Их благожелательный замысел [ Their Benevolent Design ]

      Taste so sweet, I'm in misery 

      Pretty little face, pr-pr-pretty little face

      Always knew that you'd be the death of me

      Once I get a taste I can't gеt away

             Нил шествует по теням, Эндрю бродит по комнатам дома, и иногда они встречаются — словно два блуждающих сотканных из пелены призрака, случайно пересекающихся — в библиотеке, в спальне.              Сейчас они на кухне, привлеченные, словно мотыльки, запахом кофе. Вот только эти мотыльки уже мертвы; так и не достигшие пламени, они цепляются за обрывки жизни. Эндрю задерживается в дверях, наблюдая абсурдную картину: почти домашнюю, если бы не тусклый отблеск свечи, окрашивающий их кожу в вощенную бледность, напоминая ему, кем они являются на самом деле.              Схема снова неисправна. За окном дождь хлещет в окна. Гром грохочет, как сердце бури, сотрясая пламя свечей, пока оно не начинает дрожать. Пыль клубится с искривленных половиц, когда Жан, как бы странно это ни смотрелось, подметает в белом фартуке с цветочным узором — происхождение этой вещи до нездоровой степени озадачивает Эндрю. Нил возится с капризной кофеваркой на плите. А Элоди, уже меньше походящая на труп, сидит, умостившись, на столешнице; её прищуренные глаза поблескивают из-под густых ресниц.              — Ну? Ты так и будешь просто стоять там? — поддразнивает она.              Эндрю не двигается, не желая вступать в клубы пыли, поднимаемые Жаном. Вместо этого он кивает на угол.              — Ты пропустил вон там.              Жан отказывается его замечать, продолжая подметать с таким напором, что метла чуть не гнётся в его руках.              — Что ты там прячешь? — Элоди дергает подбородком в сторону повязок на запястьях Эндрю. Она сменила своё платье, в котором приехала, на одежду Нила: джинсы с подворотами на щиколотках и мешковатую футболку, завязанную узлом на талии. Если так пойдёт и дальше, у Нила в гардеробе ничего не останется.              Нил лишь слабо ухмыляется, разливая кофе по щербатым чашкам для эспрессо, одну из которых он достал для Элоди из глубин забытого шкафа.              — А как ты думаешь? — кидает в ответ Эндрю, наклонив голову. Он не вздрагивает, даже когда Жан проводит метлой по его ботинкам.              — Ножи, — говорит Элоди.              — Бинго, — безэмоционально отвечает Эндрю.              — И ты знаешь, как ими пользоваться? — продавливает она, сгибая ногу в колене.              Эндрю вскидывает бровь.              — Что дальше — захочешь взять парочку уроков?              Элоди обнажает впечатляющие клыки.              — Нет. Я-то знаю, как ими пользоваться. Вопрос в том, умеешь ли ты?              — Никаких спаррингов, — вмешивается Жан, стаскивая с себя фартук и аккуратно складывая его.              При слове «спарринг» у Эндрю щемит в груди, заставляя ребра сжиматься. Занятия с Рене кажутся уже чем-то из другой жизни — обмотанные костяшки пальцев, стойка на матах напротив знакомого лица. Может, в каком-то параллельном мире эта версия его всё ещё существует. Здесь же это воспоминание висит на волоске; ему суждено стать проклятием, что он захочет снять, дабы не причинять ещё больше боли.              Лицо Элоди мрачнеет, брови хмурятся от негодования.              — А чего ты ожидал от меня в этом унылом старом доме?              — Будь добра к этому дому, — причитает Нил. — Он единственное, что стоит между нами и… — Нил неопределённо указывает в сторону темноты снаружи, не желая произносить имена их врагов.              — Я в состоянии себя защитить, — настаивает Элоди, чеканя слова, прерываемые потоками воздуха над горячей чашкой.              — Сперва восстанови силы, — увещевает Жан. Он открывает холодильник, роясь среди паучей с краденой кровью.              Эндрю наконец пересекает кухню, требуя свою положенную кружку с мутным кофе. Керамика обжигает ладони, отражая жар, исходящий из кармана. Он достаёт телефон, игнорируя любопытные взгляды, и просматривает уведомления. Снова пропущенные звонки от Ваймака. Сообщения от Рене и Аарона, которые он отказывается открывать; одна только мысль о них сдавливает ему грудь. Но есть один человек, кого он не может оставить без внимания.              Кевин: Кажется, у меня есть кое-что.              Кевин: Я завтра приеду в Шарлотт.              Эндрю: не надо              Он не ждёт ответа в такой час, поэтому откладывает телефон, убирая на столешницу. Подняв взгляд, он видит Жана, стоящего рядом с Нилом, у дальнего конца барной стойки. Эндрю плевать. Но он всё равно замечает: одна рука того исчезает из виду, почти наверняка прислоняясь к пояснице Нила, возможно, вырисовывая там круги.              Не самое подходящее время давать волю своим мыслям. Он так и не продвинулся в том, чтобы научиться скрывать их от Нила, хотя, по крайней мере, теперь у него лучше получается их распутывать. И всё же этот поезд мчит, несясь по обрушивающимся туннелям: что за отношения были у Нила с Жаном раньше, что от них осталось? Что на самом деле представляет из себя клан Моро — какова их способность, какими сверхъестественными силами они повелевают.              Нил зависает над кружкой, его губы замирают. Он ставит её на стол и выскальзывает из рук Жана.              Он смотрит на Эндрю, синева глаз вспарывает глотку, и Эндрю смотрит в ответ — между ними повисает вызов:              Давай же, Нил, скажи это. Признайся, ты просто не можешь удержаться и не залезть мне в голову.              Звук сообщения прерывает молчание.              