…И потому вода в морях соленая

Кто возьмет твою руку,

Когда ты почувствуешь,

Что тебя тянет на дно?

Юнхо просыпается с тяжелой головой и не менее тяжелым сердцем. Во рту у него отвратительно, волнами накатывает желание проблеваться. А еще Юнхо не понимает, о чем он вчера думал, соглашаясь на идиотский спор с Минги. Вернее, о чем он думал — понятно: о том, что у Минги неприлично пухлые губы, широченные плечи и совершенно невыносимый порочный взгляд. Но с каких пор этого достаточно, чтобы вписаться в какое-то сомнительное дерьмо? Юнхо ведь подобную чушь давно перерос. Он принимает душ, а потом долго стоит перед зеркалом и разглядывает темные пятна засосов на шее и ключицах. Юнхо чувствует, что подвел свою рассудительность. Он собирается на работу, представляя, как сейчас приедет в офис, схватит Уена за шиворот и будет трясти, пока тот не признает, что нельзя так поступать с друзьями. Впрочем, свою неправоту Уен не признает никогда. Поэтому трясти его Юнхо будет просто пока не устанет. А устанет он быстро — ему тридцать и у него похмелье. Юнхо едет в офис и ловит себя на том, что косится на экран смартфона, ожидая увидеть там сообщения от Минги. На кой черт Юнхо нужно, чтобы Минги ему написал? Лучше пусть он забудет о прошлой ночи, об их мудацком споре и о Юнхо в целом. Тогда не придется сходить с рельсов привычной рутины. Или сливаться, чувствуя себя мудаком, который не держит слово. Да, именно, нет никакого резона ждать сообщения от Минги. А писать ему первым Юнхо, разумеется, не будет. Приняв это решение, Юнхо преисполняется достоинством и после этого проверяет оповещения всего четыре раза. Ну и еще разок, просто для ровного счета.

***

Уен пьет кофе из кружки, больше напоминающей кастрюлю, его рабочий стол завален конфетными фантиками. В глазах товарища — ни тени стыда, на губах — улыбка Чеширского кота, знатно пранканувшего Червонную Королеву. — Добрейшего утречка, Юно, как вчера... йи-и-их! — Юнхо хватает Уена за ухо, не позволяя ему хоть одну лишнюю секунду считать, что он избежит расплаты. — Я сколько раз говорил: прекращай заниматься сводничеством, — шипит Юнхо, нагнувшись над Уеном, как коршун, который собирается когтями порвать свою жертву в клочья. — Но мне тяжело смотреть на то, как ты все сильнее замыкаешься... и, что самое страшное, не имеешь повода купить себе красивые трусики, — дует губы Уен, не пытаясь освободиться от пальцев Юнхо. — Какие еще красивые трусики?! — Вот, ты даже не знаешь, какими бывают красивые трусики, печальное создание! Ты разучился кайфовать от собственной сексуальности. А между тем нет ничего приятнее, чем порадовать себя и своего партнера, купив красивые... — Еще раз скажешь слово «трусики», и я тебя уволю, — Юнхо сжимает зубы так, что челюсть простреливает болью. — Нет у тебя права увольнять людей за слово «трусики». — Я твой босс. Я все могу. — А красивые трусики купить не можешь. Юнхо отпускает ухо Уена, в бессильном бешенстве закатывает глаза и трясет головой. — Нет, ну тебе что, не понравился Минги? — Уен невинно вздрагивает ресницами. — Я не стану это с тобой обсуждать. — Твой отказ отвечать — сам по себе ответ, — Уен торжествующе крутится на кресле, оно издает скрип, похожий на каркающий смех. — Как и помятое лицо, и засосы на шее! Болит попа, мальчик? Юнхо молча разворачивается и уходит, сохраняя королевскую осанку и подтягивая повыше воротник рубашки. — Стакан отличного американо — меньшее, что ты мне должен за такой подарок! — кричит ему вслед Уен. Коллеги косятся на них с подозрением, и Юнхо обещает себе в будущем выбирать друзей умом, а не сердцем. Рабочий день проходит в раздражающей суете — люди лезут к Юнхо с дурацкими вопросами и задачами, и он совершенно не