Их благожелательный замысел [ Their Benevolent Design ]

      I will never be hijacked by the fairytale

      We can always just fuck away our sorrows

      Mouth to mouth we thrive

      We've got everything we need to survive

      

      Эндрю снятся аморфные фрагменты, что отказываются быть связными, за исключением повторяющегося мотива пыльного поместья, парня с глазами цвета моря, рыжеватых локонов, струящихся по плечам, словно раны. Цепи и кости спадают с груди Эндрю, выпуская каскад крови, струящейся по его конечностям, омывая багровым, водянистым лунным светом.              С возвращением сознания, он понимает, что находится не в своей постели, и это страннее всего. Пахнет не его собственной кроватью, а матрас под ним слишком мягкий и прогибается под его тяжестью. Кто-то прижимается к нему — вернее, Эндрю прижимается сам, — волосы человека источают землистый, приторный аромат, пряди почти живые, щекочут ноздри, пока тело слегка покачивается, легко вдыхая.              Он пробирается сквозь воспоминания, пытаясь понять, что за человек лежит рядом. Какой случайный любовник уложил его в постель? Эндрю вообще редко оставляет кого-то на ночь, ещё реже – остается сам. Должно быть, он перебрал. Это объяснило бы дезориентацию, провалы в памяти и тяжёлое недомогание, охватившее его.              Эндрю не понимает, кто рядом с ним, и это должно бы его пугать, но нет. Ни тени страха. Он сгибает руку, не прижатую к коже, ища успокаивающее прикосновение ножей – намек на порез. Находит его и расслабляется. От мужчины пахнет приятно, знакомо, как от подушки после долгого сна. Эндрю глубоко вдыхает, вздымая грудь к спине мужчины, его утренний стояк случайно задевает изгиб ягодиц, устраиваясь уютно и в то же время маняще.              Пробегает дрожь. От мужчины к Эндрю. Затем рот Эндрю искажается от чего-то странного. Это привкус железа на языке. Зубы тоже какие-то неправильные, выступают за пределы губ. Он резко отстраняется. Сонливость безжалостно обрывается, оставляя лишь привкусы крови и тошнотворных воспоминаний, пока последние несколько дней перестраиваются с жестокой ясностью.              Эндрю резко садится, но тут же жалеет об этом. Пространство предает его, кружась жуткой каруселью.              — Полегче, — хрипло говорит Нил. Он переворачивается на спину, волосы взъерошены после сна, глаза слишком яркие в тусклом свете. Пылающе красная полоса на шее поблекла; теперь она заживает, присоединяясь к пантеону шрамов, клеймящих его кожу.              Несмотря на головокружение, слабость, дикий голод, затмевающий всё остальное, сегодня Эндрю чувствует себя лучше. А значит, он может позволить себе злиться сильнее — на обстоятельства, на человека, который их создал, на финал, что ждал его. Не совсем конец, а скорее развязка; отрезанная от прежней жизни, словно отрубленная конечность, утраченная привычная жизнь, работа, семья. Как он объяснит это Аарону? Он не успевает дойти до этого, как ярость захлестывает его вены, стуча в ушах, словно боевой барабан.              Без зазрения совести Нил вырывает эту мысль прямиком из его сознания.              — Не вижу причин, мешающих тебе просто вернуться к своей прежней работе после трансформации.              И вдобавок это — быть узнанным, быть полностью на виду у этого существа, которое одновременно и хищник, и пища. Множество ругательств рвутся стать высказанными, все вариации «нахуй иди», но вылетает лишь одно – прямое предупреждение:              — Я тебя прикончу.              — Можешь попытаться, как только восстановишь силы, — говорит Нил, уголки его губ приподнимаются в ухмылке.              Эндрю смотрит на него, безучастно уставившись.              — Я весь в предвкушении, — добавляет Нил, и его ухмылка становится хищной, когда он резко протягивает руку.              Эндрю слышит биение сердца там, чувствует вкус ещё до того, как сомкнет губы на запястье. Он рычит, прижимает руку ближе и впивается клыками в нежную плоть. Кровь захлестывает его, обильная и неумолимая. Он пьёт жадно, проглатывая каждую каплю.              На вкус Нил такой же, как и всегда: с ноткой противоречий и тёмных воспоминаний, шипастой беладонны, спрятанной от солнца. На этот раз не мелькает никаких лиц. Может, их никогда больше и не будет. Вместо этого Эндрю ощущает себя, цепляется за это присутствие, плывёт по течению крови, пока его не выбросит на берег – скользкий песок, тень, сгорбившаяся на балясинах лестницы, наблюдающая, как он кормится веной на шее Нила.              Подняв взгляд, он видит, как Нил выгибает спину на простынях, его грудь переполнена непролитым дыханием, зубы впиваются в губу, запирая стон. Каким бы он был, дай Нил ему волю? Он прищуривается, устремляя взгляд к Эндрю, в нем зарождается нечитаемое обвинение.              Эндрю наконец отстраняется, слизывает последние признаки следов крови, языком скользя по ране, пока она затягивается. Эндрю задается вопросом: а если бы он мог пробиться сквозь, проникнуть в разум Нила, как тот это проделывал с ним, получилось бы?              — Я поеду назад в Колумбию, — решает Эндрю. — Мне нужны мои вещи.              — Хорошо, — медленно произносит Нил. — Я тебя сопровожу.              Эндрю не заморачивается расспросами. Смирившись с предстоящими неделями вынужденной прикованности к своему палачу, он вылезает из постели.              Собираясь, они не торопятся, тьма подчиняет мир снаружи, прежде чем развернуться в доме. Эндрю ориентируется без света, его ночное зрение пугающе улучшилось. В зеркале уборной он разглядывает себя в поисках других изменений. Ничего существенного, кроме состояния волос – настоящая катастрофа, требующая шампуня и средства для укладки. Он добавляет их в мысленный список того, что возьмет с собой.              Он натягивает на себя другой комплект одежды Нила: потертые джинсы и простой чёрный лонгслив, плотно облегающий грудь, но свободный на запястьях. Зашнуровав ботинки, Эндрю спускается вниз.              Нил ждет на нижней ступеньке, тоже переодетый. В выцветшие, рваные джинсы. Толстовку, что когда-то была черной, а теперь застиранная до грязно-серого цвета. Потрепанные «Конверсы» с расхлябанными шнурками. Он всасывает последнюю порцию крови из своего пауча, прежде чем встать.              Хорошая маскировка. Почти человек. Почти нормальный. Такого парня Эндрю мог бы встретить на студенческой вечеринке братства, слегка поддатого среди фриков из театрального кружка или, что еще хуже, с физ-мата, добровольно обрекших себя на такие страдания. И все равно Нил выделялся, подобно кровавой луне в ясную ночь. Необычностью волос. Бездонностью глаз. Резким изгибом талии и изящностью гребней бёдер; телом твинка на вкус Эндрю, и этой дикой улыбкой, что так и напрашивается на провокацию.              Это бесит. Даже шрамы не удержали бы Эндрю. Скорее, они бы разбудили в нём любопытство настолько, чтобы он сделал что-то совершенно тупое. Эта мысль заставляет его стиснуть зубы, превратив губы в тонкую линию.              — Готов? — спрашивает Нил. Его выражение лица бесстрастно, но Эндрю сразу понимает подвох, сталкиваясь с его признаками. Это заметно по тому, как лунный свет блестит в его глазах, по игривому подергиванию пустого пауча между пальцами.              — Сейчас вернусь, — объявляет Нил.              И исчезает.              