Свадьба, замок, тридцать семь

— Арс! Арс, погоди! Ар-рс!   Торопливые шаги за спиной ускоряются, и плеча касается большая ладонь.   — Зря ты за мной идешь.   — Да Арс, ну чего ты? Куда? — Антон, тяжело дыша, равняется с ним.   — Не хочу здесь оставаться, — бормочет Арсений. — Прости, но расследование местных хтоней продолжай без меня.   Антон вздыхает.   — Тогда и я поеду. Мне тут без тебя делать нечего. Подбросишь до города?   Сердце сжимает ледяная рука. Бедный Антон даже не догадывается, что им сейчас движет, почему он идет за ним и что его браслет с ним делает. Может, его действительно проще снять? Хотя бы влечение это болезненное пропадет.   Дойдя почти до самого входа в замок, Арсений вытаскивает из-под рукава эти посеребренные розы и, с силой потянув на себя, пытается разорвать застежку.   И происходит сразу несколько вещей.   Укол на пальце вдруг начинает сильно саднить, будто бы рана открылась заново. Озадаченно рассмотрев пластырь и не заметив на нем ни одного подозрительного пятна, Арсений не сразу слышит приближающееся рычание.   — Блядь! — орет Антон, хватая его за локоть.   Из-за угла слышится глухой топот, лай, а спустя пару секунд показывается нечто очень большое.    Бегущее прямо на них.   — Бежим!!!   Антон тянет его за собой к дверям, спотыкаясь и не сразу разбираясь с ногами, а здоровенная орущая на бегу собака приближается так стремительно, что Арсений, кажется, видит, как блестят белые зубы в ее пастях.   Пастях?!   — Давай! — он сам толкает Антона в спину, быстрее него добирается до тяжелой дверной ручки и запихивает их обоих внутрь.   Створка захлопывается прямо перед собакой, и Арсений приваливается к стене, тяжело дыша.   — Это, блядь, что, Цербер? — первым нарушает тишину Антон.   — Я тоже видел. У этой дряни три головы.   — Пиздец.   Мысли крутятся адреналиновым потоком — давненько Арсений так не стремался животных, тем более несуществующих.   — Это уже не русалка, — восстановив дыхание, говорит он, и потирает пальцем браслет на запястье. Кажется, снимать его — и правда плохая примета.   — Не русалка.   В холле никого нет, и царит такая тишина, будто в замке совсем никто не живет. Ресепшн выглядит заброшенным, совсем серым, а тяжелые занавеси на окнах — сделаны из бетона, не меньше.   — Даже для магического мира пугать гостей трехголовой собакой — это перебор, — заключает Антон.   Откуда ни возьмись в коридоре возникает дворецкий Альберт, который помогал Арсению нести багаж сегодня днем.   — Добрый вечер, — совершенно спокойно говорит он, — чем я могу помочь?   — Добрый, добрый, — с пассивной агрессией тянет Арсений, — не могли бы вы, пожалуйста, убрать смертельно опасную собачку со двора, чтобы мы могли спокойно уехать?   Потому что сейчас-то они, конечно, спрятались, но нужно как-то до ворот еще добраться, чтобы вызвать такси. Хотя в коридоре второго этажа, кажется, стояли рыцарские доспехи — вот их-то Арсений и наденет на всякий случай, да.   — О, это, должно быть, пёсик дрессировщика, — невозмутимо отвечает дворецкий, — я посмотрю. А вы действительно уезжаете? Дальше еще много интересного в программе, может быть, останетесь? Как же салют?..   — Нет уж, спасибо, — Антон поспешно отходит от двери, освобождая ему путь.   Этот странный тип снова ведет себя ненормально: чтобы не поворачиваться второй стороной лица, даже притормаживает у висящей на стене картины, снимая с рамы несуществующую пыль.   — Пойдем, — почти беззвучно кивает Арсений в сторону лестницы. Не хочется ждать, что будет происходить, когда тот откроет дверь.   Поднимаясь наверх, они держатся слишком близко для просто коллег, но Арсению уже все равно — нет сил ни впечатляться, ни пугаться, ни даже расстраиваться из-за того, что все это — просто наваждение, вызванное браслетом, усталостью или просто помутнением рассудка, потому что им обоим нужно меньше работать и больше спать.   — Мы сейчас берем тачку, — уверенно топая по ступенькам, говорит Антон, — едем ко мне и жестко напиваемся.   Ему, кажется, тоже не очень. Антон боится ужастиков, а тут ужастик в 10D, в реальном времени — еще бы крыша не поехала.   