Кевин: Мне нужно тебе кое-что показать              Эндрю: не интересно              Кевин: Ты даже не знаешь, что это              Эндрю: да              Кевин: Что да?              Эндрю: ты прав, не знаю              Кевин: Боже, будто можно было подумать, что смерть сделает тебя более сговорчивым.              Эндрю: с чего бы?              Кевин: Увидимся завтра.              Эндрю: ты знаешь, где Тренер хранит револьвер? возьми с собой              Кевин: Чтобы ты мог меня застрелить?              Эндрю: заманчиво, но нет              Эндрю: заряди его серебряными пулями              Кевин: И где я должен их достать?              Эндрю: в доме твоей матери              Кевин: …              Кевин: Погоди, может, в этом и есть смысл.              Эндрю тихо хмыкает себе под нос, понимая, что на кухне воцарилась дивная тишина, нарушаемая лишь ударами дождя, заливающего особняк библейским потопом.              Жан удалился из кухни, вероятно, протирать пыль в каком-то другом обреченном углу дома. Элоди осталась. Склонившись над стойкой с полупустым мешочком рядом, она смотрит на экран Эндрю так, будто из него вот-вот выпрыгнет что-то живое.              — Это айфон, — равнодушно поясняет Эндрю.              Она закатывает глаза.              — Я в курсе, — затем она кладёт ладонь на экран и тут же с шипением отстраняется. — Как ты можешь пользоваться этой штукой?              Эндрю лишь пожимает плечами. Его болевой порог всегда был высоким; жжение от серебряных деталей ненамного сильнее, чем от обжигающей кружки кофе. Возможно, это доказательство того, что он ещё не совсем утратил человечность, по крайней мере, пока не завершится трансформация. Перчатки позже об этом позаботятся. Пока же он лениво размышляет, как выглядит вампирская сторона тиктока — реальная преисподняя, а не жалкие притворщики и искатели славы.              Он также замечает, как взгляд Нила прикован к его рукам. Эндрю слегка поигрывает пальцами, испытывая его, но Нил даже не моргает. Он втягивает одну щеку, будто бы вгрызаясь в неё. Эндрю всматривается в его разум, в сплошную стену, выискивая трещины. Он находит крошечную прореху и цепляется за нее.              На мгновение он видит это: разум Нила – какофония, спрессованная, погребённая, словно вспаханная земля, сквозь которую пробиваются лишь отдельные ростки. Затем мысль вырывается на свободу, поднимается, словно тростник — в этих руках зиждется разрушение или созидание?              Нил резко переводит на него взгляд, вспыхивая гневом, и выталкивает его. Связь плавится, словно обожжённый металл, обрываясь.              За окнами поднимается и завывает ветер. Особняк стонет под натиском, затем замирает, словно готовясь выдержать следующую атаку. Раздаётся ещё один вопль, не снаружи, а из глубин дома. Эндрю уже слышал этот тенор, и эта уверенность не покидает его – жуткое ощущение присутствия в доме кого-то ещё.              Элоди озвучивает мысль за него:              — Что это было?              — Ветер, — мягко лжёт Нил, обрывая её, прежде чем она успевает продолжить. Вместо этого он щурится, глядя на руки Эндрю. — Тебе известно значение мотылька-мёртвой головы?              — Смерть и возрождение, — Эндрю кладёт одну руку на другую, складывая крылья своей татуировки. — Зловещая херь.              Элоди усмехается.              — То есть, не известно.              — Уверен, ты меня просветишь, — бросает вызов Эндрю, переводя на Нила многозначительный взгляд, как бы подмечая, как тот умело спровоцировал её, уводя разговор в другое русло.              — С этим видом связаны три греческих мифа, — начинает она, и Эндрю, невольно слушает, любопытство берёт своё. — Лахесис и Атропос — две из Прядущих Судьбы. Лахесис отмеряет и распределяет нить человеческой жизни. Атропос обрезает её — Неизбежность. А последний вид зовётся Стикс, — она делает паузу, склонив голову набок, глядя на Эндрю с лёгкой, язвительной улыбкой.              — Река мёртвых, — добавляет Эндрю, потому что кто же этого не знает.              Она кивает, снова наклоняясь к нему, как раньше с телефоном, и локоны закрывают лицо. А Эндрю предвидит — по иронии судьбы, по тому, как пророчества сбываются в тот же миг, когда их проговаривают, — что обе его руки, клеймённые разными видами мотыльков, уже несли метку двух Судеб, задолго до того, как она назвала их по именам.              — Ну то есть. Судьба, смерть, загробная жизнь… — пренебрежительно перечисляет он, — довольно близко.              Губы Элоди сжимаются от недовольства. Она смотрит на него так, будто готова распрощаться с ним окончательно.              Осторожнее, — мелодично звучит в голове голос Нила, веселье звенит, словно шаги, разносясь в пустом зале. — Ты не захочешь познать тёмную сторону Элоди.              Эндрю едва сдерживает желание закатить глаза от ужасающей перспективы. Напротив него фигура Нила искажается, светлея, — или темнея, — словно родич тени возвращается к своему естественному состоянию небытия.              — А что насчёт третьей из Прядущих Судьбы? — спрашивает Эндрю в пространстве, где спустя вздох, остаются лишь они вдвоем.              — Формально, Первой, — Элоди не выглядит до конца умиротворённой, но всё же балует его, погружаясь в мифы, окружающие Клото, Судьбу, ткущую гобелен человеческой жизни и решающую, когда кто родится.              Оказывается, мисс Мотыльковый Энтузиаст полна сказаний и легенд, и Эндрю убаюкивает её монотонный голос: тише, чем у брата, без акцента, но всё же несущий в себе нечто, заставляющее думать об ином мире — диаметральной инверсии его собственного. Цветного там, где должен быть монохром. Кинетического искусства там, где должен быть натюрморт.              