Их благожелательный замысел [ Their Benevolent Design ]

      Bite your neck, I want it bad

      Blood into a diamond

      with a single touch 

      Fuck me in your dreams

      like you can’t escape it 

      

             — Что с ней? — спрашивает Нил, укладывая Элоди на кушетку в гостиной с заботой, которая кажется совершенно чуждой всем признакам жизни, что она подаёт. Их немного. Ни единого из её груди, что не вздымается, не отвечает зову сердца. И всё же, если Эндрю присмотреться, ему кажется, он может различить боль, погребённую где-то глубоко внутри, за пределами их любопытных глаз.              Тот другой — Нил назвал его Жаном — такой же бледный, как Элоди, словно дождь промыл его до костей. Даже его глаза обесцвечены до оттенков серого. Видит ли он мир таким же? Он возвышается над ней, пока Нил приседает рядом, держа её безвольную руку, словно пытаясь заставить воздух вернуться к ней.              — Она очень слаба, — начинает Жан, и в тишине особняка Эндрю слышит его голос, будто хруст стекла под ногами. За чем скрываются: неуверенность, отчаяние и лёгкий французский акцент. — Она не питалась.              — Почему? — спрашивает Нил.              Жан поворачивается, одаривает Эндрю очередным взглядом, полным недоверия, а затем отвечает по-французски. Он не отрывает глаз от Эндрю, бросая вызов, что не шибко заботит Эндрю, даже если его терзает любопытство по поводу этой пары, этого вторжения в хрупкую рутину, которую он выстраивал с Нилом.              — Всё в порядке, — коротко вмешивается Нил, отказываясь от смены языка. — Я же сказал тебе… Эндрю…              — Я отчетливо вижу, кто он, — перебивает Жан. — Но не понимаю, почему ты выбрал его своим подопечным.              Нил закрывает глаза. Ночь только зарождается, но уже тяжела под гнетом этого.              — Я обязан ему жизнью. Остальное объясню позже. А теперь — Элоди?              Эндрю сдерживает насмешку. Обязан жизнью, можно подумать Эндрю сделал что-то большее, чем просто бросил инструмент к его ногам. Нил говорит так, будто Эндрю — нечто большее, чем промелькнувшая буря. Доверие в его голосе чуть не выворачивает Эндрю наизнанку. В его мире доверие заслуживается кровью или покупается сделкой, никогда оно не дается просто так случайным вторженцам.              Но какой прок Эндрю лгать самому себе? Это не останется незамеченным. В их встрече всё равно не было ничего случайного. Особняк кажется одновременно чем-то верным, и неправильным. Нил — опасностью и в то же время искушением, преподнесёнными ему для наслаждения.              Эндрю лениво расхаживает. В особняке сейчас неестественно темно, но он видит отменно — как и остальные, следящие за каждым его шагом. Жан говорит, и Эндрю слушает сквозь внезапный приступ голода.              — Я откладывал это так долго, как мог, — произносит он.              — Обручение? — спрашивает Нил.              Жан кивает и тоже начинает расхаживать — его путь противоположен пути Эндрю, от окна к двери.              — И с кем? — продавливает Нил. Его голос ровный, лишенный каких-либо эмоций, но Эндрю замечает, как вокруг него дрожат тени, набирая силу и собираясь за ним.              — Джонсоны, — Жан выплевывает имя словно проклятие.              Тени накатывают, окутывая Нила с ног до головы тьмой, соперничающие с мрачностью ночного неба. Затем, так же внезапно, они рассеиваются дымом, когда он рычит:              — Нет, — и вскакивает на ноги.              — Теперь ты понимаешь? — с жаром спрашивает Жан, подходя ближе. — Отец не передумает. Даже не станет смотреть, как угасает Элоди, — он бросает на неё взгляд, и в его глазах нарастает невыносимая боль.              