Приглашать домой — подумать только! Последний раз Арсений был у него в гостях в далекие, доковидные еще времена, в Воронеже, когда они общались так близко, что можно было бы даже подумать о признании, но все сошло на нет. А в Москве он, конечно, дома у него не был. И сейчас тоже не поедет.   — Прям жестко? — переводит он в шутку.   — Жесточайше! Включим максимально слащавую комедию и будем ее смотреть. В пледиках и подушках! И нахер это все!   Они выходят в длинный коридор второго этажа, и Арсений вертит головой, силясь вспомнить, в какой стороне его номер, но краем глаза видит в конце коридора нечто, что в очередной раз заставляет его вздрогнуть.   — Антон, не пугайся, там женщина, — успевает сказать он, когда тот взвизгивает рядом, снова вцепляясь в его рукав. Арсений машинально кладет ладонь поверх, замечая мимолетную мысль, что так могло бы быть всегда. Но не будет конечно.   По дальнему концу коридора пошатываясь идет женщина в белом, неся туфли в одной руке и бутылку в другой. И это не Олеся. Картинка будто бы смазывается, вокруг царит полумрак, и даже кажется, что кто-то напустил сценического дыма, чтобы фигура казалась еще более мистической.   — Бля, это же Варя, — вздыхает над ухом Антон, — видишь, бежевое платье ее. Фух, блин, я думал, привидение.   — Полуденница, — бормочет Арсений и тоже расслабляется, когда получается рассмотреть лицо — это и правда она. — Пиздец, конечно.   — Полный! Блин, дойдешь со мной до комнаты? Стремно, вот даже врать не буду.   — Пошли, — кивает Арсений.   Он так и не распрямляет руку, позволяя Антону держаться за локоть. Тот и не думает убирать свою.   Комната Антона находится в другой стороне — без особой охоты повернувшись спиной к лестнице и бредущей в никуда Щербаковой, они неспешно идут вперед.   В середине длинного коридора накатывает ощущение — что-то произойдет. То самое тревожное чувство, граничащее с интуицией, объясняющее открывание двери перед самым звонком, предугадывание моментов, когда разобьется чашка или случится авария. Арсений знает прекрасно: сейчас ебанет. Но сказать этого не успевает.   Потому что в полумраке коридорного тупика, собираясь из тонких нитей прямо в воздухе, появляется привидение.   Настоящее привидение.   В лицо веет холодом, освещение мигает, а после — совсем меркнет, и огромная фигура древнего воина с мечом наперевес плывет прямо на них.   Если бы Арсений знал, с чем это можно сравнить, он бы сравнил. Ни лучей, характерных для лазерного шоу, ни экранов, ни треска электричества, который обычно улавливает чувствительное арсеньевское ухо — ничего этого нет. Ни огней, ни шорохов, ни даже движения воздуха вокруг наверняка побледневшего лица.   Привидение приближается, а они стоят столбом ровно там, где мгновенно замерли, только его увидев. Ноги примерзают к полу, глаза не моргают уже слишком давно, и неясно, как делать вдох, потому что дышать уже и не нужно — ты не человек, ты кролик перед удавом.   И удав идет прямо на тебя.   — Сюда, — хрипит Антон, подталкивая его под локоть, — дверь! Почти!   Он дрожащей рукой указывает на ближайшую дверь номера, но двигаться сложно, ноги не слушаются, глаза так и не могут отпустить этот сгусток эктоплазмы — или из чего сделаны привидения? Светящийся невесомый гель, лунный свет, чистая энергия.   Красивое зрелище! Вопреки страху, древнего воина хочется разглядывать: его блестящие латы, скрывающие могучее тело, развевающиеся то ли волосы, то ли ленты, венчающие шлем. И здоровенный меч, который тот поднимает уверенной рукой, чтобы…   — Блять, Арс!!! — орет на него Антон.   Успев вытащить ключ-карту и открыть дверь, он не церемонясь затаскивает Арсения внутрь за лацканы фрака — тот даже жалобно трещит, — и захлопывает ее с громким стуком. Что-то много они сегодня воюют с дверями, думает Арсений. И с нечистью тоже.   Ввалившись в номер, он больно бьется о стену плечом и спотыкается о порог.   — Какого, блядь, черта, — шипит он, потирая ушибленное место.   — Его еще нам не хватало, — испуганно тараща глаза, возражает Антон, — ты это брось! Накличем еще лихо какое-нибудь.   — Вот его — точно не надо. Ты в порядке?   Наверное, его голос звучит не очень по-дружески, слишком нежно и заботливо, но контролировать себя сейчас не получится никак.   — Да, вроде. А ты?   