my pretty teacher

There's no one else could ever

Make me feel I'm so alive

I hoped she'd never leave me

Please God you must believe me

I've searched the universe

And found myself within her eyes

[Guns N’ Roses — This I Love]

Летний вечер прохладным игривым ветерком проникал в окна дворца и просеивался своими невидимыми завитками сквозь красные занавеси. Чу Ваньнин не мог видеть, но слышал равномерное позвякивание колокольчиков, шелест одеяний и своё тяжёлое дыхание. Его глаза плотно прикрывала тугая шелковая повязка, а руки и ноги были привязаны к разным углам постели. Тело — практически обнажённое, если не считать лёгкого полупрозрачного халата — скользило по шелковым простыням. Ветер холодил кожу и будоражил и без того возбуждённые чувства. Под спиной он ощущал гладкость шелкового белья, а в воздухе витал отчётливый древесный запах сандала, мирта и пряной амбры. Запах этот разносился от свечей, что тихо потрескивали в каждом углу комнаты, наполняя её тяжёлым, мускусным ароматом греха. Лёгкое дуновение ветра шевельнуло занавеску, на которой тихо звякнули медные колокольчики, и скользнуло по наполовину обнажённой груди Чу Ваньнина. По телу пробежала волна мурашек, а внизу живота ещё сильнее налилось возбуждение. Чу Ваньнин прикусил нижнюю губу, чтобы не застонать, и слегка выгнулся в пояснице, натянув ленты, которыми был привязан к постели. В дальнем углу комнаты, в самой тёмной её глубине, сверкнула хищная улыбка. Мужчина, сидящий в кресле в безупречном чёрном наряде, довольно прищурился и, приоткрыв полные губы, слегка подался вперёд, жадно всматриваясь в мужчину, распятого на постели. Он облизнул губы и, рвано выдохнув, вновь расслабленно откинулся на спинку кресла. — Всё такой же неисправимый упрямец, — низким хрипловатым голосом лениво протянул мужчина в чёрном. Голос этот, едва достигнув ушей Чу Ваньнина, словно проник в каждую его клеточку, заставляя тело позорно откликнуться и задрожать. Чу Ваньнин чувствовал на расстоянии и тяжесть тела этого мужчины, и его аромат, и горячие руки, под напором которых он каждый раз малодушно сдавался. У Чу Ваньнина была тайна, которую он прятал даже от себя. Немалая доза любовного снадобья, которую Тасянь-Цзюнь насильно скормил своей драгоценной наложнице, начинала действовать. Мышцы в теле наливались свинцом, а возбуждение, становившееся всё более невыносимым, зудящим, болезненным узлом, собиралось в пояснице и в паху. Полностью лишённый возможности хоть как-то прикоснуться к себе, Чу Ваньнину оставалось лишь тяжело дышать, терпеливо ожидая, когда Император наконец снизойдёт до ласк. Но сегодня, вопреки своему обычному поведению, настроение Императора было удивительно терпеливым. Вместо того чтобы наброситься на Чу Ваньнина, как голодный пёс на кость, как он делал это всегда, Тасянь-Цзюнь с величайшим почтением привязал свою наложницу к постели и с мазохистским удовольствием наблюдал, как «Яд вечной любви» разливается по телу столь уважаемого им Учителя. Тасянь-Цзюнь несколько раз хищно облизнулся, заметив, как поясница Чу Ваньнина выгибается, как он пытается извернуться, чтобы хотя бы слегка потереться о лёгкую ткань халата возбуждённым членом, чтобы хоть немного ослабить напряжение. Безуспешно. Он ничего не мог предпринять. Он был полностью во власти своего мучителя. Тасянь-Цзюнь же, сам едва удерживая себя от того, чтобы не подмять под себя Чу Ваньнина одним резким движением, тяжело сглотнул и наконец встал из своего кресла. Он знал, что стон Чу Ваньнина, если он сию минуту овладеет им, будет так сладок для ушей: протяжный, томный, тот, который он наконец не сможет сдержать, даже до крови искусав губы. Но сегодня он намерен был отведать любимое лакомство сполна. Испить каждую частичку этого тела, заставить самого Чу Ваньнина умолять его. Чу Ваньнин услышал, как шуршат императорские одеяния Мо Жаня, и тело предательски задрожало от волнения. Страх и возбуждение смешались, сознание всё дальше тонуло в сандаловом мареве свечей. Постель рядом с ним слегка прогнулась, он ощутил тяжесть тела Императора, от которой задыхался даже на расстоянии, его горячее дыхание, плотный запах звериных шкур, лежащих на постели. Он задержал дыхание, почувствовав себя зайцем у волчьей пасти. А потом… крепкая горячая рука опустилась ему на живот, он позорно выгнулся ей навстречу и тихо застонал, вовремя прикусив губы. Он услышал тихий хрипловатый смешок Императора, а потом ощутил пустоту и холод на том месте, где только что была рука Мо Жаня. Он захотел потянуться к нему, к его рукам, но не смел опуститься до такой слабости и, вместо этого, наоборот, отвернулся в сторону, до боли прикусив губы. — Такой своенравный даже сейчас, — с маниакальной нежностью прошептал Император и потянул на себя пояс халата Чу Ваньнина. Тонкий халат соскользнул с тела, полностью его обнажив. Кожа тут же покрылась холодными мурашками, а Чу Ваньнин от стыда, страха и желания нахмурился, сжал губы в тонкую полоску и попытался закрыться, но привязанные ноги не дали этого сделать, и он остался распят и полностью обнажён. Тасянь-Цзюнь, едва касаясь, провёл кончиками пальцев от бедра до груди Чу Ваньнина. — Ведь я делаю это для тебя, Учитель. Я просто хочу, чтобы тебе тоже было хорошо, — услышал Чу Ваньнин полный насмешки голос у себя над ухом. Чу Ваньнин резко развернулся к нему, направив взгляд, преисполненный ярости. Попытка определённо безуспешная, учитывая тугую повязку на глазах. — А может, стоит и вовсе лишить тебя глаз, — задумчиво произнёс Мо Вэйюй, отстраняясь от Чу Ваньнина. — Без этого своего взгляда ты такой… милый, Учитель, — Император хрипло рассмеялся, и Чу Ваньнин услышал его отдаляющиеся шаги. Мо Вэйюй выдрал когти дикому зверю. Он сковал его сердце, тело и душу. Он заставил его выйти за него замуж и разделить с ним ложе. Он обесчестил его, сорвал с него покровы достоинства и низвергнул божество к своим ногам. Он бесславно разменял любовь на подделку власти — и безнадёжно проиграл. Чу Ваньнин отчётливо понимал, что Мо Жань проводит с ним ночи не ради своего удовольствия. Каждую ночь он приходил лишь за тем, чтобы видеть, как Чу Ваньнин ломается под ним, когда неумолимая властная тишина разрезается внезапно сорванным с его губ сладостным стоном, который сможет утолить бесконечную жажду его мучителя. Ожидать, что Император потеряет над собой контроль и смилостивится, — глупость. Тот не испытывал ни капли жалости к ненавистному Учителю. «Яд вечной любви» назывался ядом не просто так. Его действие неторопливо, но верно расползалось по телу, как тёплая, густая отрава, вползающая под кожу и цепляющаяся за каждую нервную клетку. Сперва тело наливалось лишь лёгким покалыванием — практически нежным, терпимым, даже приятным. Но потом всё тело накрывала пульсация жара, набрасывающаяся волнами, словно изнутри раздувался огонь кузнечными мехами. Через несколько минут к этому жару примешивалась вязкая, липучая, почти тошнотворная сладость, и именно она забиралась в пах, сжимала мышцы, будоражила кровь, оседала под кожей. От этой сладости горели губы, она садилась на язык терпким медовым вкусом — таким же, как вкус кожи Мо Жаня. Стоило Чу Ваньнину вздохнуть, как в груди что-то обрывалось, падало ниже, ударяло в пах тугой болью. Яд не просто возбуждал, он подменял собой дыхание, все мысли, пульс, превращая каждое биение сердца лишь в новую вспышку желания. Яд был создан для того, чтобы тело медленно сходило с ума, пока не получит ровно то, чего оно требует. Никакая сила воли не могла это остановить — лишь отсрочить неизбежное. Член пульсировал, кожа то горела, то волнами покрывалась холодным потом, дыхание было рваное, сбившееся, руки и ноги затекли. Чу Ваньнин, лишённый зрения, болезненно остро чувствовал каждое прикосновение окружающего мира к себе. Каждое дуновение ветра срывало с него тихие предательские стоны, а каждый звук, исходящий от Императора — будь то жестокие, лениво сказанные слова, или шорох одежд, тихий хрипловатый смешок или тяжёлое, тягучее дыхание — ломали всю его гордость и заставляли начать умолять, чтобы Император взял его прямо сейчас — безжалостно и всецело. А ещё он вспоминал, как практически каждую ночь Мо Жань так сладко заполнял его, помнил тяжесть его тела и стальные объятия, горячее дыхание на своей коже и сотни влажных поцелуев, которые не сходили с тела. Его часто потерянный взгляд и сбивчивый шёпот, когда он, зарываясь в его волосы, яростно вбивался в его тело. Чу Ваньнин слишком отчётливо помнил вкус губ и тяжесть рук Мо Жаня, чтобы и дальше сопротивляться. Мог ли он оставаться упрямцем рядом с тем, кого так преданно