Мне нравится твой вкус

      Возвращение «домой» давалось нелегко. Такое чувство возникало само собой, и объяснить его было невозможно. Возможно, это можно было бы списать это на усталость, которая давно стала его спутницей, на акклиматизацию после многочисленных перелетов, на груз прошлого, который всё еще тяготил… но нет. Это было глубже.       За пять лет он был в Америке трижды, от силы четырежды, набегами — и в сумме набралось меньше полугода. Дом — это запах старого дерева и дождя за окном, это простор полей, упирающихся в линию леса, это тишина, нарушаемая лишь щебетанием птиц и звуками животных. Дом был там, в пасмурной Великобритании, в поместье дяди Стюарта, среди садов, которые казались отголоском какого-то забытого рая, и лесов, хранящих вековые тайны. Там был человек, который увидел не монстра, обагренного кровью, а растерянного мальчика, пережившего ужас, и который, несмотря на тень страха, легшую между ними, протянул руку. И продолжал держать ее, твердо и без осуждения.       Дядя звал в гости, как только они «закроют гештальты», как он выражался. Натаниэль отшучивался, но втайне ему было немного… неловко. В частности, из-за слуг. После его отъезда их приходилось нанимать до прежнего количества, и текучка была пугающей. Он не был виноват, конечно. Просто люди, эти хрупкие сосуды из плоти и костей, так легко бьются. Один неловкий поворот, чуть больше давления, чуть меньше контроля — и вот уже нужно вызывать уборщиков иного рода. Смерть после слегка жесткого секса… иронично. Почти поэтично. Если бы не было так пошло.       Стюарт, впрочем, только отмахивался. Он знал. Он все знал и принимал, как принимают стихийное бедствие — с грустной улыбкой и готовностью платить по счетам. Он покрывал его, придумывая истории о новых карьерных возможностях для внезапно исчезнувшей прислуги. «У них теперь работа мечты в Шотландии, с рекомендательным письмом от меня лично». Да, надо бы навестить старика в ближайшее время, когда они разберутся с накопившимися делами и, возможно, закроют тему «М».       Девять часов в воздухе из Мадрида. Наконец-то объявили посадку. В Испании было неплохо, но осадки в этом году поражали воображение (если что, это был сарказм). Сырость, грязь, плюсовая температура, убивающая всякую надежду на хрустящий снег. Он ненавидел это. Он бы не поехал, отговорился бы, но чертово тщеславие и любопытство дернули за язык. Показ новой коллекции от одного дерзкого, ни на что не похожего дизайнера, с которыми они познакомились еще несколько лет назад в Риме. Соблазн был прост и гениален: «Все, в чем Вы выйдете на подиум, останется Вам». А выходить предстояло в нарядах, которые балансировали на грани между искусством и пороком. Он не смог устоять.       Показ прошел блестяще. Он был грандиозным зрелищем, скандалом, шедевром. Организаторы, сияя от успеха, вручили ему огромные сумки с одеждой. Теперь в его гардеробе были вещи, которые никто в его «круге» даже близко не осмелился бы надеть. Но он и не был «ими». Он был собой. Мнение этой позолоченной стаи — политиков, наследников, социальных паразитов, умеющих только тратить деньги, предаваться разврату и высасывать соки из тех, кто слабее, — какое ему до этого дело? Их мир прогнил, затхл и ленив. Когда-нибудь он встряхнет это болото. Напомнит, кто здесь истинный хозяин.       Мысли сами собой ушли к Морияма. К этой семейке, возомнившей себя новыми шогунами капиталистической Японии. Они скупили, поглотили, прибрали к рукам полстраны. Младший, к слову, уже давно в его кармане — одержимый, властный, полезный. Старший… старший еще дергался, но очередь дойдет и до него. Если, конечно, они проявят хоть каплю мудрости и не полезут на рожон, но на глупую гордыню глупцов надеяться не приходилось.       В аэропорту, как и ожидалось, их никто не встретил. Он и не сообщал никому, кроме узкого круга. Привычка к скрытности — вторая натура. Натянув капюшон и поправив маску, закрывающую половину лица, он двинулся к выходу, Жан — тенью в двух шагах сзади. Не хотелось, чтобы сплетни начали виться раньше, чем он сам даст для них повод. Пусть думают, что наследник Веснински все еще кутит в Европе.       