Арсений не успевает ответить. Даже горло, сухое от стресса, не успевает спасти прокашливанием, чтобы что-нибудь внятно сказать, потому что за дверьми раздается истошный женский крик. Очень страшный, максимально настоящий. Так может кричать человек только в случае нешуточной опасности.   «Щербакова!» — думает Арсений, и, наверное, они оба думают одно и то же, потому что рвутся к закрытой двери.   — Арс, нет, — просит Антон, когда он берется за ручку.   — Варя.   — Но нет, — Антон хватает его прямо руками за руки, тянет к своей груди, и Арсений никогда его таким не видел. Открытый, искренне напуганный, честный и обнаженный — все маски и защиты будто бы слетели с лица.   — Просто посмотрю, — тихо говорит Арсений, перехватывая пальцами его мокрые ладони в жесте, интимнее которого не было ни разу за все эти годы съемок, за все сюжеты и всех отыгранных персонажей.   Этот жест сейчас куда более искренний, чем все, что можно было бы списать на проклятье. Антон и правда за него переживает. Очень, очень сильно.   — Не ходи, — просит он почти шепотом, придвигаясь ближе.   Его брошенный мельком взгляд на губы Арсений игнорирует, потому что краем сознания понимает — они, перепуганные, вместе внутри опасной ситуации, а это сближает, к тому же если проклятье не шутка…   — Не пойду, — выдыхает Арсений, потому что тоже не железный.   Он высвобождает одну ладонь, чтобы осторожно прижать к себе Антона, сразу уткнувшегося в плечо. И не надо никаких рационализаций, просто так сейчас нужно — и все.   Мир замедляется, когда он ловит щекой чужие кудряшки, когда длинные руки обхватывают его поперек спины — прикрыв глаза, Арсений позволяет себе провалиться хотя бы на мгновение в мир, где у них все хорошо и просто. Просто обниматься, просто быть рядом.   Постояв так с минуту, он все-таки отстраняется, чтобы, обернувшись, закрыть на защелку дверь, чисто на всякий случай.   — Ща, — Антон одергивает смятый костюм и неловко переминается с ноги на ногу. — Давай пять минут хотя бы подышим. Мне потом все собрать быстро — я и не разбирался особо.   Арсений кивает: точно, им же еще в его номер идти за вещами. И ехать. Он на мгновение об этом совсем забыл.   В номере у Антона куда просторнее. Тоже высокие потолки с лепниной и будто бы фресками, тоже огромная кровать с балдахином, узкие витражные окна и незажженный камин, над которым висит картина какой-то царицы — наверное, той же самой, что и в комнате Арсения.   — Я знаешь, чего думаю, — размышляет он, расхаживая по пестрому ковру перед камином — остаточная тревога не дает сесть в кресло.   — Что мир не будет прежним, потому что магия, ебаный, блять, нахуй, существует?! — Антон говорит с подоконника, уже закуривая в приоткрытое окно.   — Это меня, кстати, вообще не беспокоит. И с Варей там все в порядке, я уверен. Может, сережку потеряла просто.   — Да что ты говоришь! — зло фыркает Антон.   Они оба сейчас взвинчены, поэтому Арсений не обращает внимания на тон.   — Мне, вот, больше интересно, как мы после этой свадьбы будем смотреть Олесе в глаза. И хихикать над ее таро.   — Угу, — Антон выдыхает дым, успокаиваясь, — превратит нас в лягушек.   — Это, пожалуй, не самое страшное, — Арсений вспоминает призрака и ежится. — Но реально надо подумать, как не подавать виду, что мы всё… заметили.   — Мне больше интересно другое, — Антон старается не дышать в комнату, отворачиваясь как можно ближе к приоткрытой щели, и от этого его шея красиво изгибается, обрамленная белым воротничком. Не засмотреться — невозможно. — Как Олеся будет смотреть нам в глаза после этой своей истерики? Откуда оно, гормоны? Нормально же общались!   — Может, на ней тоже какое-нибудь проклятие.   Антон хмыкает, но после повисает пауза, и он, обернувшись, меняется в лице раза три, прежде чем сказать:   — В смысле — тоже? В смысле — проклятие? Ты о чем?   — У тебя пластырь на пальце, — кивает Арсений, — как и у меня. Эта ведьма Элина из шатра сказала мне, что свидетелям полагается ночь любви так же, как и молодоженам. Пока я расписывался в гостевой книге, моя кровь смешалась с чернилами.   — То же самое, — кивает Антон, — и у меня было. И что? Это же прикол.   — Прикол? — поднимает бровь Арсений. Хочется сказать что-то вроде: «Так какого хуя ты меня глазами раздеваешь?», но он себя останавливает. — А русалка? А собака, а эта хрень сверкающая? Я не думаю, что нас с тобой это не коснулось — точно так же, кстати, как всех адекватных людей. Я видел спящего в салате Шевелева, а он такое себе никогда не позволяет.   — Это все шампанское! Оно…   — Как зелье, да?   Антон задумывается.   — И что теперь? Нас с тобой прокляли, чтобы мы переспали, потому что без этого у Макса с Олесей не будет нормального брака?   Арсения дергает на этом «переспали», но он выдерживает покерфейс.   — Вероятно, — разводит он руками, — если на секунду поверить, что магия существует и это реально древний ритуал. Вот она и хотела позвать пару свидетелей — тебя и… И никого не предупредила, потому что кто поверит в магию? Сочтут за смешную примету и забьют. А для ведьм вроде Олеси и этой Элины оно, может, важно для силы, я не знаю…   Сказать вслух «Ира» он не решается. У них и так натянутые отношения, хотя в первую пару лет Арсений с ней даже тусил на общих сборищах и фоткался. Потому что в те годы думал, что сможет свою влюбленность пережить.   — Если бы приехала Ира, — вдруг серьезнеет Антон, — ничего все равно бы не вышло, потому что мы не встречаемся.   — Как это?   Что еще за новости.   — А вот так, — он разводит руками, тушит бычок об оконную раму и запихивает его под целлофан пачки, — еще в пандемию расстались. У меня никого нет.   — Но вы же, — Арсений моргает часто-часто, пытаясь сообразить, но эти вещи никак не укладываются в голове. Они не могут быть порознь, потому что все тусовки, и не только их, проводят вместе. — А как же…   — Я расскажу потом, если захочешь, история длинная.   Антон, хоть и сидит на подоконнике в нелепом фраке и белоснежном ажурном воротнике, звучит сейчас, как бандит. Но не тот, который реально делает плохие вещи, а бандит, ну, позер — с мотоциклом и кожаной курткой, всегда расстегнутой, чтобы проще было снимать.   «Он свободен», — гремит в голове отчаянное, и Арсений уже не понимает, где притяжение, продиктованное проклятьем, а где его собственные ощущения. Невнятно пожав плечами, мол, расскажешь, если захочешь, он разворачивается, чтобы снова походить туда-сюда по комнате, переживая и паузу, и в целом все события насыщенного дня.   Антон свободен — но ситуация все равно выглядит неоднозначно. Или они друзья, или в открытых отношениях, или в полиаморном союзе, например — ведь что только люди не делают, и иногда, кстати, вполне гармонично все получается. А еще Антон запросто может скрывать свою любовь к мужчинам, хоть и говорит всегда, что не гей. Ну и что — Арсений, вот, тоже, например, совершенно не гей, однако…   — Арс, — через какое-то время вытаскивает его из раздумий Антон, — а тебе картина эта не кажется знакомой?   Он кивает на портрет над камином.   — У меня в номере такая же висит, — Арсений скептически жмет плечами, смотрит снова, пытаясь понять, где мог видеть похожую репродукцию, как вдруг до него доходит: — Бля, да ладно?..   — Ага, — отзывается Антон, — как говорится, а как давно тебе семнадцать, деточка?   — Быть этого не может.   — Я вижу то же, что и ты.   Арсений вздыхает. С портрета на него смотрит Олеся. Точнее, наверное, Олесина прабабка. Очень было бы логично и рационально, если бы это была прабабка. Арсений сильно надеется, почти что даже умоляет, чтобы оказалось, что это просто распечатанная на большом плоттере фотка прабабки. Но она слишком Олеся, несмотря на жемчуга, меха и типичную для Ван Дейка изящность линий и темноту позади.   Картине должно быть веков пять — она не может вот так вот висеть в гостевой спальне в отеле, мать его, в Подмосковье! Это фотка!   — Это оригинал, — опережает его мысли Антон, — видишь?   Арсений вздыхает, потому что сомнений, конечно, никаких — плоттер не может имитировать фактуру живописного полотна.   — Вижу.   — Олеся или реально вампирша тысячелетняя и водит нас всех за нос, или в ее древнем магическом роду все ведьмы на одно лицо. Так что я не был бы так уверен насчет Щербаковой. У нее бежевое платье, за которое призрак мог ее наказать.   