любил? Чу Ваньнин услышал, как возле постели с плотным шорохом упали верхние одежды Императора. Он понял это по тому, как тяжело опустилась на пол ткань. Узнаваемый до боли звук: чёрный тяжёлый шёлк глухо лёг на пол, стеклянные и золотые бусины вышивки подола тихо звякнули о каменные плиты покоев, а сверху их приглушил густой, плотный звук упавшего соболиного воротника. Он рухнул сверху и свернулся на чёрном шёлке, как крупный дикий зверь, вальяжно улегшийся у их постели. Ещё мгновение, и Чу Ваньнин ощутил, как воздух над ним стал гуще, тяжелее, жарче: Тасянь-Цзюнь склонился над ним, не прикасаясь, а лишь опаляя горячим дыханием. Яшмовые бусины императорского венца с глухим стуком ударялись друг об друга, заставляя Чу Ваньнина лишь гадать, насколько лукавая улыбка и голодный волчий взгляд сокрыты за девятью рядами бусин, и как зыбкие тени в мерцающем сиянии красных свечей падают на впалые скулы Императора. — Видел бы ты себя сейчас, — насмешливо протянул Мо Вэйюй и коснулся пальцами воспалённых губ Чу Ваньнина. Чу Ваньнин разомкнул губы и позволил большому пальцу Мо Жаня протолкнуться вглубь его рта. Сладкий вкус его тела сразу же заполнил его изнутри, и он рвано выдохнул, моля о большем. Мо Жань ощутил, как юркий тёплый язычок нежно огладил подушечку его пальца и сам едва удержался от того, чтобы не овладеть этим телом прямо сейчас. Распалённый и разрумяненный Чу Ваньнин был так притягателен, его тело — мягкое и покорное, трепетно отзывалось на любое прикосновение. Сладкий, томительный, горячий и весь в его власти. Мо Жань вытащил палец изо рта Чу Ваньнина и прижал его к своим губам, жадно облизав. Если сейчас прижаться к Чу Ваньнину поцелуем, то этот милый язычок скользнёт прямо ему в рот. Он поймает его кончик губами и затянет в жар своего рта. И тогда они оба упадут в омут греха и экстаза. Мо Жань тряхнул головой, отгоняя наваждение, обещая самому себе большее, если сможет удержаться сейчас. — Если будешь послушным, этот Достопочтенный как следует тебя порадует, — низким, вкрадчивым голосом проговорил Тасянь-Цзюнь. Император приподнялся с постели и отвязал от изголовья сперва руки Чу Ваньнина, а затем ноги. Чу Ваньнин, завороженный и напуганный медлительностью Императора, не двигался на постели. Постыдное возбуждение и слабость в теле сковали его волю, а звук звериных шагов Тасянь-Цзюня удавкой на шее пресекал любую попытку к сопротивлению. Рядом с ним на постель опустилось несколько предметов с глухим, приятным каменным стуком. Мо Жань аккуратно взял его за запястье и потянул на себя. Чу Ваньнин не сопротивлялся и вскоре ощутил, как в его ладонь лёг тёплый, увесистый и гладкий предмет, напоминающий нефритовый стержень. — Ну как, тебе нравится? — усмехнулся Мо Вэйюй. — Тут несколько размеров. Хочешь сделать всё сам? Чу Ваньнин вырвал руку из хватки Императора и тут же потянулся к повязке на глазах, но его попытка была жестоко прервана. Тасянь-Цзюнь резко перехватил его и вывернул руку за спину, заставляя Чу Ваньнина зашипеть от боли. — Так я и знал, — недовольно цокнул Император и, схватив одной своей рукой оба тонких запястья Чу Ваньнина, туго перетянул их красной лентой. Чу Ваньнин, собрав остатки сил, дернул руки на себя и попытался оттолкнуть Тасянь-Цзюня ногами, но Мо Вэйюй был физически крепче и сильнее Чу Ваньнина. Его тяжёлая ладонь тут же с глухим ударом опустилась на лицо Чу Ваньнина, сбивая неловкую попытку сопротивления. Воспалённые губы треснули, и в уголках их выступила кровь. Мо Жань облизнулся, не сдержавшись, грубо сжал Чу Ваньнина за челюсть и влажно поцеловал, просовывая язык в глубину упрямого рта, упиваясь вкусом крови и собственной власти. — Портишь всё веселье, — недовольно проворчал Мо Вэйюй, когда оторвался от разбитых губ Чу Ваньнина. Чу Ваньнин, растратив все силы на попытку вырваться, теперь лишь рвано, сбивчиво дышал, а когда Мо Жань оторвал свои губы от его, он инстинктивно потянулся следом, не желая прерывать их контакт. Мо Жань одним движением перевернул тело Чу Ваньнина на живот и снова привязал обе руки к изголовью кровати, затем рванул на себя полупрозрачный алый халат, всё ещё прикрывающий тело Чу Ваньнина. Ткань с громким треском разошлась и обнажила спину, открыв Мо Жаню взор на линию широких белоснежных плеч и выступающих лопаток, а ниже — тонкую талию и изгиб поясницы, уводящий взгляд на бедра с округлыми, крепкими, слегка вздёрнутыми ягодицами, в спелую мякоть которых хотелось вонзиться зубами. Мо Жань тяжело сглотнул, встал с постели. Чу Ваньнин вновь ощутил, как пространство вокруг него стало легче, свободнее, но облегчения это не приносило. Наоборот, гнетущий, горячий запах тела Императора и подавляющая тяжесть дыхания приносили хотя бы толику удовлетворения. Но стоило Тасянь-Цзюню отдалиться от него, Чу Ваньнин лишь ощущал холодную, саднящую пустоту и растерянность. Император встал в ногах Чу Ваньнина и с удовольствием осмотрел безропотно лежащего перед ним мужчину, словно он был приготовленным на званный ужин деликатесом, где единственным гостем был сам Император. Мо Жань огладил пальцами белоснежные лодыжки: тонкая, почти полупрозрачная кожа обтягивала ахиллесово сухожилие, а по обе стороны от него — по соблазнительной ямке. И выступающая косточка, которую захотелось накрыть губами. Мо Жань обхватил лодыжки рукой и, на пример рук, так же перетянул их шелковой красной лентой. Терпение Императора никогда не было безграничным, поэтому сейчас он ступал по слишком тонкому льду, провалившись под который, он готов был оказаться не в леденящей толще воды, а сгореть в огне, который тлел в нём: медленно и неумолимо, жадно пожирая всё разумное начало, стирая все эмоции, любое чувство почтения к мужчине, что когда-то был его Учителем, кроме единственного: замучать Чу Ваньнина до такого состояния, чтобы он позорно и жалко стонал под ним. Мо Жань вновь забрался на постель и, толкнув ступни Чу Ваньнина, заставил его согнуться в коленях и фактически встать на четвереньки, задрав зад. Чу Ваньнин прикусил губы и уткнулся лицом в подушки. Мо Вэйюй удовлетворённо отметил, что кончики ушей Чу Ваньнина заалели, как лепестки крабовой яблони. Чу Ваньнин услышал, как у него за спиной с глухим хлопком откупорился сосуд; тёплый, древесный и немного дымный запах сандала ещё явственнее разнесся по комнате, и он ощутил, как первые капли прогретого масла опустились на его воспалённую кожу. Масло тонкой, вязкой струйкой медленно потекло между его ягодиц, лишь слегка щекоча чувствительную зону, не принося никакого облегчения. Наоборот: участившееся дыхание Императора, обволакивающий запах сандала и едва уловимые прикосновения капелек тягучего масла к его промежности только сильнее будоражили. Он не выдержал и тихо заскулил, глуша стон в подушках, и попытался свернуться в клубочек. Но Мо Жань тут же схватил его обеими руками за бедра и плавно потянул на себя. — Тебе давно пора расслабиться, — тихо и нежно прошептал Мо Жань у него за спиной, опаляя дыханием лопатки. Более унизительной позы для одного из самых уважаемых Совершенствующихся этого мира нельзя было и придумать. С привязанными к изголовью руками и задранной кверху задницей и возбужденным членом, с которого капали прозрачные капельки масла, перемешанного со смазкой, лишённый воли и сознания, лишённый к этому моменту своим учеником уже даже чувства стыда, распятый на алых простынях, с пламенеющей от возбуждения кожей, он подался назад и прижался ягодицами к Мо Жаню. Но ощутил кожей лишь ткань его нижних одеяний. Он готов был расплакаться от обиды и разочарования, но лишь сжал тонкие пальцы в кулак и стиснул до боли зубы. Мо Жань, наблюдая, как натянутые, словно ивовая лоза, мышцы на спине Чу Ваньнина перекатываются от каждого его движения, жадно провёл ладонью от бедер до плечей, предвкушая момент, когда это красивое тело, послушно, как повилика, обовьётся вокруг него, распуская на их телах розовые соцветия страсти. Тасянь-Цзюнь открыл деревянную шкатулку, обитую изнутри красным бархатом, на которой ровным рядком покоились несколько стержней из белоснежного нефрита разного размера и толщины. Самый маленький из них был простой по форме и в толщину не более одного пальца. В то время как другие имели сложную форму, то сужаясь, то утолщаясь по мере длины, а на конце у каждого стержня имелось утолщение, инкрустированное различными драгоценными камнями, которые, игриво переливаясь в тусклом мерцании свечей, своим сиянием намекали на грядущие удовольствия. Пленительная и порочная игрушка. Стоило Императору заприметить её в Доме удовольствий, где он был проездом, он тут же приказал