проверяет оповещения. Просто чаще обычного смотрит на время, предпочитая экран смартфона своим пижонским «Гранд Сейко» на запястье. А почему нет? Юнхо — дитя технологичного мира, он хочет ориентироваться по цифровым часам, а не по аналоговым. Так-то. Юнхо врет себе примерно до обеда, который он съедает без всякого удовольствия. Похмелье его отпустило, а вот упадническое настроение — нет. Где-то в уголке сознания Юнхо принимается гундеть противный голосок. Он коварно бормочет: «Тебе совершенно не насрать, напишет Минги или нет. Ты ждешь сообщения, придурок. Зачем? Это грозит только лишней головной болью. И закончится полной поеботой. Но ты ждешь. Ждешь. А Минги, скорее всего, уже и думать про тебя забыл. Он рэпер с какой-никакой фанбазой. И вариантов, с кем перепихнуться этой ночью, у него куча. С его любовью к сексу — тем более». Юнхо ненавидит этот голос, а потому злобно работает под свою любимую песню Fleetwood Mac, поставленную на репит. Смартфон вибрирует, Юнхо косится в его сторону и видит. Да, это оно. Грудную клетку наполняет чувство неуместного торжества. Юнхо гордо продолжает стучать по клавиатуре. Да, он ведет себя как долбанный школьник. И что с того? Юнхо ждал, Минги тоже подождет. Спустя полные самоуважения пять минут, Юнхо снисходит и открывает сообщение. «Доброе утро, хорошо спалось?» Юнхо медленно переводит взгляд на часы. Пятнадцать минут шестого. За окном уже потихоньку начинает смеркаться. Интересный у Минги распорядок дня. «И тебе доброго вечера. Спал я неплохо, но уже ДАВНО» Минги тут же отвечает ему кучей смеющихся рожиц, среди которых чужеродно затесывается баклажан. Юнхо предпочитает не вдумываться, с какими целями Минги использует этот эмодзи. Он пытается придумать остроумную шутку насчет того, что утро у Минги наступает под вечер. Но пока перебирает варианты, ему приходит новое сообщение — тревожное и самую малость будоражащее: «Про спор не забыл? К сегодняшнему упражнению готов?» «Как я могу быть готовым, если понятия не имею, что ты там придумал» Минги тут же звонит ему. Юнхо чертыхается, воровато косится на плотно закрытую дверь своего кабинета и принимает вызов: — Ну, что? — Не очень-то ты вежливый, — фыркает в трубку Минги. Голос с легкой хрипотцой. Кажется, он действительно написал Юнхо сразу же, как только проснулся. Юнхо польщенно приосанивается. Потом ему резко становится стыдно, и он поспешно сползает по спинке кресла. — Так здоровались уже. — Ладно. Бука ты, конечно. Короче. Секс по телефону. — Чего? Юнхо нервно водит пальцами по клавиатуре — стрекочущий шорох клавиш его успокаивает. — Секс. По телефону. — Нюдсы друг другу кидать предлагаешь? Я пас. — Нет, я про старые добрые грязные разговорчики, — Минги гыгыкает, как подросток, дорвавшийся до порнушки. — Ты серьезно? — Как же я могу с тобой шутить, ты пиджаки носишь… — Ты собираешься спрашивать, что на мне надето, и всякое такое прочее? Минги снова хохочет, и Юнхо чувствует раздражение от мысли, что вот об этом человеке он думал весь день. Минги как будто пятнадцать лет, и на Юнхо он влияет безобразно. — Короче, во сколько ты заканчиваешь? У меня дела вечером, так что... — Вечером это во сколько? — Ближе к одиннадцати... — К этому вечеру, думаю, уложимся. — Тогда на связи, — заявляет Минги и отключается. Юнхо тяжело вздыхает. Может, стоит все-таки слиться, откровенно сказав, что он считает происходящее полной херотой? Минги присылает ему до невозможности тупое видео, весь прикол которого заключается в том, что падающая цистерна издает пердящий звук. Юнхо, серьезный человек с собственным кабинетом, смеется над ним в голос. Потом покрывается покаянным румянцем и решает, что слиться он может в любой момент, так что спешить некуда.