Арсений оборачивается, чтобы снова поспорить, но вдруг ловит изменившийся Антонов взгляд. Красивый до невозможности, он все еще сидит на подоконнике, опустив локти на колени и ссутулившись, но поза ничуть не портит вид. Наоборот, выбившиеся из укладки кудряшки падают на лоб, а губы приоткрыты, и смотрит он так… сшибающе с ног. Будто бы волна, на которую ты неправильно заехал, опрокидывает и твое суденышко, и тебя самого в глубокие океаны этих глаз.   Боже, блядское пиздячье проклятье! Дурацкая Арсеньева любовь, ну невозможно же!   — Это ведь действительно может быть правдой, — тихо говорит Антон, — и я не шучу. Наоборот, никогда не был так серьезен. Так что у меня предложение…   — Свалить отсюда побыстрее?   — Переспать.   Арсений замирает на месте.   — Зачем, — выдавливает он из себя, и проглатывает окончание «тебе это надо».   — Снять проклятье, — продолжая смотреть на него немигающим взглядом, говорит Антон. — Не можем же мы подставить друзей, правда?   Арсений криво улыбается, но Антон, похоже, не шутит.   — А еще, если мы не переспим, нас, скорее всего, отсюда просто не выпустят, — добавляет он, — или сожрут.   — Очень смешно.   Антон вдруг распрямляется, склоняет голову. Арсений видел его таким, только когда тот играл мафиози или беспринципных соблазнителей, но сейчас, при отсутствии комичной ноты, он выглядит не просто круто — он выглядит как пиздец.   — Нет, Арсе-е-ений, — низким голосом говорит он, — тебе не смешно. Ты тоже этого хочешь. Я же вижу, что ты не был бы против.   — Ты охуел?   Антон фыркает и смеется, но не так смеется, как бывает, когда он делает сброс прикола — о нет, этот чертяка смеется как гребаный демон-искуситель. А внутри Арсения разверзается земля, обнажая проход в преисподнюю.   — Охуел, — кивает Антон, — как и ты. Потому что я тоже хочу. И ты это знаешь. Так почему бы и нет?   От возмущения Арсению даже сказать нечего. Как он смеет так бросаться словами?   — Ты меня разыгрываешь? Шаст, это вообще не прикольно, я тебе клянусь, что нахрен никогда с тобой больше не заговорю, если ты сейчас сдернешь штору, а там какой-нибудь Денис с камерой.   Антон запрокидывает голову и набирает воздуха.   — Нет никакого Дениса, даю тебе честное слово. А еще, если говорить о честности, то помимо собственного желания, — он снова смотрит на Арсения, заставляя его вздрогнуть, — я правда боюсь этих всех хтоней. И за Макса переживаю — вдруг, если у них брак развалится, она его как Синяя Борода в подвале запрет?   — Шаст.   — Да реально, — он на секунду прыгает в знакомого Арсению Антона, и тут же возвращается обратно, — но если мы снимем проклятье, то этого не случится. Как тебе идея?   — Мне это не нравится.   — Нра-а-авится, — он склоняет голову набок и растягивает приоткрытые губы в легкой улыбке — то есть медленно убивает Арсения. — И не просто нравится. Ты хочешь — так же, как и я. Ты ведь даже не возразил на этот счет ничего.   Арсений фыркает.   — Попался.   — Не надо ко мне подкатывать, — Арсений вытягивает вперед указательный палец и тут же жалеет — Антон, глядя на него, закусывает губу. — В тебе говорит проклятье, как и во мне тоже. Мы не хотим ничего — это все ведьмы со своими ритуалами, нас буквально толкают на это.   — Так давай толкнемся?   Антон улыбается, светло и искренне, так открыто, даже задорно, что часть внутри Арсения, не связанная даже со влечением, любовью и всем таким, мгновенно отзывается на импровизационный челлендж радостным «ДАВАЙ».   — Чего ты боишься, Арс?   — Я не боюсь, — он парирует моментально, не дождавшись даже окончания фразы, потому что терпение кончается. Антон никогда так не делал, никогда не был таким дерзким, таким горячим. А самообладание — штука не вечная.   — Репутационные риски? Да кто узнает, — Антон вдруг подается вперед, и, поерзав на месте, чтобы высвободить края фрака, стягивает его с плеч.   — Остановись.   — Даже если кто-то узнает, — невозмутимо продолжает тот и наклоняет голову, чтобы снять с шеи бабочку, — то не поверит. Вокруг нас столько слухов, что даже будь у них доказательства — всем наплевать, так что это не проблема. Или у тебя есть еще какие-нибудь препятствия? Возражения?   Он быстро расстегивает несколько верхних пуговиц на рубашке, обнажая грудь, и принимается снимать с рук украшения. И если открытая шея, ямочки ключиц и впадинка на груди, едва прикрытая краями белоснежной ткани, только ранят арсеньевское сердце — то кольца, пропадающие с пальцев одно за другим, убивают мгновенно.   