изготовить для себя такую же. А так как он, как никто другой, знал, на какие именно ласки его непокорная наложница отзывается острее всего, то самолично контролировал изготовление каждого изделия и даже попросил добавить на один стержень несколько выпуклых желобков разной толщины, чтобы добавить, так сказать, непредсказуемости ласкам. Тасянь-Цзюнь взял самый простой стержень, смазал его маслом и затаил дыхание. Он раздвинул ягодицы Чу Ваньнина одной рукой и едва уловимо коснулся соблазнительного входа подушечкой пальца. Чу Ваньнин задрожал и едва слышно простонал. Мо Жань ухмыльнулся и наконец медленно, очень медленно, наслаждаясь каждым мгновением, в котором его неудовлетворённый Учитель страдал от невыносимого желания быть вытраханным, прижал нефритовый стержень к пульсирующему входу и слегка надавил, раздвигая тугие мышцы. Чу Ваньнин громко задышал, задрожал всем телом, и Мо Жань с удовольствием протолкнул стержень глубже на всю длину. Чу Ваньнин, едва ощутив проникновение в себя, сорвался и издал протяжный и долгий стон, который длился до тех пор, пока Тасянь-Цзюнь вводил в него стержень. Император довольно ухмыльнулся и убрал руки, наслаждаясь видом перед собой. Чу Ваньнин ощущал твёрдость и тяжесть предмета, проникшего в него. Масло продолжало капать и щекотать его кожу, а предмет, который ввёл в него Мо Жань, хоть и принёс немного облегчения, продлилось оно недолго, потому что стержень просто лежал внутри его тела, лишь слегка придавливая чувство возбуждения в паху своей тяжестью. Но статичное положение и слишком маленький размер смогли принести ему удовольствие лишь в начале, а спустя несколько мгновений его накрыла новая, ещё более сильная и жестокая волна возбуждения. Чтобы немного ослабить это чувство, он повёл бедрами несколько раз в сторону, ощущая, как твёрдый предмет каменной тяжестью слегка, словно перекатился в нём. Он вновь простонал и, слегка приподнявшись, через плечо взглянул на Мо Жаня, совсем забыв, что лишён зрения. Император надавил пальцем на инкрустированную заглушку пробки, и Чу Ваньнин толкнулся бедрами ему навстречу, сильнее вдавливая в себя стержень. — Ммм-а… ах, — не сдержавшись, протянул Чу Ваньнин. Его привязанные руки натянулись, лопатки выгнулись. Мо Жань удовлетворённо, словно выбирал породистую лошадь, оценил это движение и мышцы на его спине, которые явственно проступали сквозь светлую тонкую кожу. Тасянь-Цзюнь хмыкнул и потянул на себя пробку, чуть вытаскивая, а затем снова толкнул внутрь, заставляя Чу Ваньнина дрожать ещё сильнее, доводя его практически до полного исступления. Затем он вытащил стержень, мышцы жадно сомкнулись вокруг пустоты, а Чу Ваньнин неудовлетворённо заскулил, забиваясь ещё глубже лицом в подушки. Мо Вэйюй, с каким-то медитативным, не свойственным ему спокойствием, взял следующий стержень: он был чуть крупнее, ощутимо тяжелее и имел неровную форму. Округлые выпуклости чередовались с гладкими участками, создавая несколько ступенчатых переходов, рассчитанных на то, чтобы входить, медленно растягивая мышцы, и даруя более яркие и разнообразные ощущения. Нефрит был тёплым на ощупь и безупречно гладким. Мо Жань вновь смазал стержень маслом, и прежде чем вставить его в Чу Ваньнина, толкнулся в отверстие влажными липкими пальцами. — Мо Жань… аа… — Чу Ваньнин ощутил, как ловкие пальцы проскользнули в него и слегка развели упругие стенки в стороны. Ощущения несравнимы с тяжёлым каменным стержнем. Пальцы — гибкие, подвижные — дарили настоящее чувственное удовольствие. Тело его желало не чувственных игр, а самого Мо Жаня. Тело его предательски отзывалось лишь на его касания, на его руки. В его горячих ладонях можно было утонуть, утопить всю боль, на время забыть вражду и ненависть. Мо Вэйюй вынул пальцы и стал медленно вводить, смазанный сандаловым маслом, стержень. В этот раз размер пробки был больше, и тугие мышцы сопротивлялись чуть сильнее, но Тасянь-Цзюнь неумолимо проталкивал вперёд, внимательно наблюдая за реакцией Чу Ваньнина и впитывая каждый сорвавшийся с его искусанных губ стон. В месте, где стержень утолщался и образовывал по форме шарик, Мо Жань задержался, не давая отверстию расслабиться и сомкнуться. Он несколько раз покрутил пробкой, совсем чуть-чуть то проталкивая вперёд, то совсем немного вынимая, но всё ещё заставляя смыкаться мышцы прохода именно в месте утолщения. Затем протолкнул глубже, позволяя мышцам обхватить более узкий участок стержня, и протолкнул ещё дальше вновь до места утолщения. От каждого движения из отверстия вытекали тонкие струйки масла. Они медленно стекали вниз, к болезненно возбужденному члену Чу Ваньнина и поджатым яичкам, а ещё ниже — по разведённым бёдрам, оставляя на светлой коже влажные и липкие ароматные дорожки. На этот раз, на более толстом участке стержня, Мо Вэйюй без промедления протолкнул его вперёд, а затем так же быстро потянул на себя, заставляя мышцы отверстия несколько раз подряд сомкнуться на разной толщине. Чу Ваньнин заскулил и весь задрожал. Всё его тело ломило от неудобной позы и неудовлетворения, силы в ногах почти не осталось, и колени начали разъезжаться по шелковым простыням после того, как он несколько раз размашисто толкнулся навстречу движениям Мо Жаня. Тасянь-Цзюнь сжал в ладони его ягодицу, отодвинув её в сторону, а своими ногами сдвинул колени Чу Ваньнина вместе, тем самым вынуждая самого Чу Ваньнина поднять бедра ещё выше и ещё бесстыднее. Мо Жань продолжил свои движения, то полностью на всю длину проталкивая стержень и оставляя его покоиться в теле Чу Ваньнина, наполняя его лишь тяжестью и большим неудовлетворением, то вынимая. Движения были рваными, не ритмичными и не давали никакой возможности поймать волну удовольствия, чтобы наконец получить разрядку. За каждое непокорное движение Чу Ваньнин получал лишь болезненные шлёпки по ягодицам. В конечном итоге, совсем растеряв самообладание, он начал рвано, громко и бесстыже стонать, уже не пряча эти стоны в скомканных подушках или за истерзанными губами. Отдавшись наконец чувству, что уносило его сознание далеко-далеко, он погрузился в негу, экстаз и эйфорию от умелых ласк Мо Жаня, позволяя ему вести их обоих по пути этой греховной ночи. И вот, когда он, совсем потерянный от возбуждения, был как никогда до этого близок к разрядке, когда его тело всё задрожало, а красные ленты до боли и крови стерли запястья, когда горячая волна возбуждения схлынула от самой макушки, прошила позвоночник и готова была выплеснуться из возбужденного члена, Тасянь-Цзюнь вытащил пробку и убрал от Чу Ваньнина руки, лишив его малейшего прикосновения. Чу Ваньнин жалобно простонал, горячие слёзы обиды полились из его глаз, намочив повязку. Лишённый зрения, он не видел хищной довольной улыбки Императора, в глубине глаз которого рубиновым светом тлело коварство и жестокость. — Тебе стоит лучше держать себя в руках, — хмыкнул Император. — Посмотри на себя, Чу Фэй, ты весь течёшь, как самая последняя шлюха. — Катись к чёрту! — злобно бросил Чу Ваньнин и попытался вслепую лягнуть Императора связанными вместе ногами, что, конечно, было безуспешно. Мо Жань резко опустил ладонь на ягодицу, обжигая болезненным шлепком. Чу Ваньнин вскрикнул, попытался рвануть на себя руки, но шелковые ленты не поддавались — лишь сильнее впивались в кожу запястий. Мо Жань обхватил руками его ягодицы, вдавливая сильные пальцы в мягкую спелую плоть, прижался к нему вплотную и хрипло прошептал: — Учитель, не делай вид, что не хочешь этого. Чу Ваньнин услышал шуршание ткани и в тот же миг почувствовал, как крупный, горячий и возбужденный член Мо Жаня прижался к его ягодицам. Вспомнив грязные слова, которые его ученик только что бросил, Чу Ваньнин отстранился от него и упрямо спрятал лицо в сбитые простыни, бросив тихое: — Катись. — Тц, — недовольно проворчал Тасянь-Цзюнь. — Такой обидчивый. Он отпустил его и отстранился. Затем встал с постели, налил себе вина и, сев в стороне, продолжил наслаждаться картиной, собственными руками сотворённой. Он не прикасался к Чу Ваньнину до тех пор, пока его тело не вернулось вновь в состояние медленно тлеющих углей, пока язычки пламени, что только что вспыхнули в нём, не угасли. Чу Ваньнина трясло — от боли, от саднящей кожи и разбитых губ, от возбуждения и неудовлетворения, от злости и обиды. Его ученик окончательно сломил его волю, подчинил своей власти глупое, бесполезное тело. Невыразимое страдание разлилось внутри его израненного сердца, и он тихо заплакал, свернувшись на бок жалким клубочком. Тасянь-Цзюнь слушал тихие всхлипы Чу Ваньнина, и это порождало в нём странные чувства: от раздражения до