из октавии, с любовью

      Джером не знал, сколько именно прошло времени. Час? Два? Сутки? Все слилось в одну длинную, вязкую, выматывающую полосу боли, которая перестала отличаться от времени, как такового. Был только бетон, серый, пахнущий плесенью, и пугающие звуки — глухие шаги вокруг, хруст костей, собственное дыхание, сбившееся и надорванное.              Сначала его ударили под дых. Легкие сжались, воздух вышибло из тела с коротким всхлипом. Потом — в лицо, в бок, снова в лицо. Он слышал хруст — кажется, ему выбили пару зубов, а может сломали кость, он уже не различал. Во рту поселился привкус железа. Ноги подгибались, но его поднимали заново, чтобы бить дальше.              — Держи его, — крикнул кто-то хищным, нетерпеливым голосом.              Он пытался сопротивляться, но руки держали крепко сразу двое. Джером плевался кровью и смеялся. Не потому что хотел казаться сильным, не потому что был им, а потому что смех — это все, что у него оставалось. Смешно было от того, насколько все глупо, предсказуемо и безысходно.              А еще смех напоминал ему Скэриэла.              Его били не первый раз с тех пор, как поймали с большой партией виса. Не первый и не последний, но этот раз был другим. Пришедшие сегодня уроды делали это не только ради удовольствия — они методично уничтожали его.              — Ты ведь работаешь на него, да? — произнес один, глядя на Джерома глазами удава. — На Шерра.              Он присел рядом. Джером увидел его только краем глаза — массивные руки со следами джеромовой крови, покрытые ею же тяжелые ботинки.              — Думаешь, он тебя вытащит, мальчик? — он усмехнулся.              Джером не ответил. Губы его опухли, челюсть дрожала. Кровь собиралась в уголках рта, и глотать ее было противно. Он дышал только носом, и даже это давалось с трудом.              Он знал одно: выбраться отсюда самому невозможно. У него не осталось даже шанса. Все, что у него оставалось — это болезненное настоящее, потому что будущего впереди видно не было.              — Может, отправим Адаму весточку? — продолжил второй, что держал его у самого пола. Этот был другой — нервный, дерганый, и бил он с особенной извращенной жестокостью. — Отрубим руку. Или язык. Или…              Он вдруг засмеялся омерзительно и недвусмысленно толкнулся бедрами в сторону Джерома.              — Снимем прикольное кино. Пусть посмотрит, как стонет его любимчик.              Слово «любимчик» прозвучало, как пощечина. Как что-то грязное, липкое, что невозможно отмыть.              Джером попытался вырваться, двинуть урода ногой или хотя бы локтем… Напрасно. Его вдавили в пол, лбом в бетон, руки вывернули назад. Он застонал от бессилия и унижения.              Мир сузился до пульса в ушах и чужого дыхания над ухом.              Джером не знал, где сейчас Адам и Кэмерон. Не знал, найдет ли кто-то его, когда его убьют. Не знал, отомстит ли кто-то за него. Скэриэл бы отомстил, он был уверен, но Адам не Скэриэл.              Может быть, так будет даже лучше, и если Ад и правда существует — вскоре Джером встретится со Скэриэлом снова. Обнимет его, если в Аду есть объятия. И больше никогда не отпустит, даже если против будет сам Сатана.              Эта мысль принесла облегчение, и Джером уткнулся лбом в кровавые разводы на бетоне.              И тогда прозвучал выстрел.              Он не сразу понял, что это было. Просто звук, резкий, короткий, такой громкий, словно растрескалась реальность.              Потом второй, третий. И еще несколько.              Тело державшего его урода грузно навалилась на него, и темная тень от двери метнулась в сторону Джерома. Мощным движением ноги стрелок спихнул тело с Джерома, и то шлёпнулась рядом мертвым грузом.              Тишина накрыла помещение, как крышка гроба.              Джером остался лежать. Сердце стучало, словно пыталось сбежать из грудной клетки. Он повернул голову с усилием и тут же его щеку накрыла горячая мозолистая ладонь.              