Неправильно говорят, что взгляд темнеет. Правильнее говорить — потемнело в глазах. Как при обмороке.   — О, никаких возражений, как я погляжу, — ехидно щурится Антон, точно поняв, куда тот смотрит. — Ну так что? Ваше слово, господин граф.   Средневековый замок и фраки, конечно, делают особую атмосферу, и графом Арсения уже тысячу раз называли, но прямо сейчас и эта интонация, и ситуация, и все вкупе кружат голову посильнее любого колдовского шампанского. И где Антон этого понабрался? Чего начитался?   — Ты потом пожалеешь, — не своим голосом произносит Арсений. Тормоза горят, стачиваясь о стремительно набирающее обороты влечение. Будто внутри Арсения плотина, которую вот-вот прорвет.   — Это ты пожалеешь, что отказался, — говорит Антон, ничуть не стесняясь того, как выглядит, когда вот так вот дерзко облизывает губы. — Признайся, Арс, неужели ты никогда не думал, каково это — целовать меня? Не думал ни разу? Когда тиктоки смотрел, а?   Это уже верх наглости! Арсений, одновременно взбудораженный собственными чувствами и взбешенный таким напором, закашливается воздухом и мгновенно приходит в себя.   — Это ты должен был думать о том, каково это — целовать меня, — выпаливает он и замечает, как у Антона сверкают глаза — господи, ему правда это нравится!   — Уф-ф, — дразнится тот и зажимает одними губами кончик языка.   Арсений не выдерживает. В одно движение сорвав с шеи свою бабочку, он шагает вперед, не вполне понимая, что собирается делать. Как минимум — заткнуть наглеца. Через створ воображаемой плотины, кажется, просачивается тонкая струйка воды.   — Думал, конечно, — говорит Антон, наблюдая, как он подходит ближе. — Каждый первый, знающий тебя, думает, каково это — целовать Ар-рсения, — он так растягивает «р», что хочется глаза прикрыть и вдохнуть еще разочек. — Но потом перестал думать. Может, оно того и не стоит совсем?   — Ты нарываешься, — почти рычит Арсений и бросает взгляд на Антоновы колени, легонько кивнув.   Колени мгновенно раздвигаются, пропуская его ближе.   — Не нарываюсь, — шепчет Антон, оказавшийся слишком близко к лицу. — Рвусь.   Арсений влетает губами в губы так сильно, что первую секунду это вообще не похоже на поцелуй. Его руки упираются в оконную раму, готовые в любой момент придержать Антона, если тот решит облокотиться спиной о витражное стекло, что было бы не очень безопасно; Антоновы бедра обнимают его ноги, и теплые руки несмело касаются боков.   Арсений выдыхает, ослабляя давление, потому что внезапно вся Антонова дерзость куда-то пропадает, будто ее и не было никогда. Судорожно вдохнув, он раскрывает рот, чтобы мягко прижаться в ответ, нежно, трепетно, целуя так, как целуют долгожданного, особенного человека.   Выходит, за этой напускной бравадой скрывалась не наглая, а нежная страсть, не бешеный, но вдумчивый напор искренне влюбленного человека.   Плотина внутри Арсения трогательно трещит по швам.   Он отстраняется, смотрит в глаза напротив и действительно не видит ни одной хорни-вайбинки, ни малюсенькой морщинки от хитрого прищура — ничего такого. Только яркие, широко распахнутые глаза и смущенную улыбку.   Ох уж эти мультяшные метаморфозы! Только что взглядом пуговицы на его рубашке взрывал — а теперь мягок, как пленительный сон. Но Арсений любит его любого, вместе с каждой ролью, с каждой субличностью, когда и где угодно.   Боже.   Облизнувшись, Антон тянется к нему сам. Вползает ладонью между ними, мягко обхватывает щеку, скользит пальцами по шее назад и касается губами так, будто Арсений — цветок, а не человек. Другой рукой, правда, совсем не нежно впивается в бок, лезет на спину, притягивая его ближе.   Качнувшись назад, чтобы не опираться больше о раму, Арсений обнимает его обеими руками, двигает по подоконнику вплотную к себе, удивляясь, какой тот оказывается уступчивый и пластичный — прямо льнет, плавится под руками, как шоколад.   Арсений бодает его легонько носом в щеку, чтобы тот чуть повернул голову, и, попросив приоткрыться, углубляет поцелуй. Антон резко выдыхает, впуская его, и двигается в такт, как будто бы они всю жизнь только этим и занимались. Словно наряду с синхронным плаванием существуют и синхронные поцелуи. Идеальное совпадение, невероятное, точное отзеркаливание.   