признания — скэриэл/готье
24 октября 2025 г., 11:30
Он знал, что это глупо.
Что Готье давно выбрал его, что больше ни на кого не смотрит так, но каждый раз, когда Скэриэл видел, как кто-то слишком долго задерживает взгляд на нём, слишком широко улыбается или случайно касается — в груди всё сжималось.
Он смеялся, отпускал ядовитые шуточки, но под кожей всё горело. Было ощущение, что каждый чёртов патриций хочет урвать себе кусочек Готье — его Готье — пусть даже холодным разумом Скэриэл объяснял себе: это не так, успокойся, и вообще, у тебя самого достаточно забот.
Холодный разум говорил, а тугой горячий комок ревности плавил все доводы, вынуждая вести себя несдержанно («Как придурок», — говорил Джером).
Готи сломал все его планы одним «да» на провокационный вопрос Скэриэла, стал ли бы тот теперь встречаться с полукровкой.
«Да, Скэр, если бы это был ты».
Он выдохнул это, краснея и отводя глаза, но так решительно, и таким волнительным было желание забрать его себе, обладать им, присвоить, что Скэриэл не сдержался. Не свёл все в шутку.
С тех пор они встречались — Готи церемонно это называл «отношения», Оливер «любо-о-овь», а Оливия «Готье, это очень поспешно, не думаешь?» — и ревность Скэриэла выросла раз в десять (в десять в десятой степени, если быть совсем откровенным), заставляла его при каждой возможности искать прикосновений и пристально следить, чтобы никто на это хрупкое, что расцвело меж ними, не покусился.
— У тебя что, новая коллекция почитателей? — бросил он, обвивая Готье рукой за талию и вжимая в себя так плотно, что тот чуть не потерял равновесие. — Фанаты? Я ревную, Готи.
— Это просто разговор, Скэр… — начал Готье, но не успел договорить.
Скэриэл поцеловал его — резко, с нажимом, не давая возразить. Целовал жадно, до мурашек, до жара, пока Готье не застонал тихо и не схватил его за ворот формы, пытаясь то ли удержать рядом, то ли оттолкнуть.
— Ты мой, слышишь? — прошептал Скэриэл, прижимая губы к его виску. Готи был такой чудесный в его руках: мягкий, теплый, натянутый, как струна, пах чем-то сладким и родным. — Мой, Готи. Скажи, что ты мой.
Готье сглотнул и тихо кивнул. Слова были лишними — по тому, как дрожали его пальцы, когда он цеплялся за Скэриэла, всё было ясно.
— Ты не даёшь мне даже дышать вдали от тебя, — выдохнул он, полуулыбаясь. — И всё равно тебе мало.
Скэриэл обнял его крепче.
— Если тебя заберут — я взорву этот грёбаный мир. И всех в нём.
Он сказал это почти шутливо, но в голосе его был металл.
Готье замер, посмотрел ему в глаза, потом аккуратно, мягко провёл пальцами по скуле Скэриэла, и тот с удовольствием подался лицом к его руке, ища больше прикосновений, нежась в них.
— Ты… скрываешь много всего, — проговорил Готье вдруг, и тон его стал другим. — Я знаю. Я давно знаю.
Скэриэл вздрогнул. Всё внутри него сжалось, маска скользнула на место — привычная усмешка, лёгкий изгиб брови. Защитная реакция — бей или беги — едва не сработала, но он заткнул себя усилием воли. Нельзя было облажаться. Нельзя было потерять всё, что он строил все эти годы.
Нельзя было потерять Готи.
— А кто сейчас не скрывает? Может, я вообще тень. Или несколько гномов в плаще, — он лукаво улыбнулся.
— Не отшучивайся, — сказал Готье, положив ладони ему на лицо, но его собственные губы против воли тронула улыбка. Лучше бы нож в него воткнул, провернул, было бы не так мучительно страшно. — Я не прошу всего сразу. Но я хочу знать тебя. Всего. Даже того Скэриэла, которого ты прячешь. Твои мысли. Твои чувства.
Скэриэл не ответил. Он посмотрел куда-то мимо, в сторону, пытаясь заземлить себя хоть какой мыслью. Перестать бешено анализировать: кто, когда, что именно рассказал Готье о нём.
Готье поцеловал его в уголок губ, едва-едва, и это ощущалось, как прикосновение священника, исповедующего узника перед казнью. Глаза у него были такие же: добрые и словно зрящие прямо в глубину скэриэловой черной души.
— После всего, что было… ты правда думаешь, что я отвернусь? — голос Готи стал тише. — Я же на твоей стороне. Я твой. И… я хочу, чтобы ты был моим. По-настоящему.
Скэриэл вдруг почувствовал, как будто стоит на краю огромного, глубокого водоворота, и его вот-вот затянет. И выбор был лишь ждать стихию — или поддаться ей. Прыгнуть в самую глубину и позволить себе утонуть.
— Готи… — начал он тихо. — Я… всё сложно.
— Тогда я начну, — перебил его Готье, и взгляд у него был такой неумолимо тёплый, как солнце перед бурей. — Потому что я готов. Готов быть с тобой. Готов рискнуть сейчас всем — и собой, и нами, и Октавией.
Он провёл пальцами по щеке Скэриэла — и тот поймал их, прижался к ним губами и замер, готовый принять искренность. Готи улыбнулся чуть виновато, печально, и выдохнул:
— Нам придётся познакомиться заново. На самом деле я не Готье.
Он не отнял руки, и Скэриэл не выпустил ее из хватки. Впервые в жизни ему хотелось выбрать его — не себя, не идею, не выстроенный годами план — и он кивнул.
Киллиан Парис Бёрко — несмешная шутка. Угроза всем его планам. След династии, царившей на крови полукровок и низших.
Киллиан — сознание тут же свернуло его в мягкое «Килли» — всё ещё был его всем. Имя прозвучало, повисло в воздухе, но не уничтожило их тепло, их разговоры, их спонтанные ночёвки и слабость у Скэриэла в ногах, когда Готи — Киллиан — смотрел на него вот так.
Скэриэл потянул его к себе, к самому сердцу, обнял, прижимая, как будто в этом объятии можно было спрятать и сожжённое в крови революции прошлое, и страх, и правду. Он положил подбородок ему на плечо, не зная, что сказать, потому что в голове всё сгорело дотла, и осталось только одно чувство.
Любовь.
— Ну всё, теперь мне тоже придётся пустить тебя в душу, — сказал он после краткого затишья, скрывая дрожь в голосе. — Только не пугайся, я там давно не прибирался.
Готи — Киллиан! Килли? — кивнул, и Скэриэл задался вопросом — а сколько он уже знает?
Готи смотрел на него с присущей ему тревожной нежностью, и осознание накрыло вдруг теплой волной — это было не так важно. Искренность тоже можно было обернуть в свою пользу, и говорить правду оказалось приятнее в разы, когда за нее не хотели возмездия.