Эндрю отворачивается. Он роется в содержимом карманов — среди зажигалки, кожаных перчаток без пальцев, что засунул туда раньше. Они предназначены для тренировок, но пригодятся и для других целей. Он поворачивается спиной к комнате, чтобы надеть их.              — Ты ошибся, приехав сюда, — говорит Нил Жану. — Я не могу тебя защитить. Даже со смертью отца.              — Нэйтан мёртв, — тихо отвечает Жан. Уверенность проясняется в его следующих словах: — В особняке всё кажется иначе. Не таким гнетущим.              Нил вздыхает, звук рассеивается, словно пар, его голос разносится по всем углам комнаты.              — Ты же понимаешь, Морияма придут за мной. Рано или поздно.              Жан хрипло смеётся, но совершенно безрадостно. Когда Эндрю поворачивается, застёгивая перчатку на последнем пальце, он видит лишь страдание, врезанное на сгибе его губ.              — Морияма я не боюсь. С Ичиро можно договориться.              — От твоего отца я так же не смогу защитить тебя, — отвечает Нил, поджав губы.              — Но взгляни на своего — его больше нет. Это обнадеживает, — говорит Жан, хотя голос его выдаёт. И Эндрю видит его таким, какой он есть на самом деле: человеком, уже побеждённым, не верящим в собственные убеждения, сражающимся лишь из чувства долга.              Нил качает головой, но какое бы предостережение ни вертелось у него на языке, он проглатывает это. Его взгляд скользит по Эндрю, прежде чем он выскальзывает из комнаты, оставляя Жана и Эндрю претерпевать напряжённое молчание, измеряемое неровными ударами сердца Эндрю.              Вернувшись, Нил несёт один из своих паучей и идёт прямо к Элоди.              Вид красной жидкости, плещущейся внутри, усиливает голод Эндрю, превращая его в нечто дикое, что он едва сдерживает, сжимая кулаки.              — Элоди, моя звездочка, — Нил снова обнимает её голову, расчёсывая пальцами растрёпанные локоны, большим касаясь её фарфоровой щеки. Она долго не отвечает, и Эндрю чувствует эту давнюю тяжесть во плоти — болезнь, которую он носил задолго до смерти. Отравленное воспоминание пульсирует, жаждет высвободиться, ищет опору в трещинах его решимости. Он подавляет его, но оно всё равно поднимается, вырываясь наружу, словно токсины сквозь кожу: лицо Аарона в ладонях Эндрю, холодная плитка ванной под ними, жизнь, утекающая из его черт; впервые идеальное зеркало собственного лица Эндрю.              Нил чувствует прореху в мыслях Эндрю, потерю самообладания. Его взгляд снова обращается к нему, заставляя Эндрю отшатнуться. Ему нужно уйти, прежде чем он выдаст ещё больше себя…              Но Элоди шевелится, и Нил блаженно забывает о нём, снова поглощенный ею.              Её лицо искажается, затем разглаживается. Болезненный вздох разрывает грудь, дыхание возвращается.              Жан мгновенно бросается к ней, успокаивая. Нил тоже.              Её губы дрожат. Она смотрит лишь на Нила.              — Дядя Абрам? — раздается хриплый голос, застрявший в лёгких.              — Да, мой свет . Это я, — мурлычет Нил.              Её рука поднимается к его лицу, но затем опускается.              — Нет, не может быть, — настаивает она, хмуря брови в ужасе. — Это ещё один сон.              — Даже если так, — тихо говорит Нил, улыбаясь ей сверху, — я рад тебя видеть. Выпьешь это для меня?              Он осторожно подносит пакетик к её губам. Она мгновение смотрит на него, затем слабо кивает и делает глоток. Красная струйка стекает по её подбородку, но она пьёт, сглатывает, её взгляд устремлён на Нила, и только на него. Краска не возвращается к её лицу, но пальцы дергаются и сжимают руку Жана.              