Джером, их верный водитель, ждал у черного внедорожника, куря, задумчиво глядя на проплывающие облака. «Точен, как швейцарские часы» — мысленно похвалил его юноша, но вслух не произнёс ни слова. Увидев приближающиеся фигуры, водитель мгновенно бросил сигарету и принялся помогать с багажом. Не сказав ни слова, Натаниэль скользнул на заднее сиденье. Тяжелый, сдавленный вздох вырвался из груди прежде, чем он успел его сдержать. «Как же я устал». Он откинулся на кожаную обивку, прикрыв глаза. Перелет вымотал вдрызг. В отличие от Жана, который мог заснуть где угодно и когда угодно, Натаниэль в транспорте спал крайне редко. Его сознание цеплялось за каждый звук, каждый поворот, анализируя, оценивая, контролируя. Оставалось только терпеть, пока они не окажутся за тяжелой дверью пентхауса, где никто не мог его достать.       Он вспомнил о Прелести. Уже несколько недель беспокойство точило его изнутри и не безосновательно. Фотоотчеты приходили регулярно, но на снимках она выглядела вялой, блеклой, не такой какой он ее помнил. «Как она там без меня? Скучает или злится? Наверное, стала еще сильнее линять от стресса? Всё равно это лучше, чем если бы она поехала с нами». Он жалел, что пришлось оставить ее дома. Они понимали друг друга почти без слов, на каком-то первобытном, инстинктивном уровне. И в отличие от всех прочих, он не боялся ее и любил до умопомрачения, а она отвечала всё это время тем же. Но трупы в доме… нет, это лишнее. Надеюсь, горничная обладает инстинктом самосохранения и не полезет к ней лишний раз, ради любопытства.       Жан, уложив багаж, сел рядом, молчаливый и внимательный. Натаниэль махнул рукой, не открывая глаз, и привалился к его плечу. Через мгновение в его волосы впились знакомые пальцы — твердые, уверенные, знающие каждую прядь. Он позволил себе расслабиться, раствориться в этом прикосновении.       — Джером, будь добр, доставь нас в пентхаус как можно скорее. Хозяин очень устал и соскучился по дому, — мягко, но четко распорядился Жан и поднял тонированную перегородку, отсекая мир. Щелчок замка прозвучал как точка в конце длинного предложения.       — Спасибо, — скупо поблагодарил Натаниэль, и снова вздохнул, на этот раз глубже.       — Скоро будем, — голос Жана был низким, успокаивающим. Его пальцы не останавливались. — Сильно устал?       — Меня выматывает долгое отсутствие сна. А ты его у меня украл прошлой ночью, — в его голосе не было упрека, только усталая игривость. Жан знал все его оттенки. Знать, когда Натаниэль шутит, а когда за шуткой прячется сталь, было вопросом выживания.       — Вы бы еще больше хвастались своим приобретением, — вырвалось у Жана, и он тут же слегка замер, будто поймав себя на слове.       В воздухе повисла тишина, напряженная и сладкая.       — Настолько впечатлило? — Натаниэль наконец приоткрыл глаза, и в их голубой глубине вспыхнул холодный, любопытный огонек. В голосе послышались ехидство и превосходство. Он медленно повернул голову, чтобы видеть лицо Жана.       Тот заерзал, явно пытаясь подобрать слова.       — Могу я не отвечать?       — Нет, — ответ был простым и не терпящим возражений. — Говори.       Жан сглотнул.       — Вы были… откровенны. Слишком. И если бы кто-то еще это увидел… реакция была бы не только у меня, — голос его на миг сорвался, выдав неконтролируемую волну чего-то горячего и темного. В его голове на долю секунды вспыхнул образ: силуэт в полумраке за кулисами, игра света на обнаженной коже, дерзкий, вызывающий взгляд…       Натаниэль тихо рассмеялся — сухой, довольный звук. Наблюдать, как его обычно невозмутимый «питомец» теряет самообладание, было одним из любимых развлечений, которые были доступны 24/7. Каждая такая реакция была драгоценной монеткой в его коллекции.       — Буду почаще проверять твою стойкость. Мне понравился эффект, но ты помнишь правила. Пока я не скажу иначе — ты на своем месте, а я на своем. Иначе в следующий раз познакомишься с моим приобретением в Африке — с той самой, что сделана из чудесных паучьих нитей.       — Окажись мы в другом положении… я бы, возможно, и решил попробовать, — проговорил Жан, и в его голосе впервые зазвучал вызов, приглушенный, но живой. — Но тогда вы лишитесь своего питомца на неопределенный срок, если не навсегда.       В салоне стало тихо. Даже двигатель казался приглушенным.       — А кто тебе это позволит? — спросил Натаниэль. Его голос был тихим, почти ласковым, но в нем зазвучала та самая сталь, от которой холодело внутри. Он не спрашивал. Он констатировал.       — Вы безжалостны, хозяин, — прошептал Жан, и в его покорности теперь читалась не слабость, а странная, извращенная форма преданности.       — Тогда к дяде пока не поедем. Мне хватит и тебя, чтобы на время утолить голод.       — Но… вчера же… — Жан отпрянул, искренне изумленный. Его расчеты, его понимание ритмов Натаниэля дали сбой.       — Я непредсказуем, — Натаниэль злорадно улыбнулся, и в этой улыбке было что-то от хищника, играющего с добычей. — Разве не в этом вся прелесть?       — Боже… — выдохнул Жан, откидываясь на спинку сиденья с видом человека, попавшего в ловушку, которую сам и расставил.       — Не он, но могу устроить вам встречу. Я слышал, Он в последнее время жаждет новых душ, — Натаниэль закрыл глаза, наслаждаясь эффектом. Усталость отступала, сменяясь знакомым, острым возбуждением от контроля, от власти, от этой опасной игры.       Машина тем временем въехала в пульсирующие огнями артерии Нью-Йорка. Город не изменился. Он и не мог измениться — он был константой, гигантским организмом, где улицы были венами, небоскребы — костями, а люди — вечно спешащими клетками крови. Он жил, пока они работали, потребляли, грезили. Этот город никогда не был его мечтой. Он был наследством. Обязательством. Тюрьмой с позолоченными решетками. Натаниэль любил простор, тишину, власть над безлюдными пространствами. А здесь было тесно, шумно, назойливо. Приходилось подстраиваться под реалии и учиться выживать везде, где бы он ни оказался, завоевывать и перекраивать всё под себя.       Дом родителей в Манхэттене они продали почти сразу, как только Стюарт узнал о случившемся и забрал его к себе. Пространство не хранило ничего, кроме боли и ужаса. Пусть новые владельцы наслаждаются его мраморными полами и видом на парк. Пусть чувствуют холодок в спальне и слышат шепот в библиотеке. Натаниэль был уверен: души его родителей не упокоились и всё ещё населяют дом. Особенно отца. Мать было жалко — она могла умереть более достойно. А вот с отцом… с отцом он в последний миг успел поиграть. Хорошо, что дядя Стюарт обладал талантом превращать трагедии в неудачные стечения обстоятельств.       Внедорожник плавно остановился у подъезда стеклянной высотки. Пентхаус на последнем этаже — его личное гнездо, его смотровая площадка над миром, который он презирал и которым намеревался править. Он нашел это место почти случайно и купил за смешные деньги, сыграв на имени и на том самом «беспомощно-прелестном» личике, которое так обманчиво, но и полезно. Внешность была оружием, и он научился им владеть в совершенстве. Люди таяли перед ним, хотели защитить, пригреть (а иногда и нагнуть). Даже такие, как Морияма, поддавались этому обаянию, не понимая, что гладят кобру по голове.       Жан, нагруженный как вьючное животное, последовал за ним в вестибюль. Девушка на ресепшене — Софи — озарилась улыбкой узнавания своих знаменитых жильцов.       — Господин Веснински! Мистер Моро! Рады вашему возвращению! — ее голос звенел искренней радостью. Она была одной из немногих, кто видел его без масок — усталым, капризным, человечным — и не использовала это себе на благо. — Вам что-то потребуется? Может, подать ужин? Вы, скорее всего, устали с дороги.       Натаниэль заставил свои усталые мышцы сложиться в теплую, почти невинную улыбку.       — Спасибо, милая. Я тоже рад вернуться. Сегодня обойдемся, не беспокойся. Завтра сами закупимся.       — Позвольте хотя бы помочь! У нас есть курьерская служба. Дайте перечень, и через пару часов все будет у вашей двери, — она уже доставала планшет, ее пальцы порхали над экраном с профессиональной легкостью.       Он смотрел на нее, и в глубине души что-то смягчалось. Она была эффективна, ненавязчива, умна. Как хороший инструмент.       — Ты — чудо. Не буду отказываться. Пусть зайдет к нам через полчаса, мы предоставим список и инструкции.       — Благодарю за доверие. Хорошего отдыха, господин Веснински, — она кивнула, и ее взгляд на миг встретился с взглядом Жана. Между ними промелькнуло мгновенное, почти незаметное понимание — понимание тех, кто несет службу при сложном и опасном человеке.       — Ты же понимаешь, что никто лишний не должен знать о его приезде? — всё-таки решил спросить парень, внимательно наблюдая за ней.       — Разумеется.       Их багаж уже исчез, унесенный служебным лифтом. Они ждали свой, пассажирский. Жан хотел что-то сказать — возможно, прокомментировать его «милую» мину, — но взглянул на Натаниэля и замолчал. Улыбка с лица того сошла, словно ее и не было. Осталась только голая, первозданная усталость, оседающая в тенях под глазами и в легком подрагивании пальцев. В таком состоянии его лучше не трогать. Шутки и подначки можно будет позволить позже, когда он отмоется и поспит хоть пару часов.       