Эндрю ждёт у двери, нетерпеливо пытаясь выкинуть Нила из своих мыслей. Что естественно, ещё больше пробуждает в нём воспоминания: шрамы Нила, его запретный запах, изгиб задницы. Лучше пробежаться по всем этим пунктам сейчас, говорит он себе, выбросить это из головы перед поездкой.              Он доходит до того, что представляет, как срывает с Нила джинсы и просовывает голову между его ног, когда Нил снова материализуется – не из воздуха, но из тени, проскальзывая сквозь стену и обретая форму.              Нил хмурится на него.              — Ладно. Я готов.              Страдания Эндрю не убавляются, а теперь у него еще и встал. Ничего не поделаешь. Он открывает дверь и выходит.              — Как ты это делаешь? — спрашивает он, не проверяя, идёт ли за ним Нил.              Он следует. «Конверсы» глухо шаркают по тротуару, подстраиваясь под шаг Эндрю, пока они двое направляются к «Маз».              — Ты вроде не собираешься оставаться, — неуверенно начинает Нил. — Так что, формально, я не должен рассказывать тебе об этом.              — Но всё же расскажешь? — продавливает Эндрю.              Они заворачивают за угол. Эндрю оглядывается. Нил не выглядит задумчивым, но полным безрассудства, что очень идёт его греховным глазам.              — Трудно будет скрывать это от тебя, раз уж мы вместе, — признаётся Нил. Затем, вздохнув, добавляет: — Так что. Ты умеешь хранить секреты?              — Унесу в могилу, — спокойно отвечает Эндрю и думает о своём надгробии. Вероятно, оно ему сейчас нужно — хоронить только что утраченную жизнь.              Нил указывает на «Маз», побуждая Эндрю открыть ее.              Как только мотор ревет, и кожаный руль удобно ложится под пальцы Эндрю, Нил тихо говорит ему:              — Это сила нашего клана. Мы можем управлять тенями. Ходить сквозь них, при надобности.              — Убивать с их помощью? — размышляет Эндрю.              Нил бросает на него взгляд, приправленный удивлением.              — Нет. Это потребовало бы слишком много сил.              — А твой клан в руинах, — добавляет Эндрю.              — Точно, — соглашается Нил. — У других кланов есть свои… таланты. О некоторых шепчутся, но большинство тщательно охраняется.              — А я тоже смогу скользить сквозь тени? — спрашивает Эндрю, выжимая из двигателя максимум и вдавливая педаль газа в пол, пока машина взмывает на съезд с шоссе.              — Нет. Только кроворожденные наследуют эту силу.              — Круто, — тихо выдыхает Эндрю. — Я сдох, обратился, и мне теперь нечем похвастать, кроме пристрастия к одной определенной группе крови. Ни единой жалкой, блядь, суперспособности.              — Вторая положительная, — мягко говорит Нил. — И это, скорее всего, не поместится на футболке.              — О, я смогу это уместить, — отвечает Эндрю, прежде чем подумать дважды.              Губы Нила изгибаются.              — Прямо-таки сможешь?              Штаны Эндрю предательски сжимаются от ритма в его голосе. Все его попытки взять член под контроль вылетают в окно.              — Не уверен, что мы всё ещё говорим о футболках.              Нил двусмысленно хмыкает, затем упирается рукой в ​​окно. Но вместо того, чтобы наблюдать за дразнящими проблесками света, он поворачивается боком, направляя весь свой взор на Эндрю.              — Что? — резко произносит Эндрю, врываясь в тишину, которую не может заглушить даже музыка.              — Я, к слову, понял, — Нил звучит самодовольно. — Почему ты такой громкий.              Эндрю не громкий: никогда таковым не был. Он предельно тихий, собранный, безупречно контролирующий себя, когда разбирает своих партнёров на части. Молчаливый на коленях, на спине, у стены. Ни звука, кроме тех, что он из них извлекает.              — Боже, — говорит Нил, и его бравада сменяется прерывистым вздохом. — Да я не об этом. А о твоих мыслях.              