удовлетворения, от страха до жалости. Мо Жань присел рядом с Чу Ваньнином на постель и поцеловал его между лопаток: — Ну же, не будь там упрямым, Ваньнин, — он оставил дорожку влажных поцелуев, поднимаясь выше к затылку. — Этот Достопочтенный так спешил к тебе, не стоит портить глупыми слёзами эту ночь. Мо Жань зарылся носом в его волосы и глубоко вдохнул цветочный запах этого тела. — Скажи, что тоже ждал этого Достопочтенного, — тихо прошептал Мо Жань, целуя Чу Ваньнина в крохотную родинку за покрасневшим ушком. Его рука огладила изгибы тела, сжалась на тонкой талии, опустилась к бёдрам и нырнула к всё ещё возбужденному члену. Чу Ваньнин выгнулся в пояснице и тихо зашептал: — Поцелуй меня. Мо Жань улыбнулся, бережно коснулся пальцем истёрзанных губ и нежно прижался влажным, тёплым поцелуем к губам. Губы Чу Ваньнина тут же приоткрылись, впуская внутрь влажного пространства горячий язык Мо Жаня, сплетаясь с ним своим. Мо Жань поймал губами кончик языка Чу Ваньнина и втянул в свой рот, сладко посасывая. Воспользовавшись тем, что Чу Ваньнин слегка расслабился, он нашарил рукой самый увесистый предмет в шкатулке — небольшую, но тяжелую нефритовую пробку конусообразной формы и, пока Чу Ваньнин не успел сообразить, одним движением ввёл её в него. Пробка по пропитанному маслом входу проскользнула легко: широко раздвинула мышцы, которые тут же сомкнулись на узкой её части. Чу Ваньнин сорвался на громкий стон, но Тасянь-Цзюнь проглотил его в поцелуе, впитав в себя до остатка каждую вибрацию. Император оторвался от губ Чу Ваньнина, затем отвязал его руки от изголовья постели и потянул на себя, заставляя встать на колени. Чу Ваньнин, тяжело дыша, чувствуя, как тяжёлый предмет тянет вниз все его нервные окончания и плотно заполняет собой всё его пылающее нутро, послушно, вслепую приподнялся на коленях и поднял лицо вверх, где, по его предположению, находился Мо Жань. Мо Вэйюй не удержался и снова прижался к нему поцелуем, глубоко проталкивая язык, вылизывая тёплый рот изнутри. Чу Ваньнин слегка опустился, пробка под его движениями вновь налилась тяжестью, и он протяжно, низко застонал. Мо Вэйюй, в конечном итоге растеряв остатки самообладания, завёл его руки за спину, пропустил ленту между той, что перетягивала лодыжки Чу Ваньнина, и туго стянул, заставляя Чу Ваньнина выгнуться в пояснице. Плотно сидящая в нём пробка от каждого движения тяжело покачивалась, тянула вниз, и хотелось усилить это ощущение. Чу Ваньнин громко дышал, путался в ощущениях, постанывал от малейшего движения. Тасянь-Цзюнь провёл ладонью по его груди и двумя пальцами сжал сосок, а затем потянул его на себя, заставляя налиться цветом, как яркий весенний бутон яблони. Чу Ваньнин слышал, как Император сбрасывает с себя остатки одежды, как дыхание его налилось свинцовой тяжестью и едва контролируемым нетерпением, словно у зверя, которого слишком долго держали на привязи. А затем он ощутил, как горячая, крупная головка члена прижалась к его губам, и он — покорный, сломленный — послушно приоткрыл губы и впустил член Мо Жаня в свой рот, тут же ощутив приятную тяжесть на языке. Мо Жань сорвался на стон, едва только ощутил язык Чу Ваньнина, скользнувший по его возбужденной плоти, схватил его за волосы на затылке и протолкнулся глубже — в самую глотку. Чу Ваньнин задохнулся, его горло сжалось вокруг члена Мо Жаня, и тот ещё глубже вставил его, заставляя Чу Ваньнина упереться носом в самый пах. Слёзы вновь брызнули из глаз Чу Ваньнина, он медленно старался выровнять дыхание, пока Мо Вэйюй проталкивал свой член ему в горло. Терпкий, пряный запах его тела, его кожи, сводил с ума. Возбуждение прошивало горячими волнами от кончика языка, по которому скользил член, до прохода, который наливался приятной тяжестью от находящегося в нём нефритового предмета. С члена стекали капельки жидкости, и он чертовски сильно хотел кончить: громко, бессовестно, срываясь на самые вульгарные стоны. Мо Жань медленно вытащил свой член из его рта, а затем, не дав ему вдохнуть и половины глотка воздуха, вновь протолкнулся внутрь в самую глубину влажного, горячего пространства — ещё глубже, требовательнее. Требуя абсолютного подчинения, словно в попытке проникнуть туда, куда никто не сможет проникнуть, высечь самого себя внутри Чу Ваньнина, оставить там следы, чтобы никто и ничто не могло стереть их. Он вынул член ещё раз, на этот раз порывисто, резко, и слюна тонкой, тягучей нитью потянулась вниз по подбородку Чу Ваньнина. Мо Жань ладонью приподнял его за подбородок и заставил поднять голову наверх. Повязка — мокрая от слёз, истёрзанные алые губы с капельками крови в самых уголках, румяные высокие скулы и растрёпанные волосы. Мо Жань провёл пальцем по припухшим губам и склонился ниже, прижавшись к намокшей повязке лбом. — Как же я тебя ненавижу, — едва слышно прошептал Мо Жань и скользнул губами по его щеке, собирая капельки солёных слёз. Чу Ваньнин вздрогнул и потянулся к Мо Жаню, отыскивая его губы для поцелуя, а когда ощутил тёплые, мягкие губы, разомкнул свои и робко скользнул языком внутрь. Мо Вэйюй обхватил его голову ладонями и углубил поцелуй, заваливаясь на Чу Ваньнина сверху. Тот, связанный по рукам и ногам, неудобно выгнулся, а нефритовая пробка внутри упёрлась в чувствительную точку, что принесло жестокое, болезненное наслаждение. — Ммм… ааа, — громко выкрикнул Чу Ваньнин, захлёбываясь собственным стоном. Тасянь-Цзюнь зарычал в нетерпении, вскочил с постели, схватил нож и одним движением срезал алые ленты, освобождая лодыжки. Он раздвинул ноги Чу Ваньнина, резко вытащил пробку, заставляя его вновь сорваться на громкий стон, и в одно резкое движение ворвался в его тело, заполнив своим членом. — Аа… Мо Жань… Мо… аа, — бесстыже застонал Чу Ваньнин, ощущая наконец такое желанное, глубокое проникновение горячего члена в своё тело. Живую, крепкую плоть, что заполнила его до отказа. Мо Жань, едва оказавшись внутри Чу Ваньнина, подмял под себя всё его тело, крепко обнял, зарылся пальцами в спутанные волосы и прижался губами к тонкой, длинной шее, оставляя на коже алые соцветия своего безумия. Оба они, погрязшие в пороке и телах друг друга, мгновенно утонули в безжалостных прикосновениях. Так яростно сплетаясь телами, они так и не смогли найти путь к сердцам друг друга, запутавшись, забывшись, давая волю плоти, что горела от той любви, которую они не научились говорить друг другу иным способом. Внутри Чу Ваньнина Тасянь-Цзюнь наконец ощущал какое-то подобие спокойствия. Всепоглощающая жадность сжигала всё внутри до пепелища, и лишь тело Чу Ваньнина могло на время утолить этот пожар. Только Мо Вэйюй не знал, что сам Чу Ваньнин, так же как и он, неумолимо сгорает на том же костре. Член Мо Жаня, плотный и горячий, двигался внутри, разгоняя болезненные волны жара. От каждого прожигающего толчка внутри у них двоих всё сводило, словно каждое движение заставляло трепетать каждый натянутый, как струна, нерв. Мо Жань, Тасянь-Цзюнь, каждым своим резким движением в отчаянной попытке словно пробивал себе путь туда, куда никто и никогда не имел права входить, под самую кожу Чу Ваньнина. Он наваливался на него всем телом, словно мог впечатать самого себя в послушное, сломленное тело Учителя, словно можно было стереть границы, растворить себя в нём, утонуть, перестать ощущать себя вне него. Вне человека, которого он хотел разрушать до основания и собирать заново каждый день своей бессмысленной, пропитанной кровью и местью жизни. Он двигался всё яростнее, может быть, чтобы причинить побольше боли, а может быть — наоборот, хотел заполнить, затопить собой каждую пустоту, каждую трещинку, каждое место внутри, где Чу Ваньнин прятал всю свою холодность и высокомерие. Хотел стереть всё лишнее, чтобы там остался только он. А тело Чу Ваньнина так честно отзывалось на каждый грубый толчок: руки были всё так же связаны за спиной, глаза завязаны, но его грудь порывисто вздымалась и прижималась к обжигающей груди Мо Жаня. Его губы ловили каждый рваный стон Мо Жаня, а кожа — каждый поцелуй и жестокое прикосновение. Губы были мокрые от поцелуев, слёз, дыхания, а в хриплых стонах раскрывались и искали тепло поцелуев. Он желал лишь, чтобы холодная пустота внутри заполнилась им одним. — Мо Жань… — едва слышно прошептал Чу Ваньнин, — развяжи меня… мм… пожалуйста. Тасянь-Цзюнь ухмыльнулся и, схватив Чу Ваньнина за подбородок, всмотрелся в шёлковую повязку, из-под которой стекали дорожки слёз. — Зачем тебе это, Учитель? — хрипло и насмешливо спросил Тасянь-Цзюнь и с силой двинул бёдрами, вгоняя себя в мягкое тело Чу Ваньнина. Чу Ваньнин протяжно застонал, и Мо Жань