Антон сжимает пальцы у него на лопатках, обхватывает его ногами еще плотнее и делает такое движение бедрами, которого не ожидаешь от не танцующего человека — Арсений сбивается и разрывает поцелуй, стараясь восполнить нехватку воздуха.   И Антон, пользуясь заминкой, отодвигает его на шажок назад, встает с подоконника и тянется, чтобы снять с Арсения фрак. И смотрит в глаза не мигая, не переставая при этом тоже дышать как попало. Невозможно сказать, чего сейчас в нем больше — страсти или нежности; все мерцает, переливается, и Арсению кажется, что он распадается до квантовых единиц — тех, которые одновременно и частица, и волна. Та самая волна, которая бьется об его внутреннюю плотину, разрывая двадцатиметровый бетон как бумагу.   — Шаст… — шепчет он, когда тот вытаскивает полы его рубашки из-под брючного ремня. Не то чтобы Арсений сомневается — он сам освобождает манжеты, — скорее, просто не верит, что все это происходит.   — Остановиться? — спрашивает тот и серьезно смотрит в глаза.   Не удержавшись, Арсений улыбается с шумным выдохом — этот способ скрыть смущение уже так к нему прилип, что лезет во все роли, и обычно в таких ситуациях нет никого увереннее него, но сейчас он и правда смущается. Хотя понятно почему — это же Антон.   Ну и пусть ими обоими движет сейчас проклятье, и возбуждение, накатившее еще пару минут назад, сейчас только усиливается — плевать. Антон к нему бережен — и он тоже бережен в ответ.   Падай, плотина, здесь никто не утонет сегодня.   — Иди сюда, — шепчет Арсений и, вовлекая его в новый поцелуй, скользит ладонями по груди.   Расстегивает оставшиеся пуговицы, заползает под ткань. Проводит по ключицам и тянет рубашку дальше, оглаживая плечи, на ощупь помогает выпутаться. Пока Антон проделывает с ним то же самое, смещается с поцелуями ниже, на шею, радуясь так кстати пригодившейся разнице в росте — удобно целовать его прямо в чувствительное место сбоку. Удобно, что это место так удачно находится, и приятно — что Антон издает едва различимый короткий стон.   — О боже, — шепчет он после, прижимаясь прямо кожей к коже, скользит руками на спину, переступает с ноги на ногу, чтобы быть ближе.   И тут уже Арсений дергается, ощущая внизу твердое и горячее, но только сильнее жмется вперед.   Это все такое настоящее — и дыхание, и тепло, и влага под пальцами, и холодящий воздух после того, как на тебе оставляют мокрый поцелуй. Звуки и шорохи, перехватывающие воздух сглатывания, прямо как у Хэзнатса в Don’t Struggle, только это совсем не сонный паралич.   Время тормозится, и пространство, растягиваясь, будто кружит их в невидимом танце касаний, тепла и любви — такой сильной, что хочется кричать.   — Идем, — хрипит Арсений, нехотя открывая глаза.   Антон выглядит как катастрофа — красный, растрепанный, дышит тяжело и смотрит так, что хочется спрятаться, но Арсений всегда говорит одно и то же: делаешь — не бойся.   Так что он берет Антона за руку и ведет к кровати. Тот останавливает его на полпути, разворачивает и целует снова, жарко, властно, снова становясь из нежного Антона дерзким и даже немножечко жестким, потому что впервые добирается до арсеньевской задницы и сжимает ее здоровенной своей ладонью сильно-сильно. Арсений мычит.   Освободившимися руками он мгновенно расправляется с пряжкой своего ремня, потом антоновского, и благодарит моду на свободный крой — брюки падают вниз сами. А потом ловит себя на почти что забытом настроении той же двойственности, когда не понимаешь, чего хочешь больше — двигать процесс или двигаться за процессом, импровизировать или реагировать, лежать или гореть. Потому что хочешь всего и сразу!   Необходимость балансировать на этой тонкой грани — едва ли не самое его любимое в сексе с мужчинами, даже тогда, когда он классически ведет. Какая разница, кто сверху — когда ты кого-то любишь, то одинаково отдаешь в любом положении.   Поэтому сейчас он мягко отстраняется, шагает назад и опрокидывается на кровать на спину, сразу же подтягивая ноги, чтобы было удобнее стянуть с себя все оставшееся. Антон тоже раздевается, но, подойдя ближе, просто опускается на пол. А потом ставит одну ступню себе на согнутое колено, мягко оглаживая.   