало силы.  — Братская, Чон. Угомонись, — попросил Юнги, выдохнув. — Мы с Тэ — братья. — Что?.. Недоуменно. Вихрем. Что значит слово «братья»?  — А? Но… Растерялся, потому что не ожидал. В смысле, братья?  Их взаимодействие… Братья. Вдох. Выдох. Просто братья… — Там не Тэ? — выпрыгнувшая из машины Фарита указала в сторону подъезда, где названный стремительно влетел в дом.  Никто не привык видеть спешащего Тэхена. Для него была характерна особая грация, но никак не торопливость и нервозность. И от раздрая, которым несло от него, всем вмиг стало не по себе. А следом за ним Югэм, выползший из того же такси.  — Какого? Этот день Чонгука доведет.  Все они ввалились к нему в квартиру без приглашения. Как к себе.  В гостиной царило нечто темное, открытый балкон надувал белую тюль, за которой виднелась сверкающая вдали молния и которая мрачным предвестником колыхалась позади тяжело дышащего, сипящего, надрывающегося Тэхена. Югэм стоял на расстоянии и не двигался, но очень громко вел допрос. — Зачем ты вообще к нему полез? Он же больной на голову. Он что-то успел тебе сделать?   — Стой, где стоишь, — пригрозил Тэхен, пытаясь отдышаться. Он выставил ладонь в предупреждении, потому что говорить было трудно. О себе — всегда трудно. — Тэхен? — Юнги тревожно оглядывал состояние друга.  Помимо обычных симптомов его болезни, во взгляде полыхал знакомый надлом, который пытались многие починить и в наличие которого была и его вина.  — Родной, пойдем со мной, — миролюбиво позвал Юнги, протянув спасительную ладонь. — Я н-никуда с тобой н-не п-пойду, — почти прорычал диким зверем Тэхен, раня друга. Он, оглядев всех, обреченно рассмеялся. Все в сборе: Идол, защитник, принцесса, славный парень и бастард. Оставили только охотницу где-то.  — Тэ, не упрямься, — уговаривал Юнги, тревожно следя за синью его губ.  — Закройся, — грубо отбрил Тэхен, никогда не позволявший говорить со старшим так, — з-зачем ты подрался с Чжунэ?  — Что? — не понял Юнги.  — Я сказал тебе заткнуться, — рявкнул Тэхен и посмотрел на соседа, — Чонгук, я с-спросил: зачем ты подрался с Чжунэ? Чон растерялся, не понимая почему его литературный сомелье смотрит так…загнанно и одичало. И странно дышит, странно говорит. Будто с трудом, как раненный зверь — защищаясь. — Я…просто, — начал мямлить он.  — Хён тебя попросил за мной приглядеть — я п-прав? — торопливо подогнал верный ответ Тэхен. Оба пристыженно потупили взгляд. Учитель и ученик. — А ты не спросил, з-зачем взрослому мальчику п-присмотр, мм? —сыронизировал Тэхен и едва устоял на ногах, потому что закружилась голова.   — Тэхен, — разом испуганно воскликнули Югэм и Фарита, Юнги и Чонгук почти что прыгнули вперед, чтобы поймать его тело в случае чего. Но все смолкли, увидев разгоряченный карий песок.  — Тэхен — то, Тэхен — это, — всплеснул руками Ким и устало взмолился, собрав в кулаках воздух, которого очень не хватало в груди, — заебало. Я лишь хочу остаться в покое. Много прошу? Я… Забудьте вы о моем существовании… Юнги, я же просил, просил об одном единственном: не лезть к Чжунэ. А ты умудрился подослать к нему Чонгука. Чем ты думал? — упрекнул Тэхен и взял паузу, а потом схватился за ворот лонгслива за спиной. — Меня со всеми вами разделяет пропасть, — впервые настолько честно поделился он. — Я объясню, а вы оставите меня впредь в покое навсегда. — Тэхен, — предостерег Юнги, понимая, о чем именно хотел рассказать друг в пылу чувств.  Парень смелее потянул за одежду, оголяя тощую, истощенную болезнью и натурой фигуру, представая таким, какой он есть. Неполноценным. Тэхен завел руки за спину, будто став распятым, и выпятил тяжело вздымавшуюся грудь, показывая уродливый розовый шрам по середине грудной клетки, начавшийся от яремной ямки и дошедший до солнечного сплетения. По этому телу скальпель прошелся.  — Присмотреть за мной нужно, — он обреченно кивнул, признаваясь, что один протянет недолго. — Потому что я болен, — признался Тэхен, глядя на потрясенного Чонгука. В черных глазах дрожала нить его удара. — Моё сердце не способно даже на дыхание, не то что на бег. Таким я родился. Это сделала со мной судьба. — Он вытянул руки и вывернул их, чтобы видно было сгибы локтей и запястья: — А это с собой сделал уже я. Сперва можно было и не заметить розовато-белые извивы шрамов на бледной коже. Но заметив один, ты невольно хватался взглядом за второй, третий, пятый и так до бесконечности. Они как рассеянный бисер, находились то там, то здесь. Следы от лезвий и ножей — крик вины и ненависти к себе. Рожденный в неизвестности с едва-едва бьющимся сердцем и брошенный даже собственной матерью. Такой он был настоящий.  