с наслаждением впитал в себя образ порочного Учителя, который хватал ртом воздух при каждом сильном толчке. — Я… я хочу видеть тебя, — Чу Ваньнин отвернулся, устыдившись глупых слов. Тасянь-Цзюнь на миг растерялся: его руки, которые без конца до боли сжимали тело под ним, вдруг дрогнули, он несколько раз моргнул, словно вспоминая что-то далёкое, давно и безнадёжно забытое, потом рвано, почти жалобно выдохнул и одним движением сорвал с глаз Чу Ваньнина повязку, и, обхватив всё его тело, смял под собой и горько, тихо-тихо простонал ему на ухо: — Золотце… Он поцеловал его в висок, вдыхая запах цветущих яблонь с его волос, зарылся носом, смял его всего до боли, потом приподнял его за бёдра и усадил себе на колени, отчего проникновение стало ещё ощутимее, ещё глубже. Чу Ваньнин от столь полного проникновения сильнее сжался вокруг Тасянь-Цзюня, и оба они простонали друг другу в губы. — Развяжи, — вновь напомнил Чу Ваньнин, вглядываясь в тёмные глубины глаз напротив. Император, словно в каком-то бреду, молча протянул руку, взял нож и аккуратно, стараясь не поранить Чу Ваньнина, одним движением разрезал ленты, которыми были стянуты его запястья. Они не успели ещё упасть, как Чу Ваньнин тут же обеими руками обнял Мо Жаня за плечи, обвил руками шею и плотно-плотно прижавшись всем телом, тихо прошептал: — Мо Жань… Его ученик и возлюбленный, его палач и преданный пёс. Мира за пределами чернильных глаз с рубиновыми отблесками свечей в самой их глубине для Чу Ваньнина больше не существовало. И пусть сердце ученика — жестокое и безжалостное — не испытывало больше нежности, эти ямочки на щеках — все те же. От каждой улыбки они распускались ласковыми красивыми соцветиями как и прежде, и Чу Ваньнин прижался к сладкой выемке губами, аккуратно собрав остатки тепла и нежности с красивого лица. Мо Жань крепко обнял его, переплелся с ним шеями и немного растерянно пробормотал: — Золотце, почему ты всегда не можешь быть таким? Почему ты такой упрямец… Чу Ваньнин вздохнул едва слышно и прижался губами к шее Мо Жаня, вдыхая запах его горячего тела, собирая капельки пота с бледной кожи, чувствуя под губами биение его сердца. Что он мог сказать? Что не уберёг? Что не защитил своего маленького ученика — того, кто должен был своим огромным горячим сердцем защищать весь мир, но вместо этого утопил его в крови и страхе? Что даже без любовных снадобий его глупое сердце отзывается на каждое слово и каждое прикосновение этого мужчины? Он был слишком труслив для этого, поэтому мог только сильнее прижаться к Мо Жаню, чтобы не думать, а чувствовать лишь тепло ладоней любимого мужчины на своей воспалённой коже. Мо Жань обхватил ладонями лицо и всмотрелся в чёрные, как безлунная ночь, глаза феникса. Такие прекрасные, ненавистные ему глаза, взгляд, что преследовал его во сне и наяву. Он нежно прижался поцелуем в уголок глаза, ощутил, как длинные ресницы скользнули по его губам, почувствовал солёный вкус слёз и довольно ухмыльнулся уголком губ, обнажив клычки в хищном оскале. — Раз так, то держись крепче, Учитель. Сказав это, Мо Жань подхватил Чу Ваньнина за бёдра и, слегка приподнявшись, резко и глубоко толкнулся в него на весу, не дав Чу Ваньнину и мгновения, чтобы выдохнуть. Чу Ваньнин ахнул и крепко оплел руками шею Мо Жаня, полностью повиснув на нём. И ещё один толчок, и ещё, ещё. Резкие, порывистые, ослепляющие, заставляющие Чу Ваньнина дрожать и раскрываться навстречу каждому такому толчку, словно его тело было создано для того, чтобы вот так принимать Мо Жаня. Его руки мёртвой хваткой вцепились в шею Мо Жаня, а ноги плотно сомкнулись у него на пояснице. И на каждое «Да, Мо Жань» Император только яростнее вгонялся в тёплое, податливое тело. Крепкие ягодицы Чу Ваньнина лежали в его ладонях, и сам Чу Ваньнин каждый раз подавался навстречу проникновению всем телом, срывая с губ их обоих бесстыдные стоны. — Вот так, Золотце… — прошептал он, прижимаясь лбом к щеке Чу Ваньнина, чувствуя солёную влагу, капающую с его ресниц. — Да… Безумный ритм проникновения, влажное скольжение члена по чувствительному входу и крупная, твёрдая головка, которая с равным ритмом ударялась о чувствительную точку простаты, любовное снадобье, раскалившее до предела слабое тело, и Мо Жань — пылкий, жадный, желанный Мо Жань — разве всё это могло не сломить Чу Ваньнина? Он ощутил волну жара, и всё его тело задрожало от предвкушения эйфории. — Не останавливайся… пожалуйста… — едва не заплакал Чу Ваньнин. — Мо Жань… Ещё один резкий, грубый толчок, ещё один удар в глубину, и сильные пальцы, что сжали его бёдра до боли, а потом оглушающая, звенящая пустота и вспышка горячего экстаза следом. И громкий, протяжный стон, отлетевший от стен покоев Императора, и он, глубоко насаженный на весу на твёрдый член Тасянь-Цзюня, с ошеломляющим удовольствием кончил. Мо Жань зарычал от приятного чувства, когда Чу Ваньнин сжался вокруг него, прежде чем кончить, от того, как он яростно вцепился в его плечи, словно боясь потерять, от ласкающих слух слов и стонов и от сладкого, мускусного запаха спермы мужчины, которого он довёл до такого предела. Вот только «Яд вечной любви» не выпускал своих жертв из цепких лап порочного возбуждения. Каждый оргазм лишь заставлял жертву падать всё ниже в яму абсолютного, греховного наслаждения. Туда, где разум перестаёт отзываться, а тело подчиняется лишь животному, первобытному инстинкту. Чу Ваньнин дернулся на его руках, обмяк на короткий миг, но очередное проникновение Мо Жаня заставило его тело вновь напрячься, а его самого накрыла ещё более жестокая волна желания. Афродизиак обрывал любые попытки отдышаться и не давал телу угаснуть, поднимал изнутри новый, мучительный голод, превращая каждую клетку в оголённый нерв. Заставлял заполнять внутри себя какую-то зияющую, тёмную, мрачную пустоту. — Н-нет… — дрожащим шепотом отозвался Чу Ваньнин, но его бёдра тут же подались вниз, насаживаясь глубже, а губы вновь приоткрылись в немом стоне. Мо Жань держал его крепко, боясь, что Чу Ваньнин, оглушённый этим жаром, такой хрупкий и изломанный, просто выскользнет из его руки и рассыпется на миллион горящих, мерцающих угольков. Дыхание Мо Жаня стало хриплым, звериным, и каждый новый толчок навстречу друг другу, каждый удар плоть о плоть отзывался в их едином, переплетённом теле цельным и неразличимым стоном. Внутри Чу Ваньнина стало так тесно и так горячо, что казалось, внутри он весь горит. Скользкая, безжалостная глубина снова принимала Мо Жаня, обхватывала, затягивала, как будто сама просила: «ещё, ещё, ещё». И никто из них уже не был в состоянии остановиться. Чу Ваньнин выгнулся, запрокинул голову, губы его дрожали и блестели от поцелуев. — Мо Жань… Мо Жань… — голос сорвался на высокий, почти жалобный звук. — Пожалуйст-а… Он не смог выговорить до конца, но тело сказало всё за него: он задрожал от сладкого, сведённого судорогой напряжения, которое пронеслось от простаты к животу, паху и пульсирующему члену. Его снова накрыло — ещё резче, сильнее. Он вскрикнул, когда афродизиак вновь заставил его толкнуться бёдрами навстречу Императору, обещая ещё одну волну непрожитого, неутолённого желания, которое разрывало его тело на части. А Мо Жань почувствовал это каждой частью себя: как Чу Ваньнин вновь судорожно сжался на его члене, как горячее нутро будто пыталось запомнить его форму, удержать, не отпустить, поглотить. Его собственные стоны вырывались хищно, низко, хрипло, он прижался лбом к щеке Чу Ваньнина и сжимал его так, будто мог бы удержать рассыпающуюся на осколки душу этого мужчины от полного распада. — Ваньнин, — выдохнул он и тёплым, прерывистым дыханием скользнул по влажной коже Чу Ваньнина. — Обними меня, Золотце. Моляще, робко, как потерянный мальчишка, зашептал Император своему Учителю свои сокровенные желания. Мо Жань чувствовал, как его собственное безумие растёт — густое, сладкое, удушающее, такое же, как тягучий дым благовоний вокруг. Каждый изгиб Чу Ваньнина под его ладонями, каждый дрожащий вдох, каждая судорога внутри его тела — всё это било в его мозг, в позвоночник, в пах, превращая его в одно сплошное, звериное «хочу». Он толкался в него глубоко, раз за разом, стремясь загнать себя в самое сердце этого изломанного, дрожащего мужчины, в самый тайный уголок и изломать там то, что изломать ещё не получилось. И каждый раз, когда чувствовал, как его член скользит по влажному, тугому проходу, он низко, рвано рычал. — Ты чувствуешь? — выдохнул он Чу Ваньнину в ухо, опаляя чувствительную мочку жарким дыханием, а голос его срывался. — Как ты принимаешь меня… до самого конца… как будто создан для этого… Чу