Арсений приподнимается на локтях, не понимая, что тот задумал, и наблюдает, как Антон, стащив с него носки, прижимается губами к колену то одной ноги, то другой, мокро целует, массирует икры, трется лицом, как кот.   — Что ты делаешь?   — Люблю тебя.   Антон шепчет это в коленку, придвигаясь ближе, чтобы заползти пальцами вверх по бедрам, и дыхание перехватывает.   Понятно, что именно он сказал и почему, и это относится к процессу больше, чем к отношению, но Арсению, слышавшему на сцене признание в любви от Антона тридцать пять раз — а он считал каждое, — сейчас сковывает сердце так, будто это первый, а не тридцать шестой.   Антон поднимается выше, раздвигает медленно колени врозь, скользит поцелуями по внутренней стороне бедра, заставляя звучно выдохнуть, и, дойдя вверх, оставляет около основания члена короткий поцелуй, вжимаясь щекой и носом так идеально, будто бы это тоже было всегда.   А потом поднимает глаза, глядя прямо Арсению в лицо — и тут уже сдержать стон не получается никак. Под тихий смешок Арсений откидывается назад и трет глаза ладонями, а когда открывает, видит Антона прямо над собой.   Тот сначала стоит на руках, потом опускается на локти, ложась прямо на него, но, покачав головой, скатывается, чтобы устроиться рядом.   — Физухи не хватает, прости, — вздыхает он.   — Зато у меня хватает, — улыбается Арсений и меняет их местами, располагаясь сверху так, чтобы тереться сразу всеми местами. И грудью, и пахом, и бедрами.   Целует его сначала медленно, потом все сильнее и жарче, мягко двигаясь сверху, то касаясь тела телом, то отрываясь, прижимается волной снизу вверх и отстраняется, чтобы на следующем выдохе лечь, почти полностью убрав вес с рук.   Антон стонет в поцелуй, тоже выгибается, гладит руками спину, хватается за напряженные плечи — и стонет снова, не убирая оттуда ладоней.   — Пиздец, — хрипит он, — ты меня трахаешь не трахавши, это как вообще?   Арсений, запуская еще одну волну, на этот раз от груди вниз, прокатывается по Антону и тихо хихикает.   — Перестать?   — Нет!   Антон мгновенно дотягивается до ягодиц и, ухватившись обеими руками, впечатывает как раз отстранившегося Арсения в себя так хорошо, что стонут они оба.   — Мне, это, — дышит Антон, облизывая губы, — много не надо.   — Понял.   Они ложатся набок, удобно подкладывают одну руку друг другу под головы, чтобы другую можно было опустить вниз. Арсений сентиментально ловит ногами ноги Антона, сплетаясь и там тоже во что-то сложное, но очень классное, и успевает подумать, как же сильно он, черт возьми, влюблен, но мысль сносит, как бабочку, проезжающим на всех парах поездом, потому что влажная рука берется за его член.   Арсений почти забыл, как это, но вспоминать, а тем более сравнивать нет никакого желания — сейчас все по-другому, по-новому, очень, очень классно. Еще утром он думал, что не может больше чувствовать, а теперь чувствует так сильно, что того и гляди взорвется.   Антон бормочет что-то прямо в поцелуй, размазывая влагу по головке, лаская хаотично, но старательно, и неясно, на чем сейчас вообще сосредотачиваться, потому что под арсеньевской рукой сейчас такой же твердый, крупный, жаждущий ощущений член, и это едва ли не важнее всего на свете.   Кое-как они ловят одинаковый ритм, толкаются друг в друга, дышат, дышат, дышат, и спустя огромную вечность или какие-то секунд пятнадцать Антон дергается, громко выстанывая что-то между «а» и «р», рефлекторно сжимая ладонь под головкой так правильно, что Арсений кончает следом.   Плотина внутри рушится, высвобождая все накопленное годами, и Арсений следит только, чтобы бесконечный поток «люблю, люблю, люблю тебя, Шаст» оставался внутри его головы и не вылетел наружу прямо сейчас. А еще надеется, что они смогут вот так вот полежать в обнимку еще немного, хотя бы чуть-чуть.   — Мне плевать, что нам надо в душ, — хрипит Антон, высвобождая из-под него руку, — иди, пожалуйста, сюда, а? Пять минуточек.   С огромным удовольствием Арсений раскрывает объятия, чтобы переплестись с горячим и мокрым Антоном еще сильнее, уткнуться носом в его нос и сцеловывать улыбку с губ еще как минимум три раза по пять минуточек.