***

Когда Юнхо уже почти дома, Минги снова звонит ему без предупреждения. Этот парень ничего не знает о вежливости. В лифте связь оставляет желать лучшего, поэтому в свою квартиру Юнхо отправляется по лестнице. К счастью, живет он на шестом этаже, так что способен пережить пешую прогулку вверх. — Я не могу ждать уже, мне скучно, — извещает его Минги. — Так, тебя заводит dirty talk? — Нет, избавь меня от этой херни, — Юнхо поправляет наушник в ухе и, убедившись, что лестница тиха и пустынна, вполголоса прибавляет. — Если назовешь меня своей грязной шлюшкой, я тебя заблокирую. — Зануда, — Минги звучит почти ласково. — Ладно, я сам не любитель подобных штук. И ни за что не стал бы тебя так называть. — Я все равно считаю эту идею долбоебической, — качает головой Юнхо, быстро шагая через ступеньку. — За секс по телефону даже платят, а ты выпендриваешься, — осуждающе бурчит Минги, потом его голос становится обеспокоенным. — Эй-эй, что с дыханием, мы ж еще не... ты уже дрочишь, что ли? — Нет, по лестнице поднимаюсь, — нехотя признается Юнхо, глотая воздух. — Боже, дружище, тебе бы спортом заняться. — Приму твой совет к сведению, — оскорбленно огрызается Юнхо, чье сердце заполошно стучит о ребра. Ему действительно стоит озаботиться своим здоровьем. О чем, собственно, добрых минут пятнадцать распинается Минги. Который, оказывается, ходит в качалку, старается следить за питанием (пьянки не в счет) и иногда даже бегает по утрам (для нормальных людей это уже вечерняя пробежка). Пока Минги бубнит, что движение — это жизнь, Юнхо успевает зайти в квартиру, скинуть пальто и помыть руки в преддверии навязываемого ему акта самоудовлетворения. — Ну, я дома, — вздыхает Юнхо. Он обреченно падает на свой прекрасный диван — длинный достаточно, чтобы хозяин мог растянуться на нем в полный рост. — Лежу. — На кровати? — На диване. — О-о, кожаном? — игриво интересуется Минги. — Нет. На здоровом жаккардовом монстре. Цвета Тиффани, — зачем-то уточняет Юнхо. — Пошловато. — Насрать, я люблю голубой цвет. — Я запомню, — Минги цокает языком. — Ну все, устраивайся поудобнее, погнали. — А я-то что должен делать? Реально спрашивать, что на тебе надето? На мне вот боксеры, если что. Не красивые трусики. — Трусики? — озадаченно переспрашивает Минги. Юнхо немедленно ябедничает на Уена, пересказывая их придурочный диалог. Минги смеется, не особенно проявляя сочувствие, а потом тянет: — Очень жаль, что у тебя нет таких трусов. Задумайся над покупкой, реально. — Ну-ну, — Юнхо буравит взглядом потолок. — Очень смешно. — Хорошо, давай так, — голос Минги внезапно становится чуть ниже и глубже. — Я думаю, что кружевное белье тебе чертовски пошло бы. Почти прозрачное, чтобы я мог видеть, возбужден ты или нет. Оно бы отлично смотрелось на твоих узких бедрах. На секунду Юнхо теряется. Быстро моргает. Переход такой резкий, что первая его реакция — до обидного наивное смущение. — …И все эти кружавчики охуенно контрастировали бы с твоей кожей. Она у тебя обалденно мягкая и нежная. Было так приятно прикасаться к ней вчера, пока я тебе отсасывал. К щекам Юнхо подбирается тепло румянца, он принципиально скрещивает руки на груди. — Снимать с тебя трусы я бы не торопился, как бы мне ни хотелось. Я бы точно попробовал лизнуть… нет, пожалуй, укусить тебя так, чтобы захватить и кожу, и ткань. Уверен, мне бы это понравилось. И тебе тоже. Юнхо ощущает себя бесконечно глупо, лежа на диване и слушая мягкий шепот Минги. И самое глупое — то, что он начинает заводиться. Юнхо слишком хорошо помнит ощущение сильных пальцев Минги на своих бедрах, его цепкую хватку и жадный рот. Поэтому легко может представить горячие ладони и влажный язык, которые скользят у члена, но пока не касаются его. — Я бы немного подразнил тебя. Пришлось бы попросить меня перейти к делу. Вообще, думаю, просить ты бы начал почти сразу, потому что ты чувствительный и быстро реагируешь на ласку. Так что прихватить тебя губами через белье или потереться щекой было бы достаточно. Руки сами тянутся к низу живота, и Юнхо понимает, что позорно предает свое скептическое отношение к абсурдной затее Минги. — Юнхо, ты можешь сейчас прикоснуться к себе? — Я не… бред какой-то, — шепчет Юнхо, теребя пальцами пуговицу на брюках. — Сделай это для меня. У