Эндрю бросает на него уклончивый взгляд.              — Ну так просвети меня.              — Вот оно, — отвечает Нил. — Ты всё время тратишь на оттачивание маски. Монотонный голос. Лицо без эмоций. А между тем твой разум в мании. В разладе.              Эндрю знает, что у него не всё в порядке с головой — ему не нужен диагноз, — но всё равно возмущается теорией Нила.              — А твой, значит, нет?              — Я уже говорил. У меня было время. И только время. Чтобы разобраться. Утихомирить хаос.              — А что до остальных?              — Остальных? — растерянно переспрашивает Нил.              — Тех, кого ты обратил.              Нил бормочет что-то слишком тихое, чтобы разобрать. Эндрю дергано убавляет звук, погружая машину в тишину. Сердце глухо бьётся в тишине. Не его собственное, но Эндрю слышит это, чувствует, будто оно принадлежит только ему.              — Что ты только что сказал?              — Не было никаких остальных, — говорит Нил, уже чётче. — Ты у меня первый.              — Херня.              — С чего бы мне тебе лгать?              Да причин сотня. По опыту Эндрю, люди лгут, чтобы прикрыть свои самые слабые места, те, что они не могут вынести напоказ. Эндрю пожимает плечами и тянет на распев:              — Может, потому что ты полный ноль в этом ритуале.              — Я не ноль, — быстро говорит Нил, но его уверенность исчезает. Уступая место раздражению. — Ты не дал мне сделать это как следует.              — И как же? — настаивает Эндрю.              Он резко поворачивает направо, сменяя полосу. Краем глаза замечая, как Нил сжимает челюсти.              — Так, как тебе может быть некомфортно.              Вот только о том, что для него некомфортно, Нил знать не должен. Не может. Разве что он копнул глубже, в самое сердце гнили, в гнойную почву тайн, которые Эндрю загнал в себя так глубоко, что сам едва осмеливается к ним прикоснуться.              Инстинкт овладевает им, животный и непреодолимый. Эндрю резко выворачивает руль, машина визжит по асфальту, тормоза кричат, вынося их на обочину. Он дергает ручник, паркуясь, делая выпад, одной рукой сжимая горло Нила, другой прижимая прикуриватель к его щеке.              Серебристая спираль слабо шипит о кожу. Но Нил не вздрагивает. Его лицо остаётся безболезненно нейтральным, почти безмятежным. Это настолько нервирует Эндрю, что он отдергивает прикуриватель обратно.              — Мне нужно, чтобы ты, блядь, убрался из моей головы, — рычит Эндрю.              Нил лишь наклоняется к нему, тени сгущаются в его взгляде, пока не выжигают синеву. Он пытается открыть рот, но пальцы Эндрю сжимают его горло.              Я делаю это неосознанно. Я уже говорил тебе. Ты только и делал, что излучал дискомфорт от касаний с того момента, как увидел меня в подвале.              Мысли Нила проникают в его разум, разматываясь, словно равнодушные корни, зарывающие в мёрзлую землю. Эндрю позволяет себе погрузиться в этот звук, окутанный холодным дыханием. Когда он закрывает глаза, Нил становится громче, повсюду — бесконечный коридор зеркал, отбрасывающий осколки разбитого отражения Эндрю.              Посмотри дальше своей ярости от того, что тебя узнали, и ты увидишь истину. Ты первый почтенный, которого я обратил. Мой отец хотел лишь одного: изничтожить этот клан. Ни одного почтенного десятилетиями. Ментальная связь работает в обе стороны. Она делает нас уязвимыми. Он никогда бы не допустил подобного.              Голос затихает, когда Нил движется — сильные, точные руки с пугающей лёгкостью разжимают хватку Эндрю. Нил опускает его запястья, аккуратно укладывая их вдоль тела, словно восстанавливая порядок. Он могущественен. Это очевидно. Но вот, что больше всего заботит Эндрю, с искрой статического трепета: зачем… зачем вообще потакать срыву Эндрю? Зачем позволять ему заходить так далеко?              