Элоди успевает осушить половину пауча, прежде чем её охватывает кашель, и она отказывается пить дальше. Нил поднимает её и несёт наверх, его голос звучит на тихом французском. Она слушает, широко раскрыв глаза. Не такие, как у Жана – у неё не чёрно-белые, а тёмно-карие, вытягивающие тени из комнаты. Или, может, это Нил забирает их с собой.              Эндрю смотрит им вслед. Слышит далёкий скрип открывающейся и закрывающейся двери. Он готов, когда это происходит. Пальцы Жана смыкаются на его горле, таща его вперёд — вероятно, к ближайшей стене. Эндрю не нужно выяснять.              Он вытаскивает из кармана серебряную цепочку — один из аксессуаров, привезённых из дома. В его планы не входило снова оказываться безоружным перед этими тварями.              Разница в росте не имеет значения. Он подбрасывает цепочку вверх, захватывая Жана за шею. Внезапность даёт ему секундное преимущество. Хватка Жана ослабевает, полностью спадает, пока звенья шипят на его коже, опаляя тёмные локоны в месте соприкосновения.              Пальцы Эндрю тоже обжигает, но он стискивает зубы и терпит. Кожа перчаток поглощает худшее.              Жан склоняет голову набок, сглатывает против натянутых звеньев. Эндрю затягивает сильнее, смыкая цепочку вокруг его горла.              Жан лишь выдерживает его взгляд. Серо-стальные глаза мечут молнии. Затем он медленно поднимает руки, вытягивая ладони в знак капитуляции.              Эндрю в последний раз дергает цепь, прежде чем отпустить. Руки у него дрожат — не от столкновения, но от голода, что пронизывает его насквозь, грызёт изнутри.              Жан проводит пальцами по обожжённой коже на шее. Он не выглядит страдающим. Но расчётливый блеск в глазах звучит и в его голосе.              — Выходит, ты не такой бесполезный, каким кажешься.              — Прибереги эту никчёмную лесть для того, кому есть дело, — отвечает Эндрю, всё ещё сжимая цепочку в руке и наблюдая за Жаном в ожидании следующего шага.              — И до чего же тебе есть дело, Эндрю? — спрашивает Жан, произнося последнее слово с французским акцентом, растягивая, коверкая слоги.              Сейчас Эндрю есть дело лишь до одного — вонзить зубы в определённую плоть. Он не произносит этого вслух. Ему не нужно. Ответ на его чувство голода уже спускается по лестнице собственной персоной.              Нил настороженно смотрит между ними.              — О, хорошо, вы ещё не поубивали друг друга, — произносит он и проталкивается мимо них в глубь дома. Останавливается у двери, бросает через плечо:              — Кофе?              — Это такой эвфемизм? — спрашивает Эндрю, внезапно обременённый образом крови, выкипевшей в осадок и налитой в чашку.              Нил прислоняется головой к косяку, плечи его дрожат. Голос полон веселья.              — Нет. Просто кофе, — затем он исчезает в стенах дома.              Жан хмурится, следуя за ним. Эндрю тоже хмурится, хотя и предпочитает в этом не признаваться.              Злость не даёт ему уйти из гостиной. Он почти убеждает себя подняться наверх, подальше от них обоих, хотя тяга к Нилу вопит в венах, едкий гул превращается в пульсирующую головную боль. Но тут аромат останавливает его.              Это запах кофе, как и было обещано. Крепкий, дисгармоничный, вторгающийся в дом, что пропах ничем иным, как разложением.              Нил и Жан прислоняются к столешнице, наблюдая за его приближением. Позади них устаревшие шкафы провисают на петлях. Единственная посуда на кухне – чёрная кофеварка, тихонько посвистывающая на плите.              — Видишь? Кофе, — Нил ухмыляется.              Эндрю игнорирует укол и занимает место за барной стойкой, у которой по краям облупилась краска. Пить кофе у него также нет желания, но этот запах успокаивает. Он напоминает ему воскресные дни по утрам: солнечный свет падает куда-то в пространство дома, согревая его. Никаких дел, намёк на жизнь, которую можно было бы прожить.              