Ваньнин не мог ответить. Его голос давно сорвался, растворился в дыме благовоний. Остались только хриплые вдохи, жалобные стоны, дрожь, тёплая, липкая кожа. Его ногти оставили глубокие багровые полосы на плечах Мо Жаня, но тот только сильнее впивался пальцами в его бёдра, удерживая, направляя, поднимая и опуская его на себя с такой силой, будто хотел проткнуть его насквозь. Снадобье свело его тело в единственный импульс — жажду, которую невозможно было утолить. И Мо Жань это чувствовал и слышал: и смелые, и отчаянные движения навстречу, и стоны, и тихие мольбы не останавливаться. Тасянь-Цзюнь прижался лицом к его шее, втянул запах Чу Ваньнина — цветочный, терпкий и сладкий от пропитанного маслом тела, он был весь горячий, расплавленный от желания — и тихо, почти невменяемо, простонал: — Моё… ты всё моё… Он совсем забылся. Забылся, что до смерти ненавидел этого человека, забыл, что презирал его, забыл, что рядом с ним презирал и себя. Он хотел сейчас лишь растворить себя в нём до остатка. Он снова резко толкнулся, глубоко, грубо проталкиваясь внутрь. И Чу Ваньнин всхлипнул на вдохе, прогнулся так, словно вот-вот сломается прямо у него в руках. Он вновь весь сжался вокруг члена Мо Жаня. Его тело внутри было влажное, живое, пьянящее, и это окончательно выбило остатки самообладания из Императора. Ритм стал яростным, непрерывным, их сердца потеряли такт, ухнули вниз, в порочный омут взаимной одержимости. Мо Жань всё ещё держал его на весу, одной рукой сжимал крепкие бёдра, а другой, поддерживая влажную спину, прижимал к себе плотнее, не давая ни ему, ни себе ни малейшего шанса выскользнуть из этого огненного соития. Их бёдра с неприличными шлепками сходились в воздухе, а звуки порока отлетали от стен покоев. С каждым таким толчком был слышен тихий, сдавленный вдох Чу Ваньнина и пылкий, горячий шёпот Мо Жаня. С каждым толчком голод был всё сильнее, Чу Ваньнин дрожал всё больше, а каждое проникновение, каждый толчок в его тело выжигали в нём всё изнутри. Мо Жань чувствовал, как его собственная кульминация поднимается неумолимой, раскалённой, пламенной волной. Он вжал Чу Ваньнина в себя так, что между ними не осталось ни капли воздуха, опрокинул их обоих на постель, смял под собой пылающее тело Чу Ваньнина, впечатал себя, вжался так, словно мог стать его частью. Словно расплавленный пот мог склеить их тела и больше никогда не пришлось бы ощущать голодный, сжирающий изнутри холод. Тасянь-Цзюнь тяжело и рвано задышал, Чу Ваньнин задыхался под ним, практически теряя сознание, но явственно ощущая скользящий внутри себя член. — Учитель… — прохрипел он, сминая пальцами волосы на затылке Чу Ваньнина. — Золотце… обними Этого Достопочтенного. — И в этом голосе было столько мольбы и одержимости, столько страсти, что оставила от них двоих лишь острые осколки. Чу Ваньнин нашёл его губы и впился влажным, исцеляющим поцелуем. Движения Тасянь-Цзюня сорвались на отчаянные, ломкие, лишённые ритма. Каждое проникновение било вглубь, до самого дна, и внутри Чу Ваньнина всё, абсолютно всё, откликалось горячей, жадной темнотой. Ещё толчок. Ещё один. Ещё, с горячим, влажным звуком входящей плоти. И Мо Жань зарычал — глухо, низко, лишённый разума — чувствуя, как собственная кульминация разрывает его изнутри. Он до боли сжал Чу Ваньнина и с глухим, звериным рыком излился в него. Ощущая, как Чу Ваньнин весь задрожал под ним, он ещё несколько раз толкнулся по заполненному спермой отверстию, срывая и самого Чу Ваньнина в безумство оргазма. Последнее, что помнил Чу Ваньнин, — это то, как Император развернул его спиной к себе, заставил встать на четвереньки и грубо, глубоко вогнался в него, срывая хриплый стон болезненного удовольствия. Помнил, как собственная его сперма, смешавшись со спермой Мо Жаня, текла по бёдрам после каждого толчка в его тело. Остаток ночи растворился, как и его голос, в густом дыме благовоний. Их спутанные в единое, безжалостное существо тела, их дыхание — одно на двоих, горячий шёпот, ласки, поцелуи, жестокие следы взаимной страсти. Такие потерянные друг в друге, но не сумевшие отыскать в себе нежность и прощение. Когда Чу Ваньнин пришёл в себя, рассвет неуверенно просеивался розоватыми отблесками сквозь узорчатые ставни. Алые свечи давно оплавились, дым благовоний рассеялся, оставив в покоях лишь сладкий запах сандала. Действие снадобья наконец схлынуло, оставив после себя лишь изнеможение и разбитую на осколки душу. Несмотря на приоткрытые окна и колыхающиеся от ветра занавеси, Чу Ваньнину было тепло. Их по-прежнему сплетённые тела были укрыты звериной шкурой, а Мо Жань — горячий, как кузнечный горн, крепко прижимал Чу Ваньнина к себе. Чу Ваньнин ощущал, как объятия Императора стальными тисками обхватили всё его тело. В свете, пробивающимся сквозь деревянные резные ставни, Чу Ваньнин мог разглядеть бледное лицо Тасянь-Цзюня, который хмурился во сне и отрывисто дышал. Чу Ваньнин попробовал высвободиться из объятий — безуспешно. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, лежал нож. Чу Ваньнин вытянул руку, насколько мог, и разгладил на лице Тасянь-Цзюня морщинку между сведёнными бровями, а потом, мягко улыбнувшись, прижал его голову к своей груди и едва слышно прошептал: — Мой Мо Жань…

***

Чу Ваньнин открыл глаза и нахмурился. Протянул руку к столику возле кровати и взял в руки телефон. Прошло не больше пары часов, как они заснули. «Приснится же такое», — мысленно вздохнул Чу Ваньнин, ощущая неловкую тяжесть возбужденного члена. Чу Ваньнин, хоть в своём сне был полностью удовлетворён, наяву же в своей постели оказался недотраханным. Нужно срочно было найти способ дотрахаться. «Способ» же мирно сопел рядом и не подозревал, что на его прекрасную тушку нацелились одни когтистые лапы. Сегодня был как раз день, когда сознание Мо Жаня переключало на другую…более эксцентричную его личность. Когда они только познакомились, Чу Ваньнин даже не сразу понял, что с возлюбленным что-то не так. Мо Жань всегда отличался взбалмошным и неугомонным характером, а тут, ну подумаешь, интеллект раз в три дня падал до уровня питекантропа, а сам Мо Жань начинал говорить о себе в третьем лице. Мало ли что у молодёжи в этом году за причуды, Чу Ваньнин и не обращал внимания. Оба «воплощения» Мо Жаня для Чу Ваньнина были относительно безобидны: одна версия была ласковым, добрым и бесконечно заботливым партнёром, вторая ещё больше напоминала собаку — плохо воспитанную, громкую и придурковатую — но всё равно собака эта на каждый строгий «Мо Вэйюй» послушно прижимала уши и ластилась к рукам хозяина. Но была у его «питекантропа» одна пикантная особенность, которая за годы в браке продолжала будоражить сознание внешне сдержанного господина Чу. Сексуальные предпочтения этой личности были весьма…специфичны. Этот Достопочтенный (так Мо Жань звал себя раз в три дня, возомнив себя императором древнего Китая), в отличие от своей более адекватной версии, не относился к Чу Ваньнину как к хрустальной вазе, к взаимному удовлетворению обоих. Чу Ваньнину было тепло и надёжно с Мо Жанем, но его забота часто бывала утомительной, а Достопочтенный питекантроп мог без тени стыда сорвать с Чу Ваньнина одежду и выебать так, что господин Чу ещё неделю ходил на дрожащих ногах. И в тайне от самого себя Чу Ваньнин даже иногда ждал того дня, когда Этот Достопочтенный явит свою личность, чтобы как следует удовлетворить свою супругу Чу. Чу Ваньнин несколько раз недовольно перевернулся в постели и демонстративно дёрнул на себя одеяло. Мо Жань же лишь перевернулся на спину, варварски всхрапнул и почесал огромной пятерней живот. Чу Ваньнин гневно выдохнул, раздувая ноздри. Его муж был самым настоящим дикарём. Неотёсанный чурбан с грудой мышц. Беспощадно красивый чурбан с грудой мышц. Чу Ваньнин недовольно фыркнул и ткнул Мо Жаня острым пальцем под ребра. — Ауч! — подскочил Мо Жань и ошалело посмотрел вокруг. Чу Ваньнин мирно лежал, подложив руки под голову и спал. Мо Вэйюй недоверчиво прищурился и склонился над Учителем. — Не притворяйся. — Мне не пришлось бы притворяться, если бы ты не орал как ненормальный посреди ночи, — недовольно буркнул Чу Ваньнин и, вновь дёрнув одеяло, перевернулся на другой бок. В глазах Мо Жаня опасно блеснули красные искорки, он ухмыльнулся и придвинулся ближе, пробираясь рукой к нагому телу Чу Ваньнина. — Тц, такой ненасытный, — хрипло на самое ухо пробормотал Мо Жань, провёл влажным языком по изгибам шеи и накрыл горячей ладонью возбужденный член Чу Ваньнина. Чу Ваньнин тяжело задышал, прикусил губы, стараясь не поддаться ласке и не выдать своего желания. Будто Мо Жань и так не