Я знаю, что ты делаешь, — передаёт Эндрю Нилу по их связи и осознает, что общаться так становится всё проще, даже на расстоянии.              Отвлекает. Запутывает. Исчезает. Нил что-то скрывает, и его просьбы о доверии становятся всё менее убедительными перед лицом этого.              Ты всегда знаешь, — отвечает шёпот, не менее забавляющийся, не менее присущий Нилу, не затрагивающий отполированную грань жестокости.              Это «всегда» — ложь, нарисованная щедрыми мазками. Они знакомы всего несколько дней, направленных к одной насажденной цели: окончанию его пребывания здесь. Через неделю — если он доживёт — Эндрю получит свободу ухватиться за новую жизнь. Он воображает: что-то останется по-прежнему, — ночные смены в клубе, пустующий дом — а что-то безвозвратно изменится. Он отказывается представлять, каким будет питание, когда исчезнет его постоянный источник.              Вместо этого он отсчитает дни. Неотложность подпитывает безрассудство, черту, которую он так и не научился сдерживать.              Так прекрати прятаться, — сообщает он Нилу.              Остальному он позволяет увянуть в своих мыслях: Расскажи мне все свои секреты. Позволь мне самому решать, что с ними делать.              — Найди меня, — приказ Нила прикасается, словно рука, прижатая к пояснице; сама гравитация тянет его на колени. Эндрю следует за ним, прежде чем его повалит навзничь — этот голос, эта опаленная нить судьбы, — стискивая зубы, прослеживая её через первый этаж, затем вверх по лестнице. Он останавливается перед дверьми библиотеки: из тёмно-вишнёвого дерева, такими же величественными, как двери спальни, только здесь высечены не слова, а солнце, сияющее над черепом.              Он шагает в помещение. Нил сидит, свернувшись в кресле, скрестив ноги, как он это делает, когда хочет, чтобы мир забыл о нём. На коленях у него лежит раскрытый дневник в коричневой коже, края которого выцвели от долгих лет прикосновений.              — Закат и смерть? — Эндрю отваживается спросить, вспоминая надпись на латыни, высеченную над дверью спальни.              Услышав голос Эндрю, Нил захлопывает дневник и прижимает его к груди, словно ещё одну тайну, с которой никогда не расстанется.              — Восход и смерть, — поправляет Нил.              Легко ошибиться. Солнце выглядит одинаково, восходит оно или садится, но разница важна: рассвет — предвестник — если не смерти, то слабости, предупреждение о необходимости быть осторожным в краях света.              — А что написано у Моро? — спрашивает Эндрю, опускаясь в другое кресло.              — Terra Incognita.              — Неизвестная земля? — выдаёт Эндрю, корни латыни ему хорошо знакомы. Странный девиз для поселенцев. — Кто неизвестен — они или земля?              — Как посмотреть. Но да. Это должно напоминать им не быть самодовольными. Не слишком размякнуть на новой почве.              — А они размякли? — интересуется Эндрю. — Или всё же они сильны?              — Достаточно сильны, — отвечает Нил с неохотой, что перекликается с его следующими словами: — Но я не могу сказать тебе, что у них за способность.              — Я и не спрашивал, — спокойно отвечает Эндрю. Именно этого он и ожидал. — Вероятно, что-то жутко бесполезное. Типа фактов о мотыльках.              Нила слегка изгибает губы.              — У тебя много татуировок, — замечает он. Слова небрежны, но его взгляд скользит по фигуре Эндрю с блеском, от которого не должно перехватывать дыхание — но это происходит, словно прилетая в солнечное сплетение.              — Это должно было быть вопросом? — Эндрю выгибает бровь. Сейчас Нил может видеть мотыльков на его руках, змей и черепа, терновник и лозы, распускающиеся по его рукам, обхватывая шею. На груди и животе у него ещё больше татуировок, но Эндрю отказывается об этом думать. Нилу до них не добраться, не раздев его догола.              — Покажешь мне? — спрашивает Нил.              Или так.              — А что я получу взамен? — возражает Эндрю.              — Тебе и правда нравятся сделки, — тянет Нил, спуская одну ногу с кресла. В этой развалившейся позе он смотрится развязным и праздным. Если бы Эндрю не знал, он бы подумал, что его соблазняют. — Будто бы они что-то значат. Будто бы способны тебя защитить.              — Это был простой вопрос, Натаниэль, — Эндрю цокает языком, наслаждаясь тем, как напрягается Нил, услышав полное имя; почти отцовское. — Да и потом. Ничто вообще ничего не значит.              Эндрю, может, и позволит себя соблазнить, но не спровоцировать.              Взаимно, — мысленно шепчет Нил, не шевеля губами.              — Ладно, — говорит Нил вслух. — Чего ты хочешь?              Эндрю словно пронзает рефлексом словами: «я вообще ничего не хочу». Это было его истиной довольно долго — возможно, и сейчас таковой остаётся, — но вместо этого вспыхивает другой предательский импульс, простой, беззащитный, застывший посреди крика: «Я хочу тебя».              — Хочу твои шрамы, — отвечает Эндрю, его голос яростно пытается скрыть оговорку, боясь, что Нил исказит истину, придав ей смысл. — Хочу увидеть, что на спине.              Нил изучает его опустевшим взглядом, словно он забрел туда, куда не следовало, хотя Эндрю и предупредил — ничто ничего не значит. И всё же каждое слово между ними сочится кровью.              Нил кивает, затем делает шаг, решая пойти первым. Он подходит к Эндрю, откидывает прядь волос со скулы, обнажая вырезанный там крест. Даже в тусклом свете, когда его силуэт поглощает единственный источник света, Эндрю видит это: краска увечья растекается по коже Нила, делая крест явным, манящим.              