из октавии, с любовью

      — Подготовь себя.              Ему на колени падает ярко-алый флакон, и Скэриэл поднимает его двумя пальцами на уровень глаз, присматривается к картинке с изображением перца в уголке.              Готье обычно начинал с того, что говорил: «Поцелуй меня» и прикрывал глаза смущённо. Брат же его пялится на полукровку бесстыже, сидя в кресле, лицо его полно холода, но Скэриэл знает, что у того встанет крепко, как только на нем окажется меньше одежды.              — Хочешь, чтобы у меня напекло зад? — весело спрашивает он и отбрасывает смазку на кровать, встает, чтобы расстегнуть пиджак — не хватало ещё заляпать форму.              — Не сахарный, потерпишь, — нетерпеливо отвечает Киллиан. — Долго собираешься возиться?              — Член тебе тоже напечет, подумай об этом, пока не поздно, — Скэриэл уже без рубашки и возится с ремнем. Киллиан притягивает его к себе и дёргает его брюки вместе с бельем вниз, позволяя им упасть к щиколоткам. Скэриэл переступает через них, отпихивает ногой в сторону и оказывается у Киллиана на коленях. Тот кривится от такой наглости, но не спихивает его на пол против привычки, а опускает ладони ему на бедра, ведёт по ним, гладит следы от царапин и синяки от пальцев, словно расчерчивает карту своих побед.              Он выше и совсем не похож на изящного Готи, если бы Скэриэл не знал, что они близнецы — не поверил бы никогда.              Киллиан толкает его на пол и велит:              — Готовься. Или можем по-другому, но не думаю, что будет сильно приятно.              Скэриэл это его «по-другому» знает, поэтому послушно тянется за смазкой, пачкает пальцы в пряно пахнущей липкости, заводит их за спину. Чёрно-белые пряди, выбившиеся из резинки, падают на лицо, завешивают глаза, позволяя спрятать крохи смущения, но стон спрятать не получается — смазка не просто разогревающая, она обжигающая, и Скэриэл ерзает у ног Киллиана, тихо скулит, когда собственные пальцы проезжаются по чувствительному от жара входу.              — Выглядишь превосходно, — Киллиан смотрит наконец-то без равнодушия. Лёгкий румянец прекрасно идёт к алому цвету марсеновской формы, а блеск в глазах выдает заинтересованность. — Кресло или окно?              Он всегда даёт ему выбор, но никогда не спрашивает «да или нет». И никогда не предлагает лечь с ним в постель.              «Лечь в постель с полукровкой? Полукровка должен это заслужить», — усмехнулся он, когда Скэриэл потянул его ко кровати в первый раз, и с тех пор Скэриэл не задаёт этого вопроса, но клянётся себе, что однажды Киллиан не предложит ему лечь с ним — он будет его умолять.              — Кресло или окно? — повторяет Киллиан раздражённо.              Он не любит ждать, но неправильные ответы не любит ещё больше, поэтому Скэриэл отвечает:              — Как будет угодно моему принцу.              Киллиан закатывает глаза.              — Я спросил тебя. Изволь отвечать, а не паясничать, — он тянется и носком ботинка приподнимает подбородок Скэриэла.              Его игры во власть так забавляют, но порой — как вот теперь — и заводят самым невозможным образом. Хочется выдавить позорное «хоть на полу», но гордость пересиливает, и Скэриэл, оттолкнув его ногу, забирается вновь к Киллиану на колени. Тот одобрительно вздыхает, принимая ответ, и расстёгивает свои брюки, чтобы высвободить уже напряжённый член.              Скэриэл хочет рискнуть — украсть у него хоть один поцелуй, хоть и знает, что это под запретом. Так интересно попробовать Киллиана, сцеловать с его губ стоны, но когда он забывается от грубоватых ласк и почти ловит его губы своими, слышит раздражённое: «паршивец» и вмиг оказывается уже не на коленях принца, но сам коленями на кресле, вцепившись руками в спинку. Киллиан сзади тяжело дышит.              — Если у тебя проблемы с исполнением приказов, можешь валить к моему брату, — шипит он. — И можешь не возвращаться.              Готье не знает о том, что делит Скэриэла с близнецом, и не узнает, Скэриэл надеется, никогда. Киллиан знает все и, кажется, ему плевать. Или не плевать?              — Жене ты своей тоже будешь в постели приказывать? — Скэриэл сдавленно хихикает, когда чувствует, что Киллиан вжимается в него, а после шипит — смазки и двух пальцев было все же недостаточно.              — Вот заслужишь постель — и узнаешь, — голос Киллиана неприлично весел. Он держит Скэриэла за бедра и вбивается в него ритмично, пока тот прячет лицо в сгибе локтя и дышит тяжело.              Скэриэл не выдерживает через пару минут, тянется к себе, сжимает член и двигает рукой быстро.              — Не помню, чтобы я тебе разрешал, — говорит Киллиан неодобрительно.              — Иди к черту, — выдыхает Скэриэл, и Киллиан действительно идёт к черту — ко всем чертям, к самому дьяволу — когда поворачивает его к себе полубоком, впивается в его губы сам, а рукой накрывает его пальцы, сжимает, не направляя, но подстраиваясь под его темп.              Это не похоже на поцелуи с Готье. Не лучше и не хуже, просто Готье на вкус, как любовь, а Киллиан — как страсть и путь к заветному месту в правительственной системе Октавии в будущем.              — Не расстраивай моего брата, — говорит Киллиан прохладно, когда все заканчивается.              Он смотрит — снова смотрит, не отрываясь — как Скэриэл морщится, собирая с пола свою одежду.              — Может, если ты не хотел огорчать своего брата, тебе не стоило спать с тем, кто ему нравится? — ехидно уточняет Скэриэл.              — Ему нравятся картинные галереи, компьютерные игры и идея о том, что он может под носом у кучки наставников и родителей бунтовать, тискаясь с полукровкой, — Киллиан смотрит на него теперь пронзительно. — Ты ему не нужен, и он со временем это поймет. А вот мне… пригодишься. Если будешь хорошо себя вести, конечно.              Скэриэл смотрит на него скептически — в слова Киллиана не верится и верить не хочется, но внутри всё точит и точит червячок сомнения.              — Почему ты меня поцеловал? — скрывается с губ совершенно не тот вопрос, который следовало бы задать, и Скэриэл мысленно даёт себе подзатыльник.              — Государственная тайна, — в глазах Киллиана пляшут бесы, и у Скэриэла внизу живота все снова скручивается в узел — ощущение победы в лотерее и фатальной ошибки борются внутри, и он впервые не понимает, какое из них доминирует.