знал, на какие именно прикосновения тело Чу Ваньнина реагирует особенно остро. Его член дернулся под ладонью Мо Жаня, а бёдра инстинктивно подались назад, упираясь в недвусмысленную реакцию самого Мо Вэйюя. Наглые, горячие пальцы пощекотали возбужденный член Чу Ваньнина, большой палец лениво, но уверенно надавил на головку. Мо Вэйюй метил своё. Резкий, рваный вздох вырвался из груди Чу Ваньнина. Его чувства, обострённые после жгучего сна до предела, слишком быстро отозвались на умелые прикосновения Мо Жаня. — Стоит мне совсем немного коснуться тебя, как ты весь дрожишь, — хрипловатой насмешкой протянул Мо Жань и надавил на головку члена сильнее, провёл большим пальцем по кругу и снова надавил. — Мо Вэй… ммм, — не договорив, сорвался на стон Чу Ваньнин, потому что Мо Жань, крепко сжав его член, провёл горячей ладонью вниз по всей длине. По позвоночнику, от поясницы до затылка, пробежали мурашки, и Чу Ваньнин, выгнувшись в пояснице, потерся о пылающую грудь Мо Жаня спиной. — Мм, — Мо Жань чуть укусил его за шею. — Ты такой жадный. Чу Ваньнин начинал всерьёз злиться. Он давно был сильно возбужден, а игривые ласки Мо Жаня облегчения не приносили, лишь больше раздражали чувства. Ему хотелось лишь, чтобы большой горячий член Мо Жаня заполнил его тело поскорее. — Будешь и дальше попусту болтать, пойдёшь спать на диван, — недовольно фыркнул Чу Ваньнин и попытался отстраниться. Рука на его члене сжалась сильнее. Большой палец прошёл по чувствительной точке под головкой, а возбужденный член Мо Жаня уперся в опасной близости от проникновения. — Хочешь, чтобы я выебал тебя до потери сознания? — насмешливо прохрипел Мо Жань ему на самое ухо, от чего Чу Ваньнин то ли простонал, то ли опять недовольно фыркнул. Он резко перевернул Чу Ваньнина на спину, опёрся руками по обе стороны от его головы, издевательски глядя на него сверху вниз. — У тебя грязный язык, Мо Вэйюй, — нахмурившись, произнёс Чу Ваньнин. Мо Жань весело склонил голову на бок и свободной рукой с силой сжал Чу Ваньнина за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Какой ты грубый, Золотце, — с нотками фальшивого разочарования протянул Мо Жань, с большей силой впечатывая пальцы в нежную кожу лица. — Ты так любишь, когда я беру тебя силой, верно? Чу Ваньнин свирепо посмотрел на него из-под длинных ресниц. — Ты похож на беспомощного кота, — весело рассмеялся Мо Вэйюй. Беспомощный кот нахмурился ещё сильнее, схватил Мо Жаня за шею, отталкивая от себя, а ногами тем временем обвил его поясницу и в один рывок, перевернувшись, оказался сверху на нём. Мо Жань, глядя снизу вверх, выглядел хоть и удивлённым, но не особо поверженным. В то время как Чу Ваньнин, вздёрнув подбородок, гордо на него посмотрел. — Ты слишком много болтаешь. Мо Жань улыбнулся, на его щеках обрисовались сладкие грушевые ямочки. Он протянул руку и опустил горячую ладонь на щеку Чу Ваньнина. Чу Ваньнин, ощутив тепло и ласку, нежно потерся о неё кончиком носа и прижался губами. Пальцы Мо Жаня дрогнули, он тяжело сглотнул и скользнул кончиками пальцев по немного влажным губам Чу Ваньнина. — Золотце… — сдавленно, рвано выдохнул он, — Ваньнин. Он провёл ладонью к затылку: медленно, нежно, внимательно вглядываясь в чёрные как ночь зрачки. Пальцы запутались в длинных прохладных волосах, и он, с силой сжав их на затылке, потянул назад. Чу Ваньнин зашипел от боли, прогнулся в пояснице назад, ощутил вторую ладонь у себя на спине, мир вновь перевернулся, и он снова оказался на спине, прижатый горячим большим телом Мо Жаня к постели. — Да, ты любишь, когда я беру тебя силой, — довольно усмехнулся Мо Жань. — Пока ты только болтаешь, — холодно бросил Чу Ваньнин. Мо Жань сильнее сжал волосы на затылке, заставляя Чу Ваньнина выгнуться и прижаться к его пылающей груди. Он опустился к его уху и влажно зашептал: — В следующий раз, Чу Ваньнин, когда будешь отчитывать своих подчинённых, вспомни, как твоя дырочка жадно принимает меня, как громко ты стонешь и плачешь, пока прыгаешь на члене Этого Достопочтенного. — Идиот, — вяло пробормотал Чу Ваньнин. Стоило горячим, грязным словам Мо Жаня проникнуть в его сознание, как его тело превратилось в податливое желе. Поясница налилась негой, сердце бешено заколотилось, возбуждённый член тёрся о горячий живот Мо Жаня, размазывая смазку, но этого было недостаточно. Он уже понял, что Мо Вэйюй намерен довести его до предела, что он будет мучать, изводить и наслаждаться смущением и раздражением Чу Ваньнина. От понимания этого Чу Ваньнин злился ещё сильнее, но и ещё сильнее возбуждался. — Говоришь, у меня грязный язык? — хрипло прошептал Мо Жань. — Ты слишком много болтаешь глупостей. — Да, этот недостойный ученик такой глупый и непочтительный, — Мо Жань провёл языком по родинке за ухом, заставляя Чу Ваньнина сорваться на жалобные стоны. — Но ты такой вредный со мной, а когда берёшь в рот у своего дорогого наставника Мо, ты гораздо более покладистый. — Придурок, я отсасывал тебе два часа назад, — холодно бросил Чу Ваньнин. Ревность Мо Жаня к самому себе порой забавляла Чу Ваньнина, и он не понимал, как донести этой бестолочи, что для него нет никакой разницы между его личностями. Мо Жань тихо, довольно рассмеялся и провёл кончиком носа по щеке Чу Ваньнина. — Ваньнин, — тихо прошептал Мо Жань, — посмотри на меня. Чу Ваньнин упрямо отвернулся и свёл на переносице брови. Мо Жань протянул руку и слегка, мозолистой подушечкой большого пальца, нежно огладил пылающую румянцем щеку. — Ну же, Золотце, не будь таким упрямцем, — Мо Жань ткнулся носом в его щеку и ласково поцеловал. Чу Ваньнин вздрогнул и наконец посмотрел Мо Жаню в глаза. В его тёмные, пленительные глубины, где зрачки слегка поблескивали в свете фонарей, что своим неровным светом струились в окна. И этот сон — такой пылкий и чувственный, и жар тела, что сейчас прижимало его к сбившимся простыням, и ласковый взгляд, полные губы, в привлекательной полуулыбке изогнувшиеся, и нежность, и раздражение — всё это смешалось в какой-то безумный коктейль, который пьянил и дурманил, растворяя жалкие остатки сознания. Он слегка приоткрыл губы и втянул тёплый воздух, струившийся от Мо Жаня. Мирт, амбра и дымный сандал. Надёжный, сладкий, тёплый аромат осел на языке. Мо Жань смотрел на него, продолжая гладить и улыбаться, словно видел перед собой сокровище. И ведь, на самом деле, ему пришлось приложить немало усилий, чтобы этот красавец теперь полностью принадлежал ему. Его хотелось сберечь, спрятать и трахать до тех пор, пока стоны его не превратятся в тихие, мягкие всхлипы, ласкающие слух и сердце. — Я много болтаю, — насмешливо прошептал Мо Жань, — потому что ты такой красивый, когда злишься. Чу Ваньнин нахмурился и хотел уже было столкнуть с себя полудурошного мужа, но Мо Вэйюй перехватил его руки и жёстко пресёк попытку сопротивления. Своим горячим, тяжёлым телом он медленно опустился на Чу Ваньнина, полностью придавливая и пряча под собой от всего мира. Пальцы Мо Жаня крепко обхватили запястья Чу Ваньнина, он закинул руки ему за голову и прижал к постели, продолжая хищно и жадно улыбаться. Затем опустился и оставил ощутимый укус на ключице — сперва один, затем второй, ещё более сильный. Чу Ваньнин вздрогнул и подвигал бёдрами под Мо Жанем, чтобы получить немного облегчения. Мо Вэйюй отпустил запястья и провёл рукой по изгибам локтей, плеч, опустил ладони на грудь и ниже, к рёбрам, где нервно пульсировало сердце, запустил ладонь под спину и надавил на лопатки, прижимая Чу Ваньнина к себе. Каждый день он боялся, что этот красавец исчезнет, растворится, что однажды он вернёт власть над своим телом, а прекрасное божество, что делило с ним ложе, окажется лишь выдумкой — игрой воспалённого разума. Поэтому он просто пытался запомнить каждый изгиб прекрасного тела. — Золотце, — едва слышно прошептал Мо Жань и сомкнул зубы на шее Чу Ваньнина, присваивая строптивое божество себе. Он раздвинул коленями бёдра Чу Ваньнина и прижался возбужденным членом к промежности, а его руки скользнули ниже, к животу. Чу Ваньнин всхлипнул и с мольбой посмотрел на Мо Жаня. Он ощущал всю тяжесть навалившегося на него тела и горячий член, скользящий между его ягодицами в томительной близости от проникновения. — Учитель, а что если бы нас было двое? — Мо Вэйюй хитро улыбнулся и, прикусив губу, посмотрел на Чу Ваньнина. Чу Ваньнин нахмурился, не понимая, что имеет в виду Мо Жань и какие игры он опять задумал. Мо Жань склонился к его уху и, опаляя жарким дыханием чувствительную мочку, зашептал: — Что если бы у меня и у твоего образцового наставника Мо было по телу? — Мо Жань прикусил мочку уха и приставил