Нил и Жан оба смотрят, как он раскладывает цепочку, звено за звеном, на стойке. Он поднимает взгляд, словно провоцируя кого-то из них на комментарий.              Свист нарастает, чёрная жидкость выливается единым шершавым потоком, прежде чем Нил снимает кофеварку с плиты и разливает содержимое по трём маленьким чашкам для эспрессо. Все треснутые, с тонкими разломами по всей поверхности. Но они не протекают, замечает Эндрю, поднимая одну из чашек. Пить это ему не хочется, ни в этой жизни, ни в прошлой, когда он утопил бы напиток в сахаре и сливках. И всё же аромат приятный. Он вдыхает и позволяет пару наполнить лёгкие.              — С ней всё будет хорошо, — говорит Нил, протягивая одну чашку Жану. Тот морщит нос, глядя на своё отражение в поверхности черной жидкости.              — Есть способ убедиться, что это и правда так, — медленно отвечает Жан. — Всё это время способ был.              По какой-то причине это злит Нила. Он с грохотом ставит чашку на место, проливая кофе на столешницу; запах с кислинкой, испаряясь, становится сильнее.              — И мой ответ не изменился, — резко говорит он. — Я на ней не женюсь.              — Ты единственный, кому я доверяю, — говорит Жан, пронзительно глядя на Нила. — Я знаю, ты не причинишь ей вреда.              — Я бы никогда, — отвечает Нил всё ещё хриплым голосом. — Но дело не в этом. Разве ты не понимаешь? — его взгляд становится острее. — Это им на руку. Именно этого они и хотят.              Эндрю обдумывает, кто такие «они», хотя и догадывается — уродливые лица, власть имущие, основатели правил, созданных только для их выгоды. Он делает глоток кофе и чуть не выплевывает его обратно. Горько, хуже, чем ожидалось.              — А какой у нас выбор? — смиренно спрашивает Жан.              — Не знаю, — Нил яростно качает головой. — Я, блядь, не знаю, — огонь вокруг меркнет, зажигаясь вместо этого в его глазах, синева которых вспыхивает на фоне полуночной тьмы. — Но не это. Не следовать приказам. Не подчиняться их грёбаным правилам.              Эндрю хлопает в ладоши, медленно и насмешливо. Оба парня обращают на него испепеляющие взгляды.              — Хорошо сказано, — предлагает он.              Затем он передаёт Нилу мысль:              Голодно.              Нил закатывает глаза, но смягчается, произнося тихое:              — Идём, — и проходит мимо Эндрю — его внимание теперь сосредоточено именно на том, что нужно Эндрю.              Удовлетворенный, Эндрю выскальзывает из-за барной стойки, беря в руки цепочку, не оглядываясь на парня, которого они оставляют.              Нил ведёт Эндрю наверх, в спальню — их спальню, предполагает Эндрю, поскольку он давно не заходил в гостевую. По правде говоря, Эндрю набросился бы на него уже на лестнице, но теперь особняк кишит обитателями и, кажется, мудро не делать этого.              В нетерпении Эндрю толкает Нила на кровать, но валится именно он сам. Падение настолько сладкое, что гудит где-то внизу живота, неотличимое от возбуждения или предвкушения, от стремительного полёта или крушения насмерть. Обладание так легко сдающимся Нилом, обнажающим шею, — по-особому кружит голову.              Он раздвигает воротник, перчатки скользят по тёплой коже. От трения Нил издаёт звук – неповторимый, мелодичный – который Эндрю хочется поймать и прокручивать на повторе до последнего вздоха. Резче, он тянет воротник ниже, в награду за что получает ещё один прерывистый всхлип и изгиб спины Нила.              Эндрю думает только о том, как быстро Нил развалится, если он позволит ему: если желание вырвется наружу, освободившись от всякого притворства.              — Нет, — мурлычет Нил, читая его, притязая на него. — Это для твоего же блага, — даже с этими словами, контроль угасает. Перед Эндрю вспыхивает яркий образ: рука Нила на члене, пульсирующем, с каплями предэякулята, собирающимися на головке; твёрдом, изогнутом по длине, с тёмной веной выступающей сбоку. Эндрю охватывает жар, и он убеждён, что это видение правдивое, потому что под ним, сквозь ткань их джинсов, Нил потирается о него, надавливая своим членом, таким большим, что Эндрю кажется, будто его челюсть расколется в попытках принять его.              — Стой, — рычит Нил. Эндрю замирает, пытается отстраниться, но тут же его тянет назад нечеловеческая хватка, оставляющая глотать воздух; вся борьба сходит на нет. — Не останавливайся.              — Что из этого? — спрашивает Эндрю, прижимая большой палец к горячей вене на шее Нила.              Глаза Нила вспыхивают, безмолвные и раскалённые; мысль, которая приходит, проста и неумолима:              Поцелуй меня.              Отголоски её повисают между ними, не громче вопроса:              Когда ты меня поцелуешь?              — А куда делось «для моего же блага»? — поддразнивает Эндрю, наклоняясь, и тёплое дыхание касается уже приоткрытых губ.              — Я больше не в силах понять, что правильно, а что нет, — тихо отвечает Нил. В его голосе звенит боль, хотя он потирается бёдрами, гонясь за фрикциями. Эндрю чувствует, как с напором у задницы, скользит вставший член Нила, такой твёрдый, что это заставляет истекать собственный обилием предэякулята; настолько некомфортно, что он готов сорвать с себя одежду прямо сейчас и больше ничего не скрывать.              Правильно или нет. Какой в ​​этом смысл? Будто мораль способна приглушить следы крови на их руках, а размышления могут оправдать их.              Нил вздыхает, губы раскрываются сильнее.              — Ты когда-нибудь перестаёшь это обдумывать?              — А ты? — возражает Эндрю.              — Почему бы тебе самому не выяснить, — бросает вызов Нил.              Эндрю отвечает укусами, рыча, посасывая. Он оцарапывает мягкую плоть, пускает кровь, жадно всасывает вкус – дразнящий и невыносимый. Но он пока не собирается сдаваться. Этот поцелуй жил, словно отравляя, в глубине его сознания несколько дней, и когда это наконец происходит, он порочен. Эндрю сталкивает их губы вместе, сливая их, пока не получает единственное несомненное — порез, что оставит истекать его кровью.              Он мог бы целовать Нила так целый час, всю ночь. Нил сжимает его волосы в кулаке, тянет к себе, заставляя их тереться друг о друга членами. Стоны и дыхание распадаются в тандеме, а затем снова становятся неразлучными. Отдаленно – они могли бы быть одним целым. Единой плотью, одним извивающимся органом, качающим кровь и безумие. Эндрю почти теряет сознание под напором всего этого. Но Нил не позволяет ему. Он чувствует, как Эндрю соскальзывает, и прижимает его ниже, губами к ложбинке на горле, где кровь отбивает его имя.              Как тело может лгать, двигаясь так? — думает Эндрю и кусает снова и снова. Он пьёт. Он тонет. Во вкусе Нила, его запахе, его боевом духе.              — Не останавливайся, — задыхается Нил, и это правда, бёдра Эндрю замерли. Но затем грудь Нила вздымается, требовательно, он изливается, кончая напротив Эндрю. Стон разрывает ему горло. Член Эндрю дергается, беспомощно сжимаясь, оргазм вырывает воздух из лёгких, пока он не падает вновь, опустошённый и разбитый.              И даже с жестоким последствием Нил проявляет к нему доброту, которой тот не заслуживает.              — Ты всё ещё голоден, — говорит он ему, прижимая рукой затылок Эндрю. — Пей.              Эндрю принимает губами к его горлу, к проколотой вене, клыки сводит болью.              Он мог бы убить его за это.              В один прекрасный день.       