Эндрю откидывается на спинку сиденья, прикуриватель впивается в ладонь, обжигая и без того чувствительную кожу.              — Даже притворяясь, что это правда, ты всё равно лжёшь.              Нил молчит, выжидая.              — Это не работает в обе стороны, — продолжает Эндрю. Его голос теперь ровнее, как невидимый тёмный горизонт перед ними. — Ты закрываешь свой разум. Ты не уязвим. Мы никогда не были на равных.              — Ты видишь каждый раз по отрывку, когда пьёшь мою кровь, разве нет?              Эндрю кривится. Всё, что он узнал о Ниле, раздроблено, нематериально. Ничего такого, что было бы так же аккуратно разложено по полочкам, как в его собственном сознании, предоставленном Нилу поглощать по прихоти.              — Научи меня. Научи меня ограждать разум.              — Это не так-то просто, — Нил вздыхает, и звук увядает в пространстве, а затем растворяется в ничто.              — Испытай меня, — бросает вызов Эндрю. — Я быстро учусь.              Наглец. Держу пари так и есть.              Эндрю резко поворачивается, уловив легкую хмурость Нила. Тот не хотел, чтобы это проскользнуло — Эндрю это понимает. Щит не совершенен. Он может износиться.              Вероятно, чтобы компенсировать это, Нил вновь подает голос, его тон становится почти непринужденным, близким к жестокому:              — И потом, что именно ты скрываешь? Что я тебя привлекаю? Что мои глаза кажутся тебе самыми неземными из всех, что ты когда-либо видел? Что ты хочешь провести кончиками пальцев по моим волосам, просто чтобы узнать, какие они на ощупь? Что тебе любопытно, каковы... — Нил слабо изгибает уголок губ: — Как там было… мои «резвые розовые соски» на вкус, зажатые твоим ртом? Что тебе интересно, как выглядят остальные части моего тела… такой ли мой член... изящный, как и все остальное во мне?              Эндрю не прерывает этот самозабвенный монолог. Его пальцы играют с краем прикуривателя, зарабатывая ожоги, что жалят обещанием усмиряющей боли.              — Мне уже и так это известно, — говорит Нил, и его голос переходит в тихий, тоскливый шепот. — И мне все равно. Я не притронусь к тебе. Я ничего с тобой не сделаю. И в твоей голове нет ничего, что имело бы для меня значение. Так что будь уверен — я не рыскаю в твоих мыслях.              Эндрю бросает прикуриватель на консоль, качая головой с призрачной улыбкой.              — О, но разве ты ничего не забыл? — Он наклоняется, приникает губами к уху Нила и выводит слова, которые едва слышно дрожат в воздухе. — А еще мне интересно, как ты будешь смотреть на меня, когда я встану на колени. Как ты будешь звучать, когда я возьму у тебя в рот. Полностью.              Нил резко, с силой вдыхает, но Эндрю не останавливается. Он тянет слова по коже, уже нагретой его дыханием, наслаждаясь тем, как Нил вздрагивает на сиденье.              — Как ты будешь изнывать, когда я позволю тебе проникнуть мне в горло. Как изогнешься в спине и зардеешься, пока я буду работать над твоим членом одним лишь ртом. Как сильно ты будешь контролировать себя, когда единственное, что останется между тобой и разрядкой, — это я, решающий позволено ли тебе ее получить.              Эндрю проводит языком по раковине уха Нила. Затем отстраняется, поправляет член в штанах, ноющий и влажный на головке.              — Так что, научишь меня? — спрашивает Эндрю.              Губы Нила приоткрыты, его дыхание все еще сбивчиво. Он не встречает взгляда Эндрю, прижимая руку к шее; румянец заметен даже в тусклом свете машины.              — Ладно, — наконец хрипло произносит он.       

