Любовь зла

— Если бы ты узнала... — он запнулся, борясь с желанием выплеснуть правду, которая разрушит все. — Если бы ты узнала, кем я был до того, как стал королем... ты бы все еще смотрела на меня так? Галадриэль не отвела руки. Наоборот, ее пальцы сжались на его груди, словно пытаясь удержать то хрупкое, невозможное, что возникло между ними. — Я знаю, кем ты был, — сказала она мягко. — Ты был сломленным. Потерянным. Человеком, который бежал от своей судьбы. Но это не определяет тебя. Определяет то, кем ты решил стать. «Если бы все было так просто», — подумал он с отчаянием. Он поднял свою руку и коснулся ее лица, обводя линию скулы, спускаясь к губам. Она закрыла глаза, и в этом жесте была такая доверчивость, что ему захотелось одновременно притянуть ее ближе и бежать прочь, куда глаза глядят. — Ты не знаешь меня, — прошептал он. — Не по-настоящему. Во мне есть тьма, Галадриэль. Такая тьма, которую ты всю жизнь пыталась уничтожить. Она открыла глаза, и в них плясали отражения свечей: — У каждого есть тьма. Даже у меня. Особенно у меня. — Ее голос стал тише, интимнее. — Я преследовала Саурона столетиями не только из-за долга. Но из-за ярости. Из-за жажды мести за брата. Эта одержимость съедала меня изнутри, превращая в то, чем я поклялась никогда не становиться. Она сделала паузу, и слезы заблестели на ее ресницах. — Но сегодня, когда ты отвел копье от Адара... ты показал мне, что можно выбрать по-другому. Что даже в самый темный момент, когда месть кажется единственной справедливостью, можно выбрать милосердие. Ты спас не только Адара сегодня, Халбранд. Ты спас меня. Его душа разрывалась. Каждое ее слово было ножом, вонзающимся глубже и глубже в то, что осталось от его совести. Она благодарила его за милосердие, не зная, что единственная причина, по которой он отвел копье — это она сама. Не благородство. Не мудрость. Просто отчаянное желание быть достойным ее взгляда. — Галадриэль, — его голос сорвался. — Я не... Но она не дала ему закончить. Она потянулась вверх, и ее губы коснулись его — легко, как крыло бабочки, как обещание, как проклятие. Мир взорвался. Тысячелетия существования, бесчисленные формы, которые он принимал, бесчисленные жизни, которые он разрушил — все это испарилось в этом одном, невозможном поцелуе. Остался только он — Майрон, который когда-то был светлым, и она — Галадриэль, свет Валинора, его противоположность и его завершение. Он ответил на поцелуй с отчаянием утопающего, хватающегося за последнюю соломинку. Его руки обвились вокруг ее талии, притягивая ближе, словно физическая близость могла преодолеть пропасть лжи, разделяющую их. Ее пальцы зарылись в его волосы, и она издала тихий звук — нечто среднее между вздохом и стоном — который разбудил в нем голод, о существовании которого он забыл. Это было неправильно. Это было предательством всего, чем она была. Но в этот момент, в тепле ее тела, во вкусе ее губ, в звуке ее дыхания — он был просто Халбрандом, а она просто Галадриэль, и между ними не было ни истории, ни судьбы, ни невыносимой правды, которая однажды разорвет их на части. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба дышали тяжело. Ее лоб прижался к его, и они стояли так, переплетенные, на грани чего-то, что нельзя было назвать. — Это безумие, — прошептала Галадриэль, но не отстранилась. — Да, — согласился он. — Самое чистое. — Ты человек. Смертный. Твоя жизнь — мгновение по сравнению с моей. — Я знаю. — Я не должна... мы не можем... — Я знаю. Но ее руки все еще держали его, и ее глаза все еще искали его, и в этом «не можем» звучало столько желания, что воздух между ними, казалось, искрил. — Останься, — попросила она так тихо, что он почти не расслышал. — Хотя бы сегодня. Хотя бы до рассвета. Я не хочу быть одна. Не после всего. Это была катастрофическая идея. Каждый его инстинкт — как древнего майа, как манипулятора, как существа, пережившего бесчисленные предательства — кричал, чтобы он ушел. Чтобы сохранил дистанцию. Чтобы не позволил этой невозможной связи углубиться. Но он был в ловушке. Ловушке, которую создал сам, сплетая обличье Халбранда слишком тщательно, вкладывая в него слишком много того, кем хотел бы быть. И теперь Халбранд, эта жалкая смертная оболочка, хотела остаться. Хотела держать ее. Хотела притвориться, хотя бы на одну ночь, что они могут быть просто мужчиной и женщиной, нашедшими друг друга в разбитом мире. — Я останусь, — услышал он собственный голос, и не был уверен, кто произнес эти слова — Саурон или Халбранд. Они легли на узкую походную постель, не раздеваясь, просто переплетясь в объятиях, которые были одновременно целомудренными и