свой член к горячему входу. — Ты бы принял два наших члена одновременно? На этих словах он резко толкнулся внутрь, заполняя жадное отверстие своим размером. Чу Ваньнин громко протяжно застонал, принимая сразу всего Мо Жаня и нетерпеливо насаживаясь навстречу. До безумия пошлые и абсурдные слова Мо Жаня, едва достигнув его разума, привели его сознание в такое возбуждение, что он практически ощущал, как внутри его тела скользят два горячих члена одновременно. Покраснев до кончиков ушей, он, привыкший прятать смущение за раздражением, недовольно, хоть и весьма неубедительно, пробормотал: — Мо Вэйюй, прекрати нести…чушь…ммм, ах. Попытка строгого выговора была обречена на провал из-за сорвавшихся с губ стонов. Мо Жань довольно хмыкнул и улыбнулся краешком губ, обнажив хищные клычки. — Тогда почему от этой чуши ты так сладко сжался вокруг меня, Золотце? — Заткнись, — бросил Чу Ваньнин, в блаженстве закатывая глаза от очередного резкого толчка в своё тело. — Вот так, — прошептал Мо Жань, — мой хороший… Чу Ваньнин едва успел вздохнуть, как Мо Вэйюй подался ещё глубже, настолько резко и жадно, будто одним движением хотел выбить из Чу Ваньнина все мысли и любую способность сопротивляться. Чего, собственно, и достиг. Тело Чу Ваньнина выгнулось под ним, и он тут же оплёл руками шею Мо Жаня. Мо Жань замер на мгновение, впитывая, пропуская через себя каждый вздох, каждое движение и весь трепет Чу Ваньнина через себя. Пальцы его легли на бёдра Чу Ваньнина и крепко сжали их, наверняка оставляя следы. Он раздвинул их шире, заставляя Чу Ваньнина раскрыться полностью, и глубоко, уверенно вошёл ещё раз. От этого тягучего, тяжёлого толчка по спине Чу Ваньнина пробежали мурашки, он бессильно вжался лопатками в постель, чувствуя, как горячая, крупная головка члена раздвигает его нутро и вбивается в самую болезненно-чувствительную точку. — Такой сладкий, — простонал Мо Жань низким, томным, тягучим голосом. — Так сжимаешь меня. Он наклонился и провёл языком по линии шеи, где уже набухали следы его укусов алыми бутонами, оставил мокрый след, опалил своим дыханием чувствительную, нежную кожу и снова впился острым укусом, зализал его и снова укусил — больно, жадно и нестерпимо. Чу Ваньнин резко втягивал воздух и слабо вскрикивал, его пальцы вцепились в плечи Мо Жаня, оставляя алые полумесяцы от ногтей. Мо Жань хищно улыбнулся, чувствуя, как под его ладонями пульсирует напряжённое тело. — Представь, — выдохнул он в знакомое ему чувствительное место за покрасневшим ушком, — как было бы, если бы два члена раздвигали тебя одновременно… мой и ещё один — мой же. Он снова глубоко, с силой толкнулся, Чу Ваньнин вздрогнул и прикусил губу, чтобы не застонать ещё громче. Бесполезно. Всё бесполезно. — Да… Мо Жань… — голос его сорвался на горячий и искренний стон, сорвавший с Мо Вэйюя остатки терпения. Чу Ваньнин, взгляд которого стал совсем расфокусированным, влажным от возбуждения, обхватил ладонями лицо Мо Жаня и, всматриваясь в тёмные омуты, словно это единственное, что удерживало его ещё в этом мире, — Мо Жань… ты… ммм, — слова срывались на стоны от резких толчков. Чу Ваньнин ощущал, как сознание, переполненное горячим возбуждением и нежным чувством любви к мужчине, что сладко заполнял его тело, ускользает с каждым сильным проникновением. Мо Жань, проникший под кожу, ставший ветром в его волосах и каждым терпким поцелуем на его коже, был его солнечным светом, всей его жизнью. Мо Вэйюй запустил ладони Чу Ваньнину под спину и легко, словно тот ничего не весил, приподнял его, меняя положение их тел. Он перевернулся на спину и прижал Чу Ваньнина к себе сверху, затем опустил руки на бёдра и развёл ягодицы. Чу Ваньнин зашипел, напрягся весь внутри и приподнялся, уверенно оседлав бёдра Мо Жаня. Он уперся руками ему в грудь и резко, до упора, опустился, срывая с них обоих громкий стон. Мо Жань до боли впился пальцами в талию Чу Ваньнина, смакуя, как его красивый муж сидел на нём сверху, выгнувшись, опираясь руками о его плечи. Волосы упали ему за спину, грудь изгибалась идеальной дугой, а губы приоткрывались от стонов, что топили сердце Мо Жаня на медленном огне. — Золотце… — с придушенным восторгом прошептал Мо Жань и провёл ладонями по плавно двигающимся на нём бёдрам, по животу, по впалым уголкам талии. Мо Жань чувствовал, как под его ладонями двигается каждая мышца Чу Ваньнина, будто тело его создано из тонких, натянутых плетей. Чу Ваньнин медленно поднимался и опускался, принимая в себя весь размер члена, и Мо Жань видел, как дрожат его ноги, как напрягаются мышцы живота, как розовый язычок облизывает пересохшие губы. И каждое движение вверх и вниз пробирало всего Мо Жаня насквозь. Он провёл ладонью по внутренней стороне бедра Чу Ваньнина, по тёплой чувствительной коже и дальше к месту, где его член входил в Чу Ваньнина, где кожа горела особенно чувствительно. Он едва коснулся пальцем напряжённого, подрагивающего колечка мышц, и Чу Ваньнин сорвался на низкий стон, выгнув спину сильнее. Он откинул голову, наблюдая, как Чу Ваньнин двигается на нём. Ваньнин сел глубже, упёрся руками ему в грудь, и в этот момент внутренние стенки плотным, горячим кольцом обхватили его член. Мо Жань судорожно втянул воздух сквозь зубы. Чу Ваньнин заметил это и дерзко улыбнулся в ответ. Он поднялся снова — медленно, так что Мо Жань видел, как его член выходит блестящий, натянутый, как кончик вновь касается влажного, алого от напряжения входа. И вновь опустился — резче, чем прежде, заставив обоих одновременно выдохнуть. — Да, вот так… — прошептал Мо Жань, рукой скользя вверх по позвоночнику Чу Ваньнина, чувствуя, как под его пальцами двигается каждый позвонок и каждая мышца. Он приподнялся и захватил зубами сосок Чу Ваньнина, болезненно прикусил розовое соцветие и втянул губами в горячий рот. Чу Ваньнин ощущал, как внутри него разливается тягучее, плотное ощущение, от которого у него всегда перехватывало дыхание. Член Мо Жаня мягко и неотвратимо распирал изнутри, словно раскалённый клинок, вплавлялся в мягкую плоть, становясь её частью. Боль и удовольствие стали осевой точкой его движения, и когда Мо Жань прикусил его сосок, он потянулся следом за этой болью, в глубину и тепло его влажного, горячего рта. Каждое движение вверх и вниз вновь наполняло его удовольствием и радостью, заставляло желать ещё больше, резче, сильнее, глубже. Он перестал сдерживать стоны, и его голос вскоре сорвался. Мо Жань двигал бёдрами вверх резко и властно, а сам Чу Ваньнин не отставал, насаживаясь навстречу. Он уже бездумно, бесстыдно вцепился пальцами в волосы Мо Жаня и, выгнувшись в пояснице, откинув голову назад, самозабвенно скакал на твёрдом, горячем члене, доводя себя и Мо Жаня до желанного финала. Ощутив жаркую приливную волну, он крепко обнял Мо Жаня, застонал, зашептал: — Да, ещё… так хорошо… Он ещё несколько раз глубоко толкнулся, ощущая, как крепко и приятно раздвигает его мышцы член, сжался, задрожал. Приливная волна сперва осела в паху, зародила тянущее ощущение в яичках и, наконец, стремительным и беспощадным потоком, как весеннее половодье, выплеснулась из члена горячим семенем. Но тут же он ощутил чувствительными стенками, как член Мо Жаня дернулся и набух ещё сильнее внутри него. Он инстинктивно сжался вокруг него, ещё несколько раз самозабвенно подпрыгнул на Мо Жане, пока горячее дыхание Мо Вэйюя не сорвалось на такой же громкий стон, а стремительный поток спермы не заполнил его изнутри. Оба они обессиленно рухнули на постель, пытаясь отдышаться. Глубокая ночь укутала город, а соседи утром опять будут косо на них смотреть у лифта. Поэтому в магазин за продуктами он завтра отправит Мо Жаня — у того язык без костей, он убедит любого в том, что за этими честными глазами спрятана наивная и непорочная душа. Чу Ваньнин внутренне рассмеялся, придвинулся ближе к мужу и начал проваливаться в сон, согретый теплом его тела. — Учитель, — вдруг обратился к нему Мо Жань, и Чу Ваньнину пришлось неохотно приоткрыть глаза. — Твой образцовый наставник Мо ведь нравится тебе больше? — понурив взгляд, полувопросительно произнёс Мо Жань. Его облику не хватало только меховых ушек, которые бы невинно прижимались к голове. Чу Ваньнин мягко улыбнулся, потом обхватил ладонями его тёплые щеки и с нежностью всмотрелся в тёмные глаза. — Совсем глупый. — он бережно прикоснулся губами ко лбу Мо Жаня, потрепал его по лохматой макушке и, зарывшись носом в волнистые волосы, прижал к своей груди. Он нежно гладил его и целовал, пока не почувствовал, что Мо Жань заснул. Чу Ваньнин прижался к его голове щекой, мягко улыбнулся и прошептал: — Мой Мо Жань…