୨ ♱ ୧

             Эндрю едет быстро, «Маз» мурлычет под его прикосновениями, под ночной плейлист, составленный на остаток пути. Всё это настолько близко к нормальной жизни, что он почти расслабляется.              Почти.              Они добираются до «Колумбии» и проезжают мимо «У Венди», куда он раньше заглядывал вместе с Аароном. Неоновая вывеска лениво мигает, приглашая. Раньше он бы заехал, не задумываясь. Теперь же от мысли о еде у него сводит желудок. Ему не нужно спрашивать у Нила, что будет, если он заставит себя съесть что-либо. Он и так догадывается.              К тому времени, как они въезжают на подъездную дорожку и паркуются в гараже, Эндрю чувствует себя хуже, чем когда-либо. Он задерживается на пороге, ощущая, как сдавливает грудь изжогой, которая при других обстоятельствах заставила бы его бежать за пачкой таблеток от проблем с желудком.              Нил первым проскальзывает внутрь, открывая дверь с другой стороны.              — А ты разве не должен дождаться приглашения? — хрипло спрашивает Эндрю.              — Это миф, — беззаботно отвечает Нил.              Разумеется. И как только Эндрю мог ошибиться? Все остальные вампирские предания оказались правдой, сошедшей прямиком со страниц дрянного любовного романа, но не это.              Если Нил и читает его мысли, то по нему этого не видно. Он просто отходит в сторону, освобождая место для Эндрю, словно тот здесь гость, а не Нил.              Дом почти не изменился с тех пор, как Ники и Аарон переехали. Возможно, он стал более захламлённым, но Эндрю никогда не заботился о том, чтобы разобрать вещи. Это не мешает Нилу бродить в пространстве, проводя пальцами по каждой поверхности. Книга здесь, плед там. Худи с пола. Он аккуратно расставляет это всё на место, словно оценивая ценность или подмечая заразность. Он даже проводит рукой по потрескавшейся от времени коже дивана, поднимает пустую пивную бутылку и изучает её, прежде чем поставить обратно.              Эндрю оставляет его одного за этим занятием и поднимается наверх. Шарлотт не так далеко отсюда, но Эндрю чувствует, как его тело вот-вот сломается, разлетится по швам. Пульс стучит хрупко, всё не так. Даже здесь – особенно здесь – что-то ощущается неправильным, вторжением в место, что когда-то было безопасной территорией; его собственный дом оборачивается против него.              По крайней мере, кровать всё ещё манит его ложным обещанием комфорта, и он отвечает, падая на простыни. Он лежит в темноте, которая вовсе не кажется таковой. Теперь он видит слишком многое: пыль, покрывающую стол, пятна от капель дождя, застилающие окно, разорванные нити паутины, свисающие с потолка.              Он всё ещё слегка возбуждён, отголоски того, что произошло в машине, тянут его за нервы. Он может чувствовать дрожь Нила на языке, словно глоток крепкого коктейля, сахара с примесью яда. Ему просто нужно позаботиться об этом, прежде чем они вернутся. Нужно ли им вообще возвращаться? Как долго они смогут пробыть вдали от особняка без последствий?              Эндрю праздно обдумывает мысль; его пальцы тянутся к джинсам, он расстегивает пуговицу. Дыхание сбивается, а затем замирает.              Дом взрывается звуком. Зверем, врезающимся в его каркас: грохотом, резким каскадом осколков стекла, разлетающихся по кафелю.              У него даже не остается достаточного раздражения, чтобы злиться на то, что его прервали. Он просто вскакивает на ноги, с трудом спускается по лестнице, следуя за разладом голосов — мертвецки спокойным тоном Нила, разрезающим другой, панически повышенный.              Эндрю щёлкает выключателем, скорее по привычке, чем из необходимости. Сцена застывает на месте: Кевин, с широко раскрытыми глазами, прижат к стене, Нил держит его за горло, словно кот, усмиряющий добычу.              Осколки стекла усеивают пол кухни. Раздвижная дверь на террасу – всего лишь рваная рама, зияющая проходом в ночь.              — Кевин, — тихо цедит Эндрю. — Ты забыл, как пользоваться дверным звонком?              Кевин задыхается, какие-то невнятные слова застревают у него в горле.              — Отпусти его, — приказывает Эндрю.              