Скэриэл.              Не призрак, не воображение и не тот осколок памяти, который он бережно хранил. Настоящий.              Он был жив. Выглядел как-то иначе: Джером сразу отметил, как заострились черты его лица — похудел, умудрился разболеться даже с этим его хваленым иммунитетом?              Джером попытался что-то сказать, но вместо слов из него вырвался только всхлип. Жалкий, хриплый, выдохнутый сквозь кровь и слезы.              Скэриэл помог ему сесть чуть в стороне от трупов и обнял. Осторожно, как будто боялся, что Джером рассыплется в его руках, но все равно чертовски больно. Джером задавил в себе стон боли, потому что Скэриэл был жив.              Скэриэл обнимал его.              С трудом он поднял руки, обнял Скэриэла в ответ и вжал его в себя, как ребенок, который наконец нашел родителей. Уткнулся носом в его шею, в лицо ему сразу попали отросшие волосы, а еще… Запах. Скэриэл пах собой, домом, и это заглушило вонь подвала и крови, сломало его выдержку. Джером заплакал тихо, надрывно, и Скэриэл погладил его по липким от крови и пота волосам.              — Придурок… — захлебываясь словами, пробормотал Джером. — Ты… ты, блять… Ты ушел. Ты бросил меня. Я думал… Думал, тебя убили!              Все накопившееся напряжение вышло из него новой порцией слез. Скэриэл не отвечал, только держал его крепче.              — Почему? — только и смог спросить Джером.              — Потому что тебя бы убили, — тихо сказал Скэриэл. — Я не мог рисковать. Ни тобой, ни оставшимися в живых детьми. Я должен был уйти, чтобы ты мог остаться.              — Остаться? — Джером отпрянул, взглянул ему в лицо. — Ты называешь это — остаться?              Он рассмеялся с надрывом.              — Я с ума сходил. Ты понимаешь? Каждую ночь я ждал. Я сидел у той чертовой двери, где ты сказал «до утра не жди» и ЖДАЛ. Недели. Месяцы. Прошел почти год!              — Но я пришел, — сказал Скэриэл. — Сейчас я здесь. Ты не рад меня видеть?              Джером снова обнял его до боли сильно и только тогда услышал горькое «прости», опалившее его ухо горячим шепотом.              Когда они выбрались наружу, Джером едва стоял на ногах. Скэриэл поддерживал его, помогая идти шаг за шагом. Он убил всех. Убил каждого, кто причинил Джерому боль, кто не трогал его, а только смотрел, и путь их был теперь свободен.              — Куда? — спросил Джером только.              — Домой, — ответил Скэриэл незамедлительно и добавил тише, — В наш новый дом. Если ты готов идти с убийцей.              Джером остановился. Скэриэл посмотрел на него с опаской.              — За тобой хоть в Ад, — прошептал Джером, и, не дожидаясь ответа, потянулся к нему. Он не поцеловал, нет, просто коснулся своим лбом его на секунду, смешивая их дыхание.              — Я же поклялся тебе, и я не отступлю от этого никогда.              У машины их ждал Эдвард. Он вышел из-за руля, увидел их. Глаза его расширились в болезненном недоверии.              — Господи… — сказал он. — Джером…              Он обнял его осторожно, и Джерому захотелось расплакаться снова.              — Прости, — хмуро вздохнул Эдвард. — Я знал, но…              — Ты знал? — спросил Джером хрипло.              — Так было нужно, — ответил Скэриэл. — Ради всех нас. Не злись на Эдварда, он действовал даже не по моему требованию, просто хотел тебя уберечь от пристального взгляда крысолова. Ты у него любимчик!              Снова это слово, но на этот раз оно вызвало не тошноту и ярость, а горькое болезненное тепло.              Джером медленно кивнул.              Это была их война, и каждый принес свою жертву.              Они сели в машину. Мотор загудел, и они тронулись, оставляя город позади.              Джером взял Скэриэла за руку. Его пальцы были холодными, но живыми, и Скэриэл тут же переплел их с джеромовыми, улыбнулся ему.              Джером сжал их крепче, мечтая не отпускать больше никогда.