୨ ♱ ୧

             Не сегодня. Сегодня они позволяют себе несколько украдкой выкроенных минут передышки, прежде чем Нил уйдет, бросит его ради дел неизвестного характера, бегая по особняку или за пределами. Он обещает скоро вернуться, хотя Эндрю не просил об этом вовсе. То, что Эндрю находит это обещание обнадеживающим, возвращает ему ярость, протекающую в жилах. Он встает, беспокойный, мельтешащий, ведомый желанием пройтись по поместью и поближе познакомиться с его тайнами.              Он не видит ни Жана ни Элоди во время своей экскурсии, не слышит ни звука от них, что кажется неправильным, словно сам дом прячет их в своих пределах. Тишина давящая и тяжелая. Из мебели вырывается лишний слой пыли, вздыхая сквозь стены. Эндрю прикладывает руку к штукатурке. Стена словно вздымается под его ладонью, и он хочет знать, что вызвало эту перемену – его собственное вторжение, прибывшие гости или что-то совершенно иное.              Входя в библиотеку, он чувствует, как шёпот касается его затылка. Затем откуда-то из глубины особняка раздаётся приглушённый и хриплый крик. Не похоже, что это Жан или Элоди, хотя Эндрю не уверен. Он резко поворачивается, чтобы посмотреть, что случилось, но внезапно появившийся в дверях Нил толкает его обратно.              — Что это было? — требовательно спрашивает Эндрю.              Нил лишь пожимает плечами.              — А чего ты ожидал от старого дома с привидениями?              Отговорка не очень убедительна. Эндрю всё же спускает ему это. Пока что.              — Призраков, извещающих должным образом о своем появлении, — говорит он.              — Здравствуй, — отвечает Нил, и на его губах появляется лукавая ухмылка, когда он, проплывая вглубь комнаты, погружается в тени, что перемещают его вперёд.              Эндрю, уже совершенно невосприимчивый к этому причудливому повелеванию тьмой, лишь равнодушно изгибает бровь.              — Расскажи мне, — уговаривает он, теперь, когда они здесь, и его голод на мгновение утих. — Чем так плох вампирский брак?              Нил в ответ смотрит, перебирая бесконечные нити любопытства, сплетающиеся в голове Эндрю. Затем он подходит к дальнему столу, чиркая спичкой за спичкой — одна, две, три — пока библиотека не пробуждается в дрожащем мерцании канделябров, освещая ряды полок, тянущихся к потолку.              — Дело не в самом браке, — объясняет Нил. — А в том, что будет после. И для мужчин всё не так плохо, но вот для женщин… — он опускается в кресло из изумрудной кожи с золотой отделкой, величие которого потускнело, но не стерлось за годы забвения.              Эндрю наклоняет голову в немом вопросе.              Ресницы Нила трепещут единожды, отбрасывая тени на его бледную щеку. Отблеск пламени свечей венчает его расплавленным ореолом.              — Я говорил тебе, что вампиры редки, потому что ритуал обращения сложен. Но кроворожденные ещё реже.              — Трудно зачать? — рискует спросить Эндрю.              — И не только, — Нил сжимает губы в тонкую линию. — Сама беременность опасна. Роды всегда смертельны.              — Всегда? — продавливает Эндрю.              — Дети питаются своими матерями изнутри, — ровно отвечает Нил. — Большинство не доживают до восьми месяцев.              Его глаза закрываются. Лицо замирает, испещрённое воспоминаниями, которых у него не должно быть.              — Очаровательно, — сухо замечает Эндрю, хотя воспоминание всё же пробирается к нему, грозя вызвать дрожь. А он-то думал, что это его общество патриархально. — Элоди и Жан… — он позволяет намёку повиснуть в воздухе. Нил подтверждает кивком.              — Они сводные брат и сестра. У них один отец. Моро — известная семья из Нового Орлеана, — Нил закидывает ногу на ногу, рассеянно потирая висок. — Жан поступил правильно. Но Эрве Моро не обрадуется потере наследника или утрате возможности скрепить союз, выдав Элоди замуж.              Эндрю подходит к полкам, просматривая корешки на десятке разных языков — латыни, английском, французском, кириллице. Кошмарно не упорядоченные. Он вытаскивает толстый том, его тёмно-зелёный переплёт хрупкий в руках. Страницы рассыпаются в пыль, когда он их переворачивает, выскальзывают из пальцев. Он захлопывает книгу и смотрит на Нила, всё ещё наблюдающего за ним.              — Похоже, твой список врагов растёт по экспоненте, — говорит Эндрю.              — Похоже на то, — Нил едва заметно кривит губы, он ничуть не устрашен. — У нас есть немного времени. Особняк помнит Элоди и Жана. Они останавливались здесь когда-то, давным-давно, — призрак воспоминаний мелькает на его лице, исчезая так же быстро, как и появляется. — До того, как мой отец изгнал последних домочадцев. До того, как он решил посвятить себя единственному, что любил в этом мире.              — Дай угадаю — убивать?              — Служить Морияма, — поправляет Нил.              — Кинково, — отвечает Эндрю, отбрасывая книгу и подходя ближе к креслу. Он приседает перед Нилом, вглядываясь в ледяной огонь его глаз. — Сколько у нас времени?              — Кто знает? — изгиб губ Нила подобен стали, застывший намертво; ничто не способно его сдвинуть.              — Прекрасно, — усмехается Эндрю. — Так давай проведем его с пользой.              — Оу? — Нил наклоняет голову.              — Мне не нужно залезать к тебе в голову, чтобы понимать, что у тебя на уме, — Эндрю постукивает пальцем по виску Нила. — Это позже. Помнишь? Ты мне кое-что пообещал. Обучи меня, как заслонять свой разум, — он смягчает приказ, проводя ладонью по бедру Нила.              — Хорошо, — отвечает Нил, с трудом сглатывая. Он неохотно высвобождается из-под руки Эндрю, затем толкает его в кресло и занимает его место, возвышаясь над ним. — Но должен предупредить тебя: я не могу гарантировать успех. К тому времени, как ты это освоишь, это может уже не иметь значения.              Разумеется. Ведь Эндрю может оказаться уже мёртв по вине постоянно растущего списка врагов. Или вообще исчезнуть. Лишь эти два варианта он видит в дальнейшем.              — Не тяни, — предупреждает Эндрю, глядя на него снизу вверх, а затем ниже, когда Нил опускается на пол, обнаружив, что эта его поза ему нравится почти так же сильно, как и предыдущая, когда Эндрю сам стоял на коленях.              — Первую часть урока мы можем пропустить, — говорит Нил.              — Это какую?              — Момент, в который ты противишься своим мыслям. Отрицаешь низменные желания.              — Может, ты еще не видел моих поистине низменных желаний.              — Ты так думаешь? — хмурится Нил, словно всерьёз размышляя над этим. — В таком случае мы будем сидеть здесь и принимать все мысли, которые приходят. Одну за другой. Всячески их прокручивать… — он протягивает ладонь, переворачивает её, а затем снова возвращает обратно. — Просто наблюдение. Никакой реакции. Никакого осуждения.              Эндрю закатывает глаза так сильно, что кажется, будто его череп вот-вот расколет спинку кресла.              — Это называется медитацией. Ты хочешь, чтобы я медитировал.              — Само собой, — с легкостью отвечает Нил. — Как хочешь, так и называй.              Эндрю всегда ненавидел медитации — обязательная государственная реабилитационная терапия этому поспособствовала; его отвращение к этому не ослабевает и сейчас. Тем не менее, он потакает Нилу. Не потому, что верит, что это поможет, а потому, что это держит Нила рядом. Потому что, с едва прикрытыми глазами, Эндрю может изучать его: шрамы, сходящиеся перекрестьями на залитой лунным светом испещренной коже, веснушки, рассыпающиеся, как рябь по спокойной воде, длинные ресницы, отбрасывающие чернильные линии, что трепещут при каждом тихом вздохе.              В конце концов, Эндрю обретает спокойствие в смерти своего разума, бродя по полю сушёных сумахов, ощетинившихся красным огнём, пока вокруг них догорают свечи. Утро уже маячит за окном, небо расплывается в бледно-голубых и розовых тонах. Ещё один рассвет, ещё одно погребение.              Скоро настанет время отправляться в постель. Эндрю не предвкушает этого. Совсем нет.              Покой нарушается, когда дверь распахивается. Входит Жан.              — Элоди очнулась, — говорит он Нилу.              Эндрю остаётся наедине с тишиной и своими мыслями. Он бродит вдоль полок, среди стопок старых книг — историях о вампирах, обрывков исторических фактов, томов, что Кевин с удовольствием бы проглотил. Эндрю собирает то, что интересно, и несёт в пустую спальню. Пыль со страниц, когда он их перелистывает, смешивается с сигаретным пеплом у его ног. Здесь он чувствует себя в безопасности. Защищённым от назойливого света.       