Эндрю поднимает руку, прослеживая пальцем этот шрам. Это кажется чем-то недозволенным, ханжеским.              — Сперва я ненавидел это, — тихо делится Нил, сбиваясь. — То, как ты обращал внимание на мои шрамы.              Он резко поворачивается; шуршание молнии нарушает тишину, когда он расстегивает толстовку.              — Тогда я понял, что это не злоба, — говорит он, отбрасывая ткань в сторону, позволяя ей соскользнуть с плеч. — И не отвращение. И даже не любопытство.              В краткий миг между вдохом и выдохом Нил поднимает руки, стягивает футболку. Рябь мускулов прокатывается по его спине, тень и свет сталкиваются на гобелене изрубленной кожи.              Эндрю снова тянется, пальцы проводят линию за линией — по вздутым рубцам, кратерам впалой плоти, зашитым и вскрытым без жалости. Именно эта повторяющаяся боль, причиняемая снова и снова, разрушает хладнокровие Эндрю, обнажает то, что обитает внутри. Ярость переполняет его, нечестиво разливаясь по венам.              Пальцы дрожат. Ему приходится опустить их, сжать в кулак. Вместо этого он наклоняется и прижимается губами к самой глубокой ране — разрыву, раскинувшемуся от лопатки Нила и исчезающему у талии.              Нил снова шепчет:              — Вот оно.              — Оно? — эхом переспрашивает Эндрю, его губы замирают на коже шрама.              — Гнев, — говорит Нил, его плечи слегка дрожат. — Он не исчезнет, ​​даже если умрут все, кто когда-либо причинил тебе зло.              Эндрю усмехается.              — Смерть не отпустит им грехи.              — И что ты с этим будешь делать? — спрашивает Нил, медленно поворачиваясь и заставляя Эндрю отступить.              Эндрю всё равно сжимает его талию, и тепло отвечает на тепло.              — То же, что и ты, — отвечает Эндрю. Затем он грубо целует его, и жжение разгорается всё сильнее, пока их губы соприкасаются, клыки режут. В их жилах горит дизель, огонь, заряженный на выживание. Или саморазрушение.              Лишь это, или ничего. В этом мучительном переплетении губ время замедляется до вязкой патоки, и Эндрю начинает бояться, что рассвет может и вовсе не наступить. Шторм пробирается сквозь трещины особняка, вызывая мурашки по коже Нила под его ладонями. Их мысли сходятся, сливаются; настолько всеобъемлющие, что это должно ужаснуть его. Вместо этого его успокаивает жуткое эхо всего, что он когда-либо чувствовал, отражающееся обратно буйной тьмой Нила:              Ты позволишь этому убить тебя.              Но сначала я воспользуюсь этим, чтобы выжить.              Ты заставляешь меня меньше стыдиться этого.              Лжец. Ты не стыдишься ничего.              Неправда. Твои мысли постоянно заставляют меня краснеть.              Я ещё даже не пытался заставить тебя краснеть…              И, возможно, именно эта угроза, это обещание напоминает Эндрю о его части сделки. Он отстраняется. Их губы влажные, слюна окрашена кровью. Он проводит большим пальцем по губам Нила, стирая багрянец, пока Нил быстро и прерывисто выдыхает.              Эндрю вынимает ножи, позволяет им один за другим со стуком упасть на пол, затем снимает повязки. Нил уже видел эти татуировки, шрамы, что скрываются под ними, но не всё остальное.              Нил, предаваясь скромности, не отрывает взгляда от лица Эндрю. Но в тот момент, когда Эндрю скидывает футболку, его взгляд соскальзывает, начинает блуждать. Он прослеживает глазами широкую грудь Эндрю: крылья летучей мыши, раскинувшиеся у ключиц, тёмное анатомическое сердце, разветвлённая паутина, кинжал, занесённый у грудины. Пальцы Нила легко ведут по ним, касаясь невесомо, словно дуновение ветра в мертвецки тихий полдень.              Ниже, над рёбрами, — где возвышается замок, шпили которого подобны зубам. Затем ещё дальше — мимо пупка Эндрю, к словам, значащимся под ним. Рука Нила замирает. Он закусывает губу, пока пялится, не отрываясь.              Эндрю ожидал какой-то реакции. Но не ожидал покалывания в животе, где задержалась рука Нила, или ноющей боли в члене, натянувшем боксеры.              — Серьёзно? — наконец выдыхает вопрос Нил, хрипло и ошеломлённо.              — Это было пари по пьяни, — говорит Эндрю, ёрзая, пытаясь ослабить давление.              Ухмылка снова расплывается на губах Нила.              — И ты не смог потом ее перекрыть?              Эндрю пожимает плечами.              — Мне стало нравиться.              Так и было. Он помнит каждый раз, когда кончал, лежа на спине, зажимая в кулаке свой толстый горячий член, изливаясь через слова. Или с другими, в редких случаях, когда он позволял им приблизиться: поддразнивал, говорил им, чтобы целились как следует.              Воспоминания накатывают так ярко, что расслабляют его, делают бессильным. Его контроль, уже и так потрёпанный, распадается. И слишком поздно он понимает, что Нил тоже это видит — участвует в видении, словно неотделим от него: его горячее дыхание обжигает шею Эндрю, член давит, пульсирует в единственном сдавленном стоне перед разрядкой, прежде чем он кончит и раскрасит живот Эндрю, пупок, блядскую дорожку и непристойные слова, набитые там чернилами.              Нил задыхается, шатается, словно Эндрю его опалил, отступает назад, огонь в глазах, по всему лицу; целая гамма эмоций прорывается на волю, прежде чем он захлопывает дверь.              — Мне нужно идти, — говорит он тихим, полным боли голосом. Ещё один шаг назад, и он исчезает, словно солнце, прячущееся за линией горизонта, вспыхивая единожды перед закатом.       