И такого себя он бесконечно, бесконечно ненавидел.  Такого себя он прятал под тканями водолазок, лонгсливов и толстовок.  — Достаточно понятно? — с горечью уточнил Тэхен, ощущая себя еще более жалким, чем до этого. Потому что в глазах всех этих людей он видел незаслуженное сострадание. — Я устал, — от мирского.  — И не хочу никого из вас видеть.  Даже тебя, моя любовь.   Чонгук не мог отвести зачарованного взгляда от бесконечного количества шрамов. В ушах шумело от беспокойства, а горло стянуло спазмом. Когда они появились? Пытался ли Тэхен, когда Чонгук был за стенкой, ничего не зная, рисовал, смотрел фильм, спал, просто жил? Пытался…уйти навсегда? У Чонгука испуганно заколотилось сердце от представления мира без его Тэхена. Все внутри рвалось вперед: к тонкому телу, к карему омуту, к хрустальному сердцу, которое, оказывается, нужно беречь в тысячу раз сильнее.   И он просто пошел к нему.  — Не надо, — предупредил Тэхен еще раз, едва сдерживаясь, чтобы не зарычать. Или чтобы не заплакать.  — Чонгук, что ты делаешь? — встревожился Юнги.  Делает впервые всё правильно.  — Делаю все правильно. Чонгук на ходу потянул за молнию и, сняв толстовку, накинул её на плечи безвольно застывшего Тэхена, укрывая его от всего. Он должен был быть рядом слишком давно, должен был укрыть собой намного, намного раньше. — Я устал, — просипел на грани Тэхен еще раз, опустив глаза, — устал. Не надо.   Если бы их кто-то спросил, как они оказались одни на ковре, позади них спинка дивана, Тэхен, уткнувшийся головой в плечо Чонгука, рука которого успокаивающе нежно гладила старшего по спине, по черным кудрявым прядям, то этот кто-то не добился бы ни одного ответа. Чонгук все думал и думал, перебирал каждый разговор, каждую непонятную деталь и каждое взаимодействие Юнги и Тэхена и осознавал насколько все было очевидно и насколько он был слепым.Факт того, что они не любовники, исцеляло горячее сердце Чона.  — Чонгук.  — Мм? — лениво отозвался младший, задумчиво смотря в стену перед собой. Какой покой дарил ему Тэхен, находясь в его руках. Он был рожден для этого — оберегать.  — Что между нами происходит?  Вопрос, который стоило задать уже давно.  — Ты знаешь, — тихо ответил Чонгук, склонив голову к нему.  Они встретились где-то на середине пути: неизвестно, кто поддался первым. Но Чонгук всегда будет думать, что это он не сдержался и нежно прильнул к губам Тэхена: сперва легонько прикоснулся, а после, осознав, что ему отвечают, чуть не задохнулся от восторга и не смог остановиться, безмолвно прося разрешения сделать ему приятно.  Когда Тэхен покорно разомкнул уста и опустил собственнически ладонь на загривок Чонгука, тот кисло-сладко простонал в поцелуй, принявшись ласкать языком чужое небо. Он целовал его, не отрываясь, лениво посасывая то нижнюю, то верхнюю губу, то скрещиваясь в тягучем танце с чужим языком. Дыхания не хватало, будто Чонгук бежал или тонул в глубинах морских пучин. Тянуло слиться с Тэхеном в единое целое, и он, не сдержав порыв, прижался ближе к старшему, неосознанно придавливая его к дивану. Отпустив из плена припухшие расцелованные губы, Чонгук на мгновении уловил затуманенным взглядом протянувшуюся влажную ниточку между ними и тут же магнитом притянулся к светлой шее, став легко прикусывая кожу, спускаться вниз, наконец-то пробуя её на вкус. Накинутая не застёгнутая олимпийка показывала острые ключицы, розовый шрам, темный ореол соска, чувствительность которого возбужденному Чонгуку остро почти до боли в паху захотелось проверить. — Ты меня с ума сводишь, — хрипло признался он, вдыхая приятный аромат старшего и ныряя рукой к талии Тэхена, тихое мычание которого подстегивало освобожденную из заточения страсть Чонгука.  — Чонгук, — полустоном выдохнул Тэхен и ощутимо болезненно потянул покорного парня за волосы, не дав ему плотно обхватить губами собственный сосок, — мы должны остановиться.       — Почему? — сипло проронил Чонгук. И он совершенно точно не понимал, почему и кому они должны. Его поплывший взгляд туманил ясный ум влюбленного Тэхена, который будто попал в сладкий сон-капкан.  — Ты в отношениях, Чонгук, — строго и отрезвляюще произнес старший, упираясь соседу в грудь ладонью. Он оттолкнул его от себя. — И я, кажется, совсем перестал тебя понимать.  Тэхен поднялся на ноги, словно опомнившись. Чон ему не принадлежит и никогда не будет принадлежать. Он скорее и охотнее поверит, что Чонгук его захотел, чем в то, что между ними взаимно вспыхнули искренние чувства. Не потому что Идол пахнет сигаретами и любит женщин, а потом что Тэхен все еще помнит, насколько никчемный сам он человек. Настолько, что такой он никому не нужен.