୨ ♱ ୧

             Эндрю просыпается с волосами Нила у лица; теперь он обречён на это, смирившись с тем, насколько привычным это стало. Воспоминание засело опасно глубоко — их запах, когда-то чистый от шампуня, теперь приглушенный во что-то другое, более насыщенное, сладковатое, словно металл, облитый дождём и оставленный ржаветь. Или, быть может, это просто сам оттенок – темной крови – создаёт такую ​​иллюзию. В любом случае, Эндрю сдаётся. Пряди задевают его кожу, ниспадают, обволакивают: прикосновением ощутимым и то же время едва уловимым.              Но на этот раз он не прижат к спине Нила — в отличии от других ночей, или, скорее, дней, что они провели в постели, ожидая восхода новой луны. Сейчас голова Нила покоится на груди Эндрю, покачиваясь в такт упрямому биению сердца, которое всё ещё стучит, хотя Эндрю каждый раз просыпается всё менее и менее человечным, а вкус крови Нила ускоряет эрозию его личности.              Он помнит, как они оказались в таком положении, хотя и засыпали другим узлом — Эндрю, как всегда утопал в объятьях Нила, — быстром решении невыносимой зависимости. Постепенно, неизбежно, Нил пошевелился. Его руки ослабли, затем снова напряглись, когда он сполз вниз, наконец, прижавшись головой к груди Эндрю, обхватив его торс.              Пальцы Эндрю инстинктивно нашли его волосы. И остались там.              Теперь они подергиваются, скользят по вощенным локонам, отчаянно желая чего-то большего, чем простое касание.              Нил лежит молча, дыша так поверхностно, что его можно принять за безжизненную оболочку. Спит или затерялся где-то далеко?              Эндрю слушает. Подслушивает. Разумеется разум Нила не может оставаться непроницаемым в прохладной тишине ночи, в этом пограничном дрейфе между бодрствованием и сном. Время тягуче тянется, зарывая его, наполняя вены. Он игнорирует укол вины, душит в зародыше идею насилия; Нил никогда не оказывал ему такой любезности. Эндрю говорит себе, что заслуживает какой-то компенсации, возмездия. Так что он осторожно тянется, поглаживая пальцами кудри, скользя по коже головы.              Сначала ничего не происходит. Затем он чуть ли не задыхается, потому что это «ничего» намеренно. Коварно. Не пустота, а огненное море, в котором тонет Нил. Вид того подвала снова и снова. Проходят века, мир меняется, но не для него вовсе. Одиночество настолько сильное, что боль на его фоне кажется прекрасной. Время, иссушенное забвением. Часовой механизм пустоты, высеченный в черепе, срывает последнюю надежду, отбрасывая ее прочь.              Нил издает мучительный стон во сне. Эндрю пытается дотянуться до него. Вытащить. И не утонуть самому.              Он пытается поднять голову, но сильные руки устремляются к нему, хватая прямо за горло. В следующее мгновение Нил садится на него верхом, пальцы крепко сжимают дыхательные пути Эндрю. Кровавые локоны разливаются по его лицу, застилают глаза, но Эндрю всё равно видит тёмный свет, горящий там. Он душит сильнее, чем хватка.              Эндрю не сбрасывает с себя его руки. Вместо этого он обхватывает ладонями задницу Нила, так греховно расположенную над его членом. Он толкается вверх единожды, и, кажется, этого достаточно: Нил выгибается назад, руки безвольно ослабевают, и имя срывается с губ, побеждая последние остатки кошмара:              — Эндрю.              Но насилие не покидает его тело, даже когда ему удается выскользнуть. Как и смятение, просачиваясь в обрывочных мыслях. Эндрю не может ясно видеть их, только чувствовать; хаос и опасность, которые никак не притупляют его возбуждение, это желание, что сильнее гравитации, притягивающее и поглощающее.              — Прости, я думал… — начинает Нил, но обрывает себя.              Эндрю делает один тяжёлый вдох. Освобождённый от Нила, но всё ещё в плену его фантомных рук.              — Что нахожусь там, — говорит Нил. — В подвале, — тихо заканчивает он.              — Ты здесь, — заверяет его Эндрю. — Я здесь.              Нил кивает. Тьма рассеивается вместе с прогибом матраса, когда он придвигается ближе, тянется к Эндрю — язык — пламя, руки — лезвия, захватывающие и не отпускающие. И Эндрю тоже получает заверение — нет ничего правильного и не правильного. Между ними, за пределами, нет никаких сложностей. Только реки крови, призванной омыть их.