невероятно интимными. Ее голова покоилась на его груди, и он чувствовал, как ее дыхание постепенно выравнивается, как напряжение покидает ее тело. — Расскажи мне о ней, — попросила Галадриэль сонно. — О жизни, которую ты хотел. До войны. До всего. Халбранд смотрел в темноту палатки, машинально перебирая пряди ее волос. — Я хотел создавать, — сказал он, и это была правда — самая чистая правда, которую он мог ей дать. — Я хотел быть мастером. Человеком, чьи руки приносят красоту в мир, а не разрушение. Я представлял маленькую кузницу где-то в тихом месте. Запах металла и угля. Звук молота по наковальне. Жизнь, где единственные решения — это какую форму придать клинку, какой узор выбить на кольце. — Это все еще возможно, — прошептала она. — После войны. Когда Саурон будет повержен, а твой народ освобожден. Ты сможешь жить той жизнью. «Нет», — подумал он с болезненной ясностью. — «Нет, не смогу. Потому что Саурон — это я. И когда ты узнаешь правду, ты будешь той, кто помешает мне жить какой-либо жизнью вообще». Но вслух он только сказал: — Может быть. Ее дыхание стало еще глубже, и он понял, что она засыпает — воин, который наконец позволил себе опустить щит. Ее доверие было подарком, которого он не заслуживал, но жадно принимал. Он лежал без сна, чувствуя ее тепло, слушая ее сердцебиение, и впервые за тысячелетия чувствовал нечто, похожее на умиротворение. Это была иллюзия, построенная на лжи, но какая сладкая иллюзия. «Я мог бы остаться здесь навсегда», — подумал он. — «В этой палатке, в этом теле, с этой женщиной. Я мог бы притвориться, что я действительно Халбранд. Что у меня нет прошлого, простирающегося на тысячелетия назад. Что мои руки не обагрены кровью бесчисленных жертв». Но реальность была безжалостна. Где-то там, в темноте, орки Адара отступали, неся с собой меч-ключ, который активирует древний механизм. Механизм, который он сам создал эпохи назад, в другой жизни, с другими целями. Ородруин. Роковая Гора. Его последний, самый честолюбивый проект. Он знал, что произойдет. Он чувствовал это в костях, в крови, в самой сути своего бытия. Земля уже дрожала — тонко, почти незаметно, но он, создатель, чувствовал каждый толчок как эхо собственного сердцебиения. «Скоро», — прошептало что-то древнее внутри него. — «Скоро огонь вырвется наружу, и все изменится. И ты больше не сможешь прятаться». Он сильнее прижал Галадриэль к себе, словно это могло остановить неизбежное. Она пробормотала что-то во сне — его имя. Халбранд. Не Саурон. Не Владыка. Не Обманщик. Просто Халбранд. Он закрыл глаза, позволяя себе эту последнюю, украденную ночь покоя. *** Он проснулся от дрожи земли. Сначала это было почти неощутимо — легкая вибрация, как дыхание спящего зверя. Потом сильнее. Сильнее. Кубки на столе зазвенели. Оружие у стены задребезжало. Галадриэль проснулась мгновенно, с инстинктами воина: — Что это? Халбранд уже был на ногах, сердце колотилось — не от страха. Он знал этот ритм. Он сам задал его тысячи лет назад, когда создавал каналы, которые должны были направить огонь земли туда, где он хотел. — Гора, — выдохнул он. — Ородруин. Они выбежали из палатки и застыли, глядя на горизонт. Там, где должна была быть тьма ночи, разгорался красно-оранжевый свет. Ородруин просыпался. Земля содрогнулась снова, на этот раз так сильно, что людям пришлось хвататься друг за друга, чтобы не упасть. Крики разносились по лагерю. Воины выбегали из палаток, хватаясь за оружие, не понимая, с чем сражаться. — Нужно эвакуировать лагерь! — крикнула Галадриэль, мгновенно переключаясь в режим командира. — Все к лошадям! Уводите раненых! Но Халбранд не двигался. Он стоял, зачарованный, глядя на гору, которая была его творением. Восхищение смешивалось с ужасом. Это работало. После всех этих столетий молчания, это все еще работало. — Халбранд! — Галадриэль схватила его за руку. — Мы должны... И тут небо взорвалось. Столп огня вырвался из вершины Ородруина, взметнувшись так высоко, что, казалось, касался звезд. Земля взревела, как раненый зверь. И из жерла полетели камни — раскаленные, смертоносные, размером с человека. Всё перемешалось, он бросился на помощь бежавшим в панике людям, но один из камней летел прямо на них. Время замедлилось. Халбранд увидел траекторию с математической ясностью — результат тысячелетий изучения законов мироздания. Камень упадет в толпу женщин и детей. Если не двигаться, все погибнут. Если растолкать всех и выступить вперёд... Все это пронеслось в его голове за долю секунды. И он сделал выбор. Камень взорвался о землю в метре от него, и острый осколок — длинный, как кинжал, раскаленный докрасна — полетел прямо в него.