нас уговор, — Минги почти мурлычет в трубку, звук его дыхания оседает у Юнхо в голове. Кусая губы, он расстегивает брюки, спускает их вместе с боксерами на бедра и сжимает свой член — уже твердый и потяжелевший. — Я бы запустил руку под трусы только убедившись, что ты достаточно возбудился. Был бы быстрым и немного грубым. Тебя же от этого кроет, да? Когда с тобой не осторожничают, а откровенно хотят. Тебе нравится, когда все резко и жестко, правда? Юнхо зажмуривается. Начинает двигать ладонью, думая о том, как вчера Минги торопливо вбивался в свой кулак — и как этот кулак ощущался бы сейчас на его члене. — Но кончить от простой дрочки я бы тебе не позволил. Голос властный и вкрадчивый. Юнхо издает тихий всхлип, до дрожи нуждаясь в том, чтобы Минги оказался на его проклятом диване. Чтобы нависал над ним. А лучше — вдавливал в подушки, не позволяя сдвинуться ни на сантиметр, лишая всякой возможности уйти от настойчивых изучающих касаний. — Я бы заставил тебя развернуться ко мне спиной. Просто оттянул бы эту кружевную хрень в сторону. И сразу вошел бы так глубоко, как только смог бы. Минги говорит очень тихо, его слова расползаются по всему телу Юнхо и щекочутся где-то под кожей. Просто лежать, мастурбируя и вжимаясь затылком в подлокотник, уже недостаточно. Юнхо переворачивается на живот, наваливается на руку, рвано двигающуюся на члене. Он лезет пальцами под рубашку, яростно трет и выкручивает сосок, приходя почти в бешенство от того, как ему мало собственных прикосновений. — Уверен, ты был бы пиздецки горячим и узким. И очень-очень громко стонал бы. Не знаю, сколько бы я продержался. Потому что, если честно, мне крышу сносит, когда человеку со мной по-настоящему хорошо. Так что не сдерживайся. Я слышу, как ты дышишь. Юнхо сдается и начинает скулить, добавляя к движению пальцев толчки бедрами. — Мне бы даже не пришлось помогать тебе рукой. Достаточно было бы хорошенько натянуть ткань трусов, чтобы она давила и терлась, пока я тебя трахаю. Юнхо сорванно стонет. Нажимает всей ладонью на болезненно чувствительный член и представляет, что ощущал бы, если бы сейчас на нем был Минги, а в промежность врезалось белье. — А если бы я взял тебя за волосы? Ты был бы против? Если бы я тянул тебя за них каждый раз, когда ты уже насаживался на меня до конца? Ты бы этого хотел? Ты бы об этом попросил? Юнхо не отвечает. Он извивается на диване, отрывисто дыша через рот и пачкая смазкой гребаный жаккард. — Юнхо? Ты бы меня попросил? — Да… — он шепчет, почти до крови закусывая губу, потому что низ живота сводит от приближающегося оргазма. — Тебя как-то плохо слышно, попросил бы? — Да, да, черт возьми, да! — почти зло вскрикивает Юнхо. А потом кончает. Выгибается, беспорядочно вихляет бедрами и прижимается щекой к спинке дивана. Ткань обивки возвращает ему жар его собственных хриплых выдохов. — Ага-а! Вот и все! — кричит Минги в трубку, как будто поймал Юнхо на воровстве конфет. — Кончил же, признавайся! — А... ты?.. — Не, я не дрочил, я пазл собирал, — беззаботно отвечает Минги, и у Юнхо от ярости начинают гореть уши. — Какой, нахуй, пазл?! — Если честно, то с цыпленком… Очень милый. Прислать тебе фотку? — То есть ты... заставил меня... а сам... — Юнхо чувствует, что задыхается от желания отвесить Минги знатный поджопник. — Пока я... ты... собирал милый пазл с цыпленком?! — Ну, ты долго по лестнице поднимался, я решил парочку деталек положить, а потом втянулся... Да ладно, мы в любом случае оба хорошо провели время... — Я в ахуе, — цедит Юнхо. — И я вешаю трубку. На то, чтобы успокоиться, у него уходит время. Юнхо обиженно принимает душ, удрученно разглядывает пятна спермы на диване и понуро ужинает. Он не может понять: Минги над ним издевается? Этот чудила реально заинтересован в споре (и в Юнхо) или просто решил развлечься, сведя с ума богатенького придурка? Это все — какой-то цирк. И клоун в нем, к сожалению, явно Юнхо. А ведь ему понравилось слушать Минги, представлять всякую похабщину и тереться членом о диван цвета Тиффани (мир его праху). Что вообще происходит? Жизнь Юнхо превратилась в фарс меньше чем за два дня, как это возможно? Телефон снова звонит. Юнхо встречает имя Минги на дисплее ледяным взглядом. — Если ты забыл, есть такая штука, как