୨ ♱ ୧

             Нил избегает его всю оставшуюся ночь, проскользнув к ним в постель лишь несколько часов спустя — формально, утром, если Эндрю всё ещё следил за временем, словно живой человек, а не гниющий в шёлковых простынях.              Когда Нил вообще успел их перестелить?              Доведенный до грани ненасытного безумия, Эндрю выбирает месть беспристрастностью. Он пьёт из ложбинки на шее Нила лишь до тех пор, пока голод не притупляется до терпимого гула, а затем отворачивается, не уделив ране обычной заботы, что проявлял раньше.              Он лежит, заставляя свой разум оставаться пустым, отказываясь пересматривать их последнюю встречу, выискивать в странном поведении Нила какую-то свою воображаемую оплошность. Он не станет играть в эту игру — не с тем, чьё преимущество настолько велико, что усилия кажутся бессмысленными.              Судеб, уже отпечатанных на его коже, достаточно в качестве свидетелей. Они покажут ему правду, явят почерневшее сердце; точно по лезвию ножа он ступает к единственной удушающей точке во времени.       

୨ ♱ ୧

      Эндрю пока не научился защищать свой разум, не от глаз Нила, дерзко-голубых, полных нечестивого побуждения, но он уже освоил несколько трюков. Один из них — воздерживаться от импульсивных действий, пока не останется один.              В сумерках он просыпается вместе с другими мертвецами и притворяется довольствующимся собой, помешивая кофе на кухне, где все теперь собираются как по часам. Нил не смотрит ему в глаза, ведя тихий разговор с Жаном, в то время как Элоди, устав от скуки, с готовностью отвечает на вопросы Эндрю. Она услужливо рассказывает ему ещё одну историю о мотыльках, на этот раз о «чёрной ведьме» — южноамериканском виде, связанном со смертью и дурными предзнаменованиями.              — Ха, — сухо говорит Эндрю, удовлетворённый значением, пусть даже он выбрал вид наобум в тот раз. Он всё равно слушает вполуха, довольствуясь тем, что Жану и Нилу приходится прервать свой конспирологический обмен, став невольными участниками маленького спектакля Элоди.              — На Гавайях, — продолжает Элоди, — суеверия не такие зловещие. Если видишь мотылька в доме или около него, значит, к тебе пришёл умерший родственник.              — Как выглядит этот мотылек? — спрашивает Нил, и Элоди описывает его в витиеватых подробностях, размахивая руками для выразительности.              Эндрю использует возможность, чтобы ускользнуть. Он направляется в библиотеку, зная, что Нил не последует за ним, и занимает кресло, листая хрупкие тексты, что крошатся между пальцами. Он убеждает себя, что проведёт время здесь до прибытия Кевина.              Но это ложь, которую он придумывает, чтобы сбить Нила со следа.              Тишина в коридоре слишком нетронутая. Привычный прерывистый вой стих. Дом теперь лишь скрипит в своём обычном ритме, шестерёнки скрежещут, словно кости чего-то, скреплённого одним лишь упорством.              Особняк уже однажды впустил его в подвал, позволил разорвать цепи и освободить Нила. Эндрю гадает, откроется ли проход снова. Есть ли там внизу кто-то ещё — ещё один узник, сокрытый в недрах, запертый там, где всё это началось.              Он вооружается: перчатки, цепочка, намотанная на кулак, спрятанные ножи. И идёт на задний двор. Серебряные звенья висят разбитыми на наклонных дверях подвала, как он их и оставил, и ничто не останавливает его, когда он распахивает их. Он спускается в темноту; его ночное зрение почти идеально, избавляя от надобности в фонарике.              Тем не менее, его ботинки ступают тяжелым ритмом по цементному полу, эхом отражаясь от сырых стен. Из дальней части коридора, из комнаты с мясницким столом, доносится ответ — скрежет цепей.              — Абрам? — зовёт голос, когда Эндрю переступает порог.              И правда, пленник. Прикованный к той же стене, что и Нил, теми же цепями, только переделанными, но, по крайней мере, этот сохраняет некоторое достоинство: полностью одет, у ног разбросаны одеяла. На полу валяются бутылки с водой и обёртки от протеиновых батончиков.              Эндрю изучает его, пока черты лица не проступают из вязкой темноты.              — Джек, — говорит он.              — Кто ты? — голос мужчины искажённый, хриплый.              Эндрю подходит к столику со свечами и чиркает спичкой. В ноздри ударяет сера, когда пламя вспыхивает; сажа колышется и парит в затхлости воздуха.              — Парень из бара, — вздыхает Джек, узнавая его.              — Это я, — Эндрю смотрит на него, пленника Нила. Бармен мёртв, но этот, как ни странно, жив. Эндрю вспоминает о детской связи, о которой говорил Джек, и почти представляет, как Нил проявляет милосердие — если это, конечно, милосердие — из сентиментальных чувств.              — Я знал, что ты до него доберёшься, — говорит Джек с улыбкой, в которой Эндрю не может понять, усталость это или перфоманс.              Это колет его, омрачая голос.              — Не притворяйся, что это было спланировано.              Джек морщится; цепь скрипит от движения.              — Я годами распускал слухи об этом поместье. Надеялся, что кому-нибудь станет любопытно. Кто-то явится за ним.              Годами. Эта мысль заставляет Эндрю нахмуриться. Нила правда столько продержали здесь? Как он вообще сохранил рассудок?              — Полагаю, Абрама эта история тоже не впечатлила, — монотонно говорит Эндрю. — Иначе тебя бы не заковали в цепи.              Джек не отвечает, лишь смотрит на него усталым взглядом.              — И зачем? — Эндрю подходит ближе, его влекут чёрные впадины на месте глаз Джека. Он заметил это ещё в баре, но отказывался падать в эту кроличью нору. Теперь же он практически мчится по Стране Чудес; не осталось причин смущаться или не доверять своим предчувствиям, кричащим ему: человек перед ним — не человек вовсе.              — Кто ты? — спрашивает Эндрю.              — Я не могу… — запинается Джек. — Я не могу тебе сказать. И Абрам правильно делает, что не доверяет мне.              — Оставь его, — доносится издалека голос Нила; мощный порыв, сжатый в один вздох.              — Долго же ты, — Эндрю медленно поворачивается, наблюдая, как он материализуется, вихри теней сгущаются, обретая форму.              — Ты почти добрался до меня, — говорит Нил, склонив голову. — Получается все лучше, да? — Он постукивает пальцем по виску.              — Не-а, — тянет Эндрю с насмешкой. — Лучше продолжай меня учить.              Губы Нила дрожат, пытаясь сдерживать улыбку.              — А ты так и останешься таким нахальным учеником?              — Ученик из меня прекрасный, — беззаботно возражает Эндрю. — Может, дело в твоих методах.              Нил изгибает брови.              — Моих методах? — тихо повторяет он, прежде чем признать поражение; его улыбка лишь усиливает тени на лице. — Увидим.              Угроза в голосе Нила втайне вызывает дрожь по спине Эндрю.              — Идём, — приказывает Нил, и что же остаётся Эндрю, как не последовать за ним, если, конечно, он и сам не хочет получить цепь на шею.              — Что ты с ним сделаешь? — спрашивает Эндрю, поднимаясь по лестнице. На улице стихла буря, но луна утопает в облаках; влажность пропитывает легкие Эндрю, пресыщая тяжестью, когда он запоздало вздыхает.              — Что мне с ним делать? — размышляет Нил в ответ. — Он работает на Морияма. Я не могу его просто отпустить.              Эндрю задумчиво хмыкает, воздерживаясь от другого очевидного ответа: убить его. Нил вполне может, если продолжит кормить его одними протеиновыми батончиками.              Нил резко останавливается.              — Я не знал, что ему принести. Я никогда не ел…              Еду? Эндрю безмолвно произносит это слово и падает рядом с ним, не шевелясь.              — И потом, всё не так просто, — обрывает Нил.              — Ах, иичто бы мы делали, будь это так, — невозмутимо отвечает Эндрю. — Откинулись бы со скуки.              Волнение омывает Нила, отскакивая в стороны словно каплями дождя.              — Я бы хотел скуки, — срывается он. — Я бы хотел, чтобы всё было просто, хоть раз в моей грёбаной жизни. И я бы хотел, чтобы ты перестал мне перечить, — он сжимает ворот Эндрю, притягивая его к себе, к тлеющим углям своих глаз.              — Ты закончил? — тихо предупреждает Эндрю. Потому что, регент ли, спаситель ли, Эндрю не станет сидеть смиренно у чьих-либо ног.              — О, но так и было, — шепчет Нил ядовито-елейным голосом. — С другими. С парнями из твоих воспоминаний, — его челюсти сжимаются, слова едва слышны. — Та блядская татуировка…              Эндрю запрокидывает голову и смеётся, обрывисто и охрипше; звук сам собой вырывается из груди. Нил видел лишь толику истины. Эндрю, может, и позволял тем парням прикасаться, но никогда не отдавался всецело. Никогда не был в чьей-либо милости. Не по своей воле.              — Ещё раз, — говорит он, когда смех стихает. — В чём именно твоя проблема?              — Мне это не нравится, — шипит Нил. Он с силой сжимает челюсти. — Мне не понравилось наблюдать, как они предъявляют на тебя права.              — Я не твой, — слова льются ровно, спокойно, пока Эндрю преподносит их ночи. Но внутри что-то вздрагивает, фундамент трещит по швам, земля под ногами колеблется.              Нет, мой, — рычит разум Нила, затем раскалывается, силой отдаваясь дрожью в Эндрю.              — Ты мой подопечный, — маскирует Нил мысль, дергая его на себя через просвет межу ними.              — Только на ещё одну неделю, — напоминает ему Эндрю, и жар от оплошности Нила вспыхивает. — Или у тебя другой замысел в моём отношении? — насмехается он, провоцируя так сильно, как только может.              Хватка Нила ослабевает.              — Нет, — говорит он, качая головой, словно одно это движение может смыть ложь, стереть отвращение с лица. Но оно направлено на самого себя. Эндрю хорошо это знакомо: первобытное желание обладать, притворяться, что имеешь контроль, которого нет.              — Я никогда не хотел быть таким, как они, — делится Нил, и черты его лица искажаются. — Как другие регенты.              — Например? — спрашивает Эндрю.              — Территориальным, — резко отвечает Нил. — Подчиняющим всех своей воле.              Эндрю думает, что может это принять. Это делает игру более привлекательной — сопротивление, столкновение клинков, сдача на своих условиях.              — Мне все равно. Будь кем хочешь. Просто перестань скрываться.              — Эндрю...              — Заткнись, — Эндрю делает шаг вперед, сокращая расстояние между ними вновь. — Я тебя вижу, — он берет лицо Нила в ладони и целует его.              Нил размыкает губы в тихом вздохе, когда Эндрю проскальзывает языком ему в рот, мучительно медленно — вопрос, наконец-то заданный как следует, и на него дан исчерпывающий ответ. Ночь скрывает их, удерживает от напора судьбы, по крайней мере, на этот миг поцелуя, едва уловимого вдоха.              Нил на вкус такой же, как всегда: острое железо, ароматная земля, сладковатая от гнили розария, среди резни дней, просочившейся в кости, что покоятся под землёй. На вкус он как барабанный бой крови, который Эндрю слышит и жаждет глоток за глотком, ещё до первого укуса.              Нил отвечает на поцелуй, напрасно напористо, гортанный стон затихает при слабом укусе, что разрывает губу Эндрю. Кровь покалывает; Нил слизывает её и отстраняется.              — Теперь-то что? — стонет Эндрю.              Нил наклоняет голову, целуя уголок губ недовольного Эндрю.              — Твой милый мальчик здесь.              Тишина нарушается. До ушей Эндрю доносится шум — карканье вороны вдалеке. Сам дом ощетинивается, взбудораженный вторжением.              Разумеется. Кевин, и его безупречная пунктуальность.              — Ты говоришь «мой» и в то же время зовёшь его милым. Осторожнее, я ведь могу подумать, что ты находишь его привлекательным.              — Проблема? — поддразнивает Нил.              — И не одна, — Эндрю предупреждающе кусает его за губу. — Главное, у тебя, похоже, появились планы на вечер.              — Планы? — эхом переспрашивает Нил, крепче обнимая его за талию.              — Выбесить меня настолько, чтобы я наконец потерял контроль и разорвал тебя на куски, — Эндрю трётся членом о его бедро, крепкие мускулы, приветствующие давление. Нил прислоняется головой к шее Эндрю, подавляя беззвучный смех.              — Надлежащая угроза, теперь, когда у тебя появились дела, — причитает Нил, обжигая кожу горячим дыханием.              — В спальню, — приказывает Эндрю. В нашу спальню — Позже. После того, как я разберусь с Кевином.              — Да, — обещает Нил, хотя ему требуется ещё один судорожный вдох, чтобы наконец вырваться. Он указывает подбородком в сторону дома, куда ему следовало бы идти за Эндрю. — Увидимся чуть позже.              — Куда ты пойдёшь? — спрашивает Эндрю.              — По делам, — Нил салютует ему, отступает в тень и исчезает.       

୨ ♱ ୧

             Чем ближе Эндрю подходит к входным дверям, тем более гнетущей становится тишина. Особняк умиротворён, и Эндрю подозревает, что такого можно достичь лишь кровью.              Он сглатывает желчь паники и вваливается внутрь. Слишком поздно. Почти слишком поздно.              Жан припирает Кевина к стене, огромными руками сжимая его скулы, зарывшись ему в шею ртом. Кровь брызжет, скапливаясь тёмной лужей у их ног.              Паника нарастает, а затем стирается яростью. В сердце Эндрю расцветает тьма, окутывая разум, и зовёт его по имени. Он отвечает.              Его тело становится невесомым, конечности чернеют от невидимого клейма. Оно возносит его; не в полёте, не совсем, но в слиянии с тенью, пронизывающей саму ткань бытия. Чернила, пролитые сквозь лунный свет, подлинны даже стёртыми, даже под грозовой вуалью неба. Он вспоминает мгновение перед собственной смертью, как сдался судьбе; и тот последний вздох повторяется снова, только теперь он отдаёт себя чему-то иному: этой жажде, этой силе.              В мгновение ока он оказывается за спиной Жана, освященный насилием, вооруженный даже с пустыми руками. Он хватает Жана за горло и сжимает ладони.              — Отпусти его.              Удивление настигает Жана, заставляя вздрогнуть; бурление крови на шее Кевина прекращается. Но Жан его не отпускает, лишь хрипло хватая ртом воздух. Может, милые мальчики и в его вкусе тоже. Эндрю и самому знакома эта жажда, но в эту ночь он не находит в себе сочувствия. Он впивается ногтями в кожу Жана, разрезая её.              — Нет. Это ты отпусти.              Шёпот касается шеи, и слишком поздно он чувствует, как его охватывает жаром. Боль расцветает в рёбрах, острая и обжигающая, будто от скользнувшего лезвия; футболка рвётся без малейшего шороха. Ожог шипит, словно дымящиеся угли, которыми ведут по зияющей ране.              — Так ты и правда знаешь, как обращаться с ножами, — цедит Эндрю сквозь зубы. — Какая молодец.              — Замолкни и отойди, — огрызается Элоди.              Эндрю бы так и сделал, но под прикрытием суматохи Кевин вытаскивает собственное оружие. В его хватке вырисовывается револьвер, концентрическое пятно тьмы; ствол целует висок Жана. Руки Кевина дрожат, костяшки пальцев белеют.              — Знаешь, какими пулями он заряжен? — язвительно спрашивает Эндрю. Он надеется, — ради общего блага, — что не блефует, что Кевин действительно слушал его.              Кевин взводит курок, палец натянут на спусковой крючок.              Элоди стоит неподвижно, затаив дыхание.              — Ты, конечно, можешь воткнуть мне перо под ребро, — спокойно произносит Эндрю. — Но это мозги твоего братца раскрасят местные стены. Фатальнее, не думаешь?              К её чести, Элоди и бровью не ведёт. Она свирепа и молчалива, Эндрю почти восхищается ею. Он горд, хотя не опекун ей.              В конце концов, она отступает, вынимая нож. Рана жжётся, кровь хлещет по рёбрам. Эндрю рассеянно вытирает её.              — Ты мне не нравишься, — вздыхает она.              — Проследи, чтобы так и оставалось, — отвечает он, ослабляя хватку на горле Жана. Тот отпускает Кевина, и Дэй, словно костяшка домино, падает, поджав ноги.              Эндрю приседает, выхватывает пистолет из его ослабевшей руки и встаёт. Он не взводит курок, не целится. Просто опускает оружие, обращаясь к Жану:              — Что с ним станет?              Жан смотрит на него с презрением.              — Ничего. Я едва распробовал.              — Едва распробовал? Ощущение, будто ты выпил галлонов пять , — брызжет слюной Кевин, кровь всё ещё струится из пары проколов на шее.              Эндрю прижимает дуло к виску Жана, хватая того за волосы.              — Залечи, — приказывает он.              Он мог бы сделать это сам, но не здесь, не с открытой спиной. Больше беспокоясь о врагах внутри, чем снаружи.              Жан шипит проклятие на каком-то иностранном языке, затем наклоняется. Его губы затягивают рану, язык проводит по проколам, забирая последние капли, прежде чем он отстраняется.              Следом Жан резко разворачивается, его лицо искажает ярость.              — Неблагодарная тварь. Служишь этому дому, так и веди себя подобающе.              — Насчёт этого, — тихо присвистывает Эндрю. — Я никому не служу. И, насколько я могу судить, ты — не часть этого дома.              — Не имеет значения. Твоя привязанность к людям, — его взгляд с отвращением пронзает Кевина, — недостойна подопечного. Абраму следует вышвырнуть тебя на улицу и оставить гнить, — он проводит ладонью по губам, размазывая кровь Кевина.              Эндрю наклоняет голову, изгибая уголок рта.              — Чую намёк на элитарность. И кучу подобной херни.              Жан усмехается и отступает к Элоди, бормоча что-то по-французски ей на ухо, проверяя, нет ли у неё мнимых ран.              — Кевин, — безнадежно говорит Эндрю, — ты не мог и пяти минут провести без того, чтобы позволить вампиру тебя сожрать? Может, в следующий раз предупредишь меня, прежде чем заявиться? — он же велел Кевину держаться подальше. И гляньте, куда это привело.              Кевин качает головой; в неверии или отрицании, — Эндрю не может сказать точно.              — Я собирался позвонить в дверь, когда на меня напал этот гот-горгулья, — он тычет пальцем в сторону Жана.              Это вновь привлекает его внимание.              — Гот-горгулья? — шипит Жан. — Ты прятался у дома! Откуда мне было знать, что ты не вторженец?              — Это так, Кевин? — сухо спрашивает Эндрю. — Собирался позвонить в дверь, говоришь? — он вспоминает величественное появление Кевина в своем собственном дом и странное отвращение Дэя к входным дверям.              — Да, собирался, — отрезает Кевин, — но меня отвлек свет в подвале. Кто там?              — Кое-кто, представляющий интерес, — говорит Эндрю. По крайней мере, теперь ситуация начинает проясняться. Он ставит пистолет на предохранитель и засовывает его за пояс, заметив обострившееся любопытство Элоди при упоминании подвала.              — Можешь включить свет? Мне надоело щуриться, — бормочет Кевин.              Эндрю подходит к стене, чиркая зажигалкой и распределяя пламя по канделябрам. Тени изгибаются, становясь теплее, мягче, шепчутся, словно волны о камень. Он проводит по ним рукой и клянется, — они откликаются. Он откладывает это, собираясь позже спросить Нила…              И, словно по волшебству, Нил появляется за его спиной, тени выпускают его из колыбели, целого и невредимого. Он держит пакет и бумажный стаканчик, из-под крышки клубится пар и просачивается аромат кофе.              — Что я пропустил? — спрашивает Нил.              — Твой французский зверёк чуть не высосал Кевина до суха, — предлагает Эндрю, когда никто больше не чешется объяснять.              Ответ Жана, как и ожидалось, язвительный, он бормочет на языке, удерживающем палец Эндрю от курка.              — Чуть, — эхом повторяет Нил, словно это можно считать маленькой победой.              Ты в порядке?              Взгляд Нила скользит по боку Эндрю