Нил подчиняется, хотя и неохотно. Его рука ослабевает, и Кевин обвисает, сползая по стене в приступе сильного кашля.              Эндрю молча ждёт, пока приступ не пройдёт. Он замечает, что Нил не отходит далеко, всё ещё стоя над Кевином, прищурившись, подозрение исходит от него, словно пламя.              — Я звонил в дверной звонок, — хрипло говорит Кевин в ярости. — Я пытался несколько дней.              — А, — отвечает Эндрю. Внезапно его мучает жажда. Или это голод? Он уже не может сказать, не может разделить, определить, остались ли у него еще человеческие черты. Кевин в одной футболке, на его руках выступают тёмные вены, и рот Эндрю наполняется слюной. — Я был… кое-где, — говорит он, облизывая губы.              — В том жутком доме в Шарлотте? — спрашивает Кевин, поднимаясь на ноги. — Я побывал и там. Он пустой. Заброшенный.              Оу, но это не так, — с усмешкой думает Эндрю. Там вполне себе есть обитатели. Как минимум две нежити, и кто знает, что ещё ползает по стенам.              Нил наконец шевелится, скрещивает руки и отходит от Кевина.              — Особняк может так делать, — ровным голосом говорит Нил. — Притворяться заброшенным. Когда захочет.              Кевин смотрит на него как на сумасшедшего.              — Что? Ты, блядь, еще кто?              Нил не отвечает. Его руки сжимаются.              — Нил, — добавляет Эндрю.              Кевин переводит взгляд на него.              — И кто, нахуй, такой Нил?              Повисает тишина. В голове Эндрю роятся возможные ответы, но ни один из них не приносит пользы. Но прежде чем он успевает их обдумать, в голове проскальзывает голос Нила, тихий, как вынимаемый из ножен клинок.              Можно ли ему доверять?              У Эндрю сводит челюсти. Экзистенциальные вопросы накапливаются быстро, но он знает, что ответ на них зависит от того, уйдет ли Кевин отсюда целым и невредимым. Поэтому он осторожно передает ответ:              Да. Именно из-за него я приехал в поместье.              Нил выдерживает его взгляд, не моргая.              Я так и понял, ты бы точно стал искать неприятности ради милого мальчика.              Эндрю невесело усмехается вслух.              Не обманывай себя, думая, что знаешь обо мне все, — затем он обретает голос, оборачивая его в нечто полуживое:              — Кевин не милый. Милые мальчики —вытаскивают.              — Что? — спрашивает Кевин.              — Натаниэль считает тебя милым.              Нил поднимает бровь при упоминании этого имени.              Эндрю лишь пожимает плечами.              — «Натаниэль» звучит лучше в этом контексте.              — Я не догоняю, — бормочет Кевин.              — Нил. Натаниэль Веснински, — уточняет Эндрю, продираясь сквозь осколки ощущения себя живым, что порядком изматывает. Он позволяет этому изнеможению проявиться в голосе. — В настоящее время глава клана. Экстраординарный вампир. Также, по совпадению, вампир, обративший меня и теперь он мой хозяин.              — Регент, — выдыхает Нил.              — Да похер.              Кевин смотрит на них, его лицо сменяется непривлекательной смесью недоверия и тошноты. Затем он останавливается на Ниле.              — Ты дал ему наркотики?              — Нет, — резко отвечает Нил, как раз когда Эндрю говорит:              — Ну, он и правда мой дилер. В каком-то смысле.              Кевин резко поворачивается к Эндрю. Он подходит ближе.              — Ты выглядишь… нездоровым. Я отвезу тебя в больницу.              — Ох, но смогут ли мне там помочь? Воскресить меня из мёртвых? — Эндрю выскальзывает из его поля досягаемости и встаёт позади единственного, кто может. Плечи Нила расслабляются, тело поддаётся, когда пальцы Эндрю скользят по линии его предплечья — туда и обратно, задерживаясь на изящном изгибе кости, на сладкой впадине, дающей литься рекам крови. Эндрю наклоняется, проводя губами по вене, которая манит своим сочным пульсом.              — Наблюдай, — шепчет он Кевину и вгрызается.              — Боже мой, — выдыхает Кевин, пораженный, отступая назад. Но выхода нет. Нет возможности это развидеть. Нет пути к обычному миру.              Эндрю знает это. Преображённый тёплой кровью Нила, он — эксперт по воскрешению; эксперт по оставлению прошлого позади.