сообщения, — говорит он, громко отхлебывая из кружки только что заваренный чай. — Можно писать. А не звонить. — А я думал, ты уже успокоился, — Минги хмыкает. — Я хотел пригласить тебя на мое выступление в «Лемон Дропе» завтра. Придешь? У тебя будет шанс исполнить мечту каждого второго подростка. Попасть в гримерку и переспать с охуенно горячим рэпером. — Да? А ты в этот момент что делать будешь? — Шутишь — значит, больше не сердишься. Отлично, начало в одиннадцать. Докажу тебе, что я талантлив не только в сексе. — Я уже понял, что ты и в пазлах спец. — Виновен. Люблю, типа-а, всякие вот такие расслабляющие занятия. А еще… знаешь, что могу? — Минги понижает голос, словно собирается признаться в какой-то чудовищной непристойности. — Только пообещай, что никому не расскажешь. Юнхо кривит рот, отстраненно пялясь в кружку и наблюдая за мерно покачивающимися чаинками. — Удиви меня. — Я умею вязать кружевные салфетки. — Чего? Может, ты и трусы мне тогда свяжешь? — Это не шутка. Меня мама научила, — обиженно поясняет Минги, и Юнхо понимает, что он совершенно серьезен. — Мы с ней часто сидели вечерами, она мне рассказывала сказки, а между делом… — Послушай, это, конечно, очаровательная история, но ты уверен, что стоит обсуждать такое после нашего упражнения? — Юнхо вопросительно приподнимает брови, игнорируя тот факт, что Минги не может его видеть. — Просто захотелось поделиться. Как знаешь. В голосе угадывается расстройство. Юнхо длинно выдыхает, отказываясь верить, что Минги так легко может заставить его почувствовать себя виноватым. — Ладно, извини. Правда, очень милая традиция, звучит здорово. — Да, точно! Я скучаю по этим вечерам, на самом деле, — тут же оттаивает Минги. — Сейчас редко получается гостить у мамы. Ты своих часто навещаешь? Юнхо удивленно моргает: — Родителей? Нет, мы не особенно близки. — Оу, мне очень жаль, — Минги сочувствующе сопит в трубку. — Да все в порядке, я, типа… не недолюбленный ребенок, ничего такого. Юнхо облокачивается на столешницу, рассеянно скользит взглядом по кухне. В окно заглядывает белесая луна, на которую наползают рваные тени облаков. — Мы просто отдалились друг от друга, когда я стал старше, — он продолжает, потому что Минги молчит. — Это как-то естественно произошло. И не вызывает у меня... печали. — Но ведь семья — это очень важно. Это ж… ну, сам знаешь, поддержка, теплые слова, домашние посиделки… — У меня замечательные друзья, мне их более чем хватает, — Юнхо греет руки о кружку, снова гипнотизируя взглядом чаинки. — Ну… хорошо тогда, — с сомнением в голосе произносит Минги. Юнхо слегка качает головой. Трудно объяснить человеку, глубоко привязанному к семье, что быть самому по себе — удобно и нервосберегающе. Юнхо — не любитель застолий с родственниками и не фанат обязательств, которые ложатся на плечи в обмен на родительскую заботу и любовь. — Мне просто… было бы одиноко, если бы я не мог время от времени делиться с мамой какими-то проблемами или переживаниями. Минги вздыхает. Он очевидно жалеет Юнхо. Юнхо о жалости не просил. Однако раздражения не чувствует — сопение Минги скорее вызывает у него снисходительное умиление. — Я предпочитаю выговариваться друзьям. Они всегда готовы меня выслушать. Все отлично. — Вот как. Это здорово. Юнхо? — Ну? — Если вдруг нужно будет поговорить, а все будут заняты, ты всегда можешь позвонить мне. Юнхо прищуривается. С чего ему хотеть обсуждать какие-то сокровенные темы с парнем, которого он едва знает? И с чего Минги уж настолько интересоваться его переживаниями? Это похоже на неуместную благотворительность. Но все еще не вызывает раздражения. — Да я уж понял, что ты охереть как любишь болтать по телефону, — тянет Юнхо. Добавить в эту фразу столько желчи, сколько он намеревался, у него не выходит. — Типа того, — Минги нервно смеется. — Мне сейчас пора, но ты… не забудь про завтрашний концерт, а? Обещаешь прийти? — Да-да, обещаю. — Договорились. Я очень рад. — Ага. Хорошего тебе вечера. — Доброй ночи, Юнхо. Завершив звонок, он еще пару минут стоит, не особенно понимая, что это сейчас вообще было. Потом нарочито фыркает, выливает остатки чая в раковину и отправляется спать. День выдался… очень странный. Юнхо чувствует усталость, эмоциональную перегрузку и — совсем немножко — тепло.