Лифт, бесшумный как призрак, доставил их на самый верх. У матовой стальной двери аккуратными рядами стояли их чемоданы. Магнитный ключ щелкнул, дверь отъехала в сторону.       «Я и не думал, что так… соскучился»       Тишина. Глубокая, густая, впитывающая все звуки города внизу. Воздух пах чистотой, слабым ароматом цветущих орхидей и чем-то еще — своим, знакомым, безопасным. Жизель, горничная, нанятая перед отъездом, была волшебницей не иначе. Растения, расставленные в стратегически важных точках, ловили свет и отбрасывали причудливые тени. Все было безупречно вымыто, отполировано, приведено в порядок. Система климат-контроля поддерживала ту самую, идеальную для него температуру — прохладную, но не холодную, с легкой влажностью, напоминающей о лесах после дождя.       Он обошел гостиную. Мебель была хаотичной сборкой стилей и цветов, но хаос этот был тщательно продуман. Светлое дерево, глубокий изумруд бархата, холодный блеск мрамора, теплые блики меди. В центре комнаты, напротив панорамных окон, на ковре, имитирующем мрамор, стоял столик со встроенным камином и пара кресел с диваном. Над интерьером Натаниэль не особо задумывался. Он просто описал, что хочет видеть и как хочет себя чувствовать, а дизайнерская фирма совершила чудо, улучшив уже готовое и добавив недостающее. Это было логово. Логово хищника, который ценит комфорт, но не забывает о своей природе. Здесь можно было затаиться, наблюдать и ждать, когда мир сам приползет к твоим ногам.       Первый этаж занимали небольшая гардеробная для верхней одежды и обуви, кухня, гостиная, уборная, пара гостевых комнат, тренировочный зал, столовая и выход на террасу с небольшим бассейном, оснащённым функцией джакузи. Второй этаж был полностью отдан хозяевам: гардероб, заполненный в основном вещами Натаниэля, ванная комната с душем и отдельной большой ванной, спальня с широкой кроватью, несколько кабинетов, в том числе библиотека.       — Жизель, — позвал он, не повышая голоса.       Через минуту с верхнего этажа спустилась женщина лет сорока, в платье с фартуком и резиновых перчатках. На ее лице отразилось легкое, почти детское удивление.       — Господин! Я… не думала, что вы вернетесь так рано. Добро пожаловать домой, — она сделала почтительный поклон.       — Спасибо, Жизель. Дом прекрасен, — искреннее поблагодарил он домработницу. — Ты проделала отличную работу. Как она?       Женщина опустила глаза.       — Не в духе, господин. Ест мало, чешуйки сбрасывает. Я делала все, как вы говорили: показывала фотографию, разговаривала с ней, уговаривала… Она только больше злится. Я… не решилась брать ее. Простите.       В его груди что-то болезненно сжалось, но лицо осталось спокойным.       — Все правильно. У нее в меня скверный характер. Поможешь Жану составить список самого необходимого. После этого можешь быть свободна — возьми пару недель отпуска. Ты его заслужила. Если что — напишешь.       На ее лице расцвела смесь облегчения и благодарности.       — О, спасибо, господин! Я тогда на неделю уеду из города, но в случае чего сразу же вернусь.       — Договорились. Я навещу ее и приму душ. Жан, список, — кивнув, он направился по винтовой лестнице на второй этаж.       Прелесть — пустынный тайпан, также известный как тайпан Маккоя, — одна из самых ядовитых змей на планете, привезенная им из Австралии. Он наблюдал за кладкой яиц у одного помешанного на рептилиях австралийца и присутствовал при рождении. «Она выберет сама» — предупредил перед рождением мужчина. И одна, самая первая, самая резвая вылупившаяся змейка, не раздумывая, поползла к его протянутой руке и обвила палец. Яда у нее тогда еще не было, но жест был символичным. Он стал ее миром. Он кормил ее с пинцета, следил за температурой, разговаривал с ней. По словам того же австралийца, так формируется связь на уровне запаха, инстинкта. И она сформировалась. Даже когда железы созрели, и один укус мог бы отправить его в мучительную агонию, она никогда не пыталась укусить его. Лизала, легонько сжимала челюстями, пряча клыки. Она понимала его. Однажды, когда Жан в шутку сделал резкое движение, она метнулась к нему со скоростью молнии, и только его окрик: «Нельзя!» — заставил ее замереть в сантиметре от руки Жана, а затем покорно обвить родительское запястье. Она слушалась. Она понимала.       Террариум — большой, с идеально воссозданным биотопом пустыни — стоял в его кабинете у стены с книгами.       — Прелесть, — его голос был шепотом. — Папа вернулся.       В куче песка и камней что-то дрогнуло. Медленно, лениво, из-под обломка песчаника показалась треугольная голова. Блестящие, черные бусины глаз уставились на него. Казалось, что она узнала его лишь по голосу. Он видел это в манере движения, в легком трепете кончика языка, вылавливающего запах из воздуха.       — Пойдешь на ручки? — он отстегнул защелку и открыл дверцу, протянув руку внутрь. Разум протестовал: ядовитая змея, стресс, возможная агрессия. Но он верил. Верил в их связь.       Она поползла. Не быстро, не медленно — с достоинством. Ее прохладные, сухие кольца обвили его ладонь, предплечье, поднялись к плечу. Она легла ему на шею, свесив голову на ключицу, как живое, дышащее ожерелье.       — Скучала? — он коснулся пальцем ее головы, позволив ей потереться о сустав. — Папа вернулся. Прости, что надолго уезжал. Больше не оставлю.       Он понес ее в ванную. Ему нужно было смыть с себя весь этот день, всю эту поездку, весь этот мир. Для нее он наполнил широкий керамический таз теплой водой и поставил на пол. Она с интересом обследовала его язычком, затем плавно соскользнула с него и распласталась в воде, будто вздыхая от удовольствия. Шелушащиеся чешуйки начинали отмокать.       Сам он стоял под почти обжигающими струями душа, чувствуя, как напряжение растворяется, уходит в слив вместе с водой. Он вышел, завернулся в халат и вытер Прелесть мягким полотенцем, осторожно удаляя отставшую чешую. Она была такой яркой — иссиня-изумрудной, с матовым переливом чешуи. Непривычно яркой для вида, чья лучшая защита — быть невидимкой в песке. «Особенная. Как и все, что я похоже выбираю».       «Если бы змеи умели мурлыкать» — подумал он, глядя, как она греется в его ладонях, и странная нежность, острая и парадоксальная, сжала ему горло. Он вернул ее в террариум, пообещав навестить позже, и спустился вниз.       Жан сидел на диване, уткнувшись в телефон, брови сдвинуты. На экране мелькали сообщения. Натаниэль, не говоря ни слова, подошел, лег на диван и устроил голову у него на коленях. Рука Жана автоматически поднялась, пальцы вплелись в еще влажные волосы, начали массировать виски.       — Ложись, — приказал Натаниэль, но в его голосе звучала просьба, почти мольба уставшего ребенка. Он млел под такой незатейливой лаской.       — Попозже. Надо решить кое-какие дела, а ты спи.       — Как хочешь, — Натаниэль укутался в халат, подтянул ноги, нашел удобное положение. Дыхание Жана над ним, ритмичное движение руки, знакомый запах кожи и одеколона… Это был его якорь. Единственное, что в этом мире не пыталось его ни убить, ни использовать, ни продать.       Он не заметил, как уснул. Его тело, наконец, сдалось, отпустило бразды контроля. Дыхание стало глубоким и ровным, черты лица разгладились, потеряв привычную насмешливую остроту.       Жан смотрел на него, и в его груди шевельнулось что-то сложное и огромное. Привязанность. Ужас. Восхищение. Этот человек, такой опасный, такой непредсказуемый, доверял ему в эти моменты больше, чем кому бы то ни было во Вселенной. Это было страшной привилегией и невыносимой тяжестью.       Через десять минут Жану пришло сообщение: «Еще раз привет! Ичиро устраивает вечер в честь его возвращения. Будут все, кто только сможет. Вас ждать или лучше сразу расстроить его?»       Жан стиснул зубы. Его пальцы на мгновение замерли в волосах спящего. «Манипуляция чистой воды. Они хотят показать, что все под контролем, что Натаниэль находится под их рукой, как ручной питомец».       Он набрал ответ, стараясь, чтобы его пальцы не дрожали от гнева.

«Напишу позже. Он наконец заснул после полутра суток без сна. Дадим ему хоть пару часов на отдых»

      Ответ пришел после небольшой паузы, которая потребовалась на то, чтобы набрать сообщение. «Тогда буду ждать твоего ответа. Если интересно мое мнение: лучше придите. Так он заявит о своем возвращении и покажет, что манипулировать им не получится, пока определенные личности не убедили всех в обратном. Он считает, что это важно для восстановления… взаимопонимания. Отсутствие будет воспринято как вызов. А мне казалось, Нат хотел повременить с… ненужной напряженностью»

«Я понял. До связи!)»

      Жан выключил экран и откинул голову на спинку дивана, закрыв глаза. «Снова всё повторяется. Никогда не отстанут. Как гиены, чуют слабину. Они не знают, с кем имеют дело. Они не видели его в бешенстве».       Он не хотел будить Натаниэля. Не хотел ворошить этот рой злобных шершней прямо сейчас. Через пару часов. Вечером будет битва, интриги, холодная война. А сейчас… сейчас был мир. Хрупкий, украденный момент покоя.       Осторожно, стараясь не потревожить сон, он вывернулся из-под головы Натаниэля, пристроился рядом на диване и снова обнял его, втягивая в тепло своего тела, создавая живой барьер между ним и всем миром. Спящий к нему прижался, что-то неразборчиво пробормотав.

***

      Проснулся Жан рядом с неким источником тепла — плотным, живым, дышащим. Этим источником оказался хозяин, который оплел Моро всеми конечностями, как лианой, будто даже во сне стремясь утвердить свое владение. Голова Натаниэля покоилась у него на груди, рыжие волосы, уже не такие влажные от душа, оставили темное пятно на рубашке. Тело, обычно напряженное и готовое к движению, сейчас было расслаблено, почти безвольным, и это было зрелище одновременно трогательное и опасное. Такой уязвимостью Натаниэль делился только с ним, и Жан чувствовал всю тяжесть этого дара и его цену.       Телефон, валявшийся на ковре, слабо вибрировал, показывая, что прошло два с половиной часа. Пора было прекращать лениться и начинать заниматься делами, готовиться к предстоящему спектаклю. Отдохнувший, но отягощенный предчувствием, Жан не спешил двигаться. Он лежал и разглядывал свое сокровище, спящее у него на груди. Лучи заходящего солнца, пробивавшиеся сквозь полупрозрачные шторы, золотили ресницы Натаниэля, смягчали резкость черт. В этом свете он и правда напоминал неземное создание — хрупкого ангела, а не хищника, спящего с полуоткрытой пастью.       Но Жан знал правду. Он понимал всю серьезность сегодняшнего мероприятия и как важно показаться на этом вечере. Молчание, отсутствие — это тоже сообщение, но в их случае его могли истолковать как слабость, как бегство. Слухи, подобные ядовитым спорам, уже, наверное, начали расползаться по городу: «Веснински вернулся тихо, почти украдкой. Почему? Возможно, не в себе. Возможно, испугался». Этих акул в смокингах и вечерних платьях нужно было встретить лицом к лицу, чтобы одним лишь взглядом, одной улыбкой заставить их усомниться в собственных догадках. Натаниэля недооценивали постоянно — из-за возраста, из-за внешности, из-за кажущейся легкости, с которой он носил свое колоссальное наследство. Они велись на этот образ, который сам Жан воспринимал как ангельский: огненно-рыжие волосы, отливающие на солнце чистым золотом; глаза, меняющие оттенок от ледяной бирюзы до глубокого необработанного камня аквамарина; губы, которые, казалось, были созданы для того, чтобы произносить сладкую ложь или язвительные истины. Его тело — это была работа скульптора, одержимого идеей совершенства, а манеры, голос, способность подчинять пространство вокруг себя — все это делало его не человеком, а явлением. И все, кто пытался воспринять это явление лишь как красивую безделушку, вскоре на собственной шкуре убеждались в своей ошибке. Если, конечно, оставались в состоянии что-либо понимать. История знавала разные исходы.       Следовало разбудить Эля для важного разговора, но Жан знал: так просто парень не дастся. Натаниэль был отъявленным соней, и разбудить его против воли могли лишь немногие вещи: сексуальная близость (что в таком состоянии было чревато), экстренная угроза (которой, к счастью, не предвещалось) или… определенные материальные стимулы. Пришлось быть хитрее.       Осторожно, сантиметр за сантиметром, Жан высвободился из объятий, подложив под голову Натаниэля декоративную бархатную подушку. Тот хмыкнул во сне, нахмурился, но не проснулся. Жан на цыпочках прошел в прихожую, где у двери, как и ожидалось, ждал объемный пакет с продуктами. Сотрудник оказался не просто исполнительным, но и внимательным: к пакету была прикреплена записка на плотной кремовой бумаге. «Господин Моро, — было выведено аккуратным почерком. — В связи с ограниченным временем и специфичностью некоторых позиций, найти трюфельное масло и свежий инжир сегодня не удалось. Приношу свои глубочайшие извинения. Оба продукта будут доставлены завтра к 10 утра. Остальное — в полном соответствии со списком. Я проверила. Всегда к вашим услугам, Софи». Это был хороший знак. Дисциплина, уважение, понимание субординации. Такие детали создавали ту безопасную, контролируемую среду, в которой Натаниэль мог позволить себе расслабиться.       Пакет Жан отнес на кухню — просторное помещение, которое почти никогда не использовалось по прямому назначению. Достал молоко, какао-порошок премиум-класса, нашел маленькую тяжелую кастрюльку с медным дном. Ритуал приготовления какао был одним из немногих безобидных, почти домашних якорей в их жизни. По своему секретному рецепту Жан добавлял туда щепотку морской соли, каплю ванильного экстракта, немного кленового сиропа и — главный секрет — крошечную щепотку кайенского перца. Это странное сочетание однажды привело Натаниэля в экстаз. «На вкус как грех, — сказал он тогда, причмокивая. — Сладкий, теплый, но с жгучим послевкусием, которое остается на губах». С тех пор это стало их кодом, невинным соблазном. За кружку такого какао Натаниэль, шутя, обещал «продать душу, но только ненадолго».       Аромат — глубокий, шоколадный, с теплыми нотками — начал растекаться по квартире. Жан разлил готовый напиток в большую фарфоровую кружку, которую Натаниэль привез от дяди, и поставил ее на низкий столик рядом с диваном. Затем вернулся к спящему.       — Натаниэль, душа моя, пора просыпайся, — его голос был низким, бархатистым, ласковым. Он сел на край дивана и мягко потрепал хозяина за плечо. — У нас есть дела, которые требуют твоего внимания. Вставай, милый.       Парень ответил неразборчивым мычанием и зарылся лицом в подушку, отворачиваясь. Жан вздохнул. Пришлось применять тяжелую артиллерию.       — Как жаль, — с наигранной печалью протянул он, чуть повышая голос. — Какао получилось идеальным. Прямо как в тот раз в Бразилии. Но, видимо, придется вылить… Холодным его пить — настоящее кощунство.       Эффект был мгновенным. Натаниэль вздрогнул, словно от удара током, и за миг превратился из сонного комка в настороженное, собранное существо. Он резко сел, взгляд, затуманенный сном, метнулся к столику, к той самой кружке, от которой шел соблазнительный пар. Рыжие волосы взъерошились, а в голубых глазах вспыхнула хищная жадность.       — Ты тронешь это какао — и твои следующие годы до смерти ты не увидишь ничего кроме четырех стен, — голос был хриплым от сна, но в нем уже звенела знакомая сталь. — Понял?       — До дрожи в коленях, ваше темнейшество, — с легкой, почтительной иронией ответил Жан и протянул ему кружку.       Натаниэль взял ее обеими руками, прижал к груди, вдыхая аромат, и сделал первый, долгий глоток. Глаза его закрылись, а по телу пробежала легкая дрожь наслаждения. Он пил жадно, с искренностью, которая в нем всегда удивляла. Когда в кружке осталась половина, он слегка отстранился, и взгляд его стал острее, яснее. Теперь он был почти полностью здесь, в настоящем. Жан сел рядом, дожидаясь. Он видел, как по лицу Натаниэля пробегают тени мыслей, как оценивающий ум включается на полную мощность. Самое время.       — Тут такое дело, — начал Жан, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Вас позвали на мероприятие в честь возвращения. Ками интересуется нашим присутствием.       Натаниэль замер с кружкой на полпути ко рту. Брови чуть приподнялись. Он сделал еще один глоток, медленный, выигрывая время.       — Мне, — отчеканил он, ставя кружку на стол с тихим, но твердым стуком, — глубоко в падлу. Искренне и от всей души. Мои планы на вечер включают мою любимую кровать и Прелесть рядом с собой. Никаких подхалимов в смокингах я видеть не хочу.       — Эль, — Жан произнес его имя мягко, но настойчиво. — Ты должен там появиться. Я не могу тебя заставить, но хотя бы на час. Не ради их, ради проявления своей воли. Ты лучше меня знаешь, как работает этот механизм. Молчание они примут за слабость, отсутствие — за страх перед ними, а потом начнут тестировать границы дозволенного. Мы только что вернулись, сил на то, чтобы отбиваться от стаи гиен, у нас не так много.       — Не ебет меня их мнение, — Натаниэль откинулся на спинку дивана, и на его губах играла та самая язвительная, опасная улыбка. — Пусть тестируют. Устрою им практическое занятие по зоопсихологии с незабываемой демонстрацией. Помнишь прошлое их приветствие? У них было две цели: либо подставить мне подножку в бизнесе и вывести на конфликт, либо, — и тут он сделал театральную паузу, глядя на Жана, — попытаться затащить меня в постель. Эти выжившие из ума старикашки с продырявленной печенью до сих пор думают, что я милый щеночек, которого можно приручить конфеткой и сладкими речами. Жаль они с дядей не знакомы.       — Именно поэтому нужно прийти, — Жан не отступал. Он встал и подошел к Натаниэлю со спины, положив руки ему на плечи. Чувствуя под пальцами знакомое напряжение мышц, он начал мягко разминать их. От прикосновения столь родных рук, Веснински стал расслабляться. — Чтобы они снова увидели куклу: красивого, улыбчивого, беззащитного. Чтобы они задумались о сладкой возможности владеть тобой и пользоваться. А потом… — Жан наклонился, и его губы почти коснулись уха Натаниэля, голос стал шепотом, соблазнительным и томным. — Позволить им на миг увидеть клыки. Не больше. Просто намек для тех, кто слишком увлечется игрой. Дабы сомнение засело глубоко в их черепушках. Это куда эффективнее открытой войны. Ты же любишь играть, я знаю.       Натаниэль замер. Жан чувствовал, как под его пальцами мышцы сначала напряглись еще сильнее, а затем напряжение стало отступать. Это был хороший знак. Он знал все рычаги, все слабости, которые прятал хозяин от окружающих.       — К тому же, — добавил Жан, отступая на шаг, но оставляя руки на плечах хозяина, — организатор лично Морияма-младший. Он явно хочет что-то проверить, что-то продемонстрировать в этот вечер. Интересно же, не правда ли? Какие карты он решил выложить на стол в первую же ночь после нашего возвращения?       Это стало последним аргументом. Натаниэль всем телом вздрогнул, как от удара током, и резко обернулся. В его глазах, еще секунду назад ленивых и насмешливых, вспыхнул холодный острый азарт. Это был взгляд охотника, учуявшего особо ценную дичь. Жан знал его — в такие моменты Натаниэль забывал об усталости и раздражении. Включалась игра. Самые опасные и самые блестящие его идеи рождались именно в таком состоянии.       — Так с этого и надо было начинать, чертов соблазнитель, — прошипел Натаниэль, но в его голосе уже не было отказа, только предвкушение. Он стремительно поднялся, схватил Жана за подбородок и наградил его быстрым поцелуем — не столько проявление нежности, сколько печать одобрения, штамп на решении. — Хороший мальчик. Сначала позвони Мышке, пусть доложит все детали — кто будет, какой дресс-код, кто из прессы. Потом набери эту стерву Рейнольдс. Напомни ей, что мои Louboutin, которые она «одолжила», должны быть у моей двери в течении часа. Иначе я расскажу всему свету, с кем она проводила ночи в Италии. А я… пойду решать, в чем будем шокировать публику на этот раз.       Он уже мчался к лестнице, ведущей на второй этаж, к своей гардеробной, напоминавшей музей современного искусства.       — Эль! — окликнул его Жан, чувствуя, как легкая паника начинает подкрадываться к сердцу. Чувство прекрасного у парня было не стандартным, и они рисковали выглядеть слишком ярко. — Только, умоляю, без твоей привычной экстраваганщины! Темного костюма будет достаточно! Классика. Она пугает их больше всего.       Натаниэль остановился на полпути, обернулся. На его лице расцвела улыбка такой чистой безудержной злонамеренности, что Жану стало немного не по себе. «Он что специально меня пугает?»       — Твое «умоляю» я услышал, — пропел Натаниэль сладким голосом. — И я его… учту. Я тоже, кстати, планирую костюм. Обещаю. Теперь иди, работай. А когда закончишь — придумай, что мы будем есть. Или просто закажи что-нибудь легкое. Не хочу портить аппетит перед подачей главного блюда.       — Я решу, — с покорным вздохом сказал Жан, наблюдая, как исчезает рыжая голова на втором этаже. — А ты иди, собирай свой арсенал.       Он взял телефон. Вечер, без сомнения, будет жарким. Но не тем жаром, которого ожидали устроители помпезного приема. Это будет холодное расчетливое пламя, которое Натаниэль собирался разжечь в самом сердце их гнилого мира. Он напомнит этим акулам, этим позолоченным марионеткам, что недооценивать наследника Веснински и Хэтфорд –ошибка, которую они намеренно решили совершить. Богатство, влияние, сама судьба двух родов скоро сосредоточатся в одних руках. И эти руки, такие изящные и беззащитные на вид, уже сжимались в кулак, готовый одним ударом расколоть хрупкое зеркало их благополучия. Нью-Йорк ждал возвращения принца и получил его. То, что вернулось, было куда интереснее и страшнее.