Медовые грёзы

Вечер в комнате Юджина был тихим и душным. Он лежал на кровати, уставившись в потолок, и представлял завтрашний вечер. Кино. С Пагсли. Свидание. Это слово всё ещё отзывалось в нём сладким электрическим разрядом. Он представлял, как их руки случайно соприкоснутся в темноте зала, как Пагсли улыбнётся ему своим особым, тёплым образом… Мысли текли плавно, перетекая в более смелые фантазии. Воспоминания о той ночи в особняке Аддамсов — о прикосновениях, о тепле кожи, о тихих стонах — нахлынули с такой силой, что по телу пробежала знакомая дрожь. Рука сама потянулась вниз, под одеяло. Он закрыл глаза, позволив образам обрести плоть. Пальцы Пагсли в его волосах… Его губы на шее… Его… Внезапно оглушительная мелодия рока, установленная на звонок Пагсли, разорвала тишину. Юджин вздрогнул так сильно, что чуть не слетел с кровати. Сердце заколотилось в панике. Он потянулся к телефону на тумбочке и увидел на экране улыбающееся селфи Пагсли. Он звонил. Ладонь Юджина, липкая и предательски тёплая, замерла в воздухе. Соблазн проигнорировать звонок был велик, но ещё сильнее было желание услышать его голос. — Ал-ло? — голос Юджина прозвучал хрипло и неестественно высоко. — Юджин! Привет! — в трубке послышался его жизнерадостный, чуть взволнованный голос. — Я просто… не могу дождаться завтра. Решил услышать тебя. — Я… я тоже, — Юджин попытался выровнять дыхание, но это было безнадёжно. Его тело всё ещё было напряжено, пульс стучал в висках. — Ты в порядке? — Пагсли тут же насторожился. — Ты странно дышишь. Ты не заболел? — Нет! Нет, я просто… — Юджин отчаянно искал оправдание. — …делал зарядку. Да. Приседания. Очень интенсивные. Издали, сквозь помехи, донёсся тихий, одобрительный голос Уэнсдэй: «Говорила тебе, не звони людям во время вечерней йоги». Пагсли фыркнул. — Извини, что отвлекаю от… э… духовных практик, — в его голосе заплясали весёлые искорки. — Просто хотел сказать… — он понизил голос до интимного шёпота, от которого по спине Юджина побежали новые, уже совсем другие мурашки, — …что я тоже о тебе думаю. Постоянно. Юджин невольно сглотнул. Этот шёпот был опаснее любого прикосновения. Он парализовал его. — Пагсли, я… — он не знал, что сказать. Признаться? Смутиться? Продолжить? Но Пагсли, казалось, всё понял и без слов. Его следующий вопрос прозвучал на удивление нежным, без намёка на насмешку. — Я… не помешал? — он произнёс это так, будто спрашивал: «Можно мне остаться?». Юджин закрыл глаза. Стыд, возбуждение и странная нежность смешались в нем в один клубок. — Нет, — наконец выдохнул он, и это была правда. — Ты… улучшил процесс. В трубке воцарилась тишина, и Юджин почувствовал, как по ту сторону провода Пагсли затаил дыхание. — О, — наконец прошептал он, и в этом звуке было столько благоговения и понимания, что Юджину снова стало жарко. — Хочешь… хочешь, я останусь на линии? Могу… рассказывать что-нибудь. Юджин медленно, уже не скрываясь, провёл ладонью по своему животу. Идея была до ужаса соблазнительной и до невозможности стыдной. — Да, — его собственный голос прозвучал низко и с хрипотцой. — Расскажи… о бабочках. Пагсли тихо рассмеялся, и этот смех был обещанием. — Хорошо, — он сказал. — Знаешь, у некоторых ночных видов… самец находит самку по звуку. По едва слышному биению её крыльев… И пока Пагсли говорил своим тёплым, бархатным голосом о крыльях, лунном свете и ночных ритуалах, Юджин откинулся на подушки, прикрыл глаза и позволил этому голосу вести его. Телефон был тёплым у его уха, как прикосновение. И впервые он понял, что расстояние — это не преграда, когда кто-то знает твой самый потаённый ритм. ...И пока Пагсли говорил своим тёплым, бархатным голосом о крыльях, лунном свете и ночных ритуалах, Юджин откинулся на подушки, прикрыл глаза и позволил этому голосу вести его. — Представляешь, — томно растягивал слова Пагсли, и Юджин слышал лёгкую улыбку в его тоне, — они находят друг друга в полной темноте... почти не видят... только чувствуют. Его слова текли плавно, обволакивая сознание Юджина, как тёплый мёд. Рука Юджина медленно скользила вниз по животу, и он уже не пытался скрывать прерывистое дыхание. Он знал — Пагсли слышит. И ему это нравится. — П-продолжай, — выдохнул Юджин, его пальцы нашли свою цель, и он тихо ахнул. Пагсли на секунду замолчал, и в тишине Юджин отчётливо услышал его сдавленный вздох. Казалось, он тоже был не на своей территории. — Они... э-э... трепещут, — голос Пагсли срывался, становясь ниже, хриплее. — Их крылья... издают тихий-тихий звук... такой, что его слышно только им одним. Юджин выгнул спину, впиваясь пальцами в простыню. Он представлял, что это не его собственная рука, а рука Пагсли. Что он здесь, в этой комнате, что его губы прижаты к его уху, а его... — Пагсли... — его имя сорвалось с губ Юджина громким, беззастенчивым стоном. — Юджин... — в ответ он услышал лишь сдавленный, прерывистый шёпот, полный того же напряжения. Этого было достаточно. Волна накатила внезапно и мощно, заставив его тело затрястись в немом крике. Он уронил телефон на грудь, тяжело дыша, в ушах стоял звон. Через несколько секунд до него донёсь тихий, отчаянный вздох Пагсли, а затем — его смущённый, полный облегчения смешок. — Видимо... — прошептал он, и Юджин представил, как он краснеет у себя в комнате, — ...мне нужно срочно принять холодный душ. Юджин слабо улыбнулся, чувствуя, как по его щекам разливается жар. — Мне... тоже, — он выдохнул. Голос был ватным. Они молчали несколько секунд, и это молчание было самым откровенным, что было между ними за весь разговор. — Значит... до завтра? — наконец сказал Пагсли, и в его голосе снова появилась та самая, тёплая, щенячья надежда. — До завтра, — подтвердил Юджин. Он не хотел класть трубку. Ему хотелось, чтобы этот голос звучал для него вечно. Разговор прервался. Юджин лежал, прислушиваясь к стуку собственного сердца, и думал о том, что завтрашний вечер не сможет быть достаточно скоро. Ничто не могло. Потому что теперь он знал — даже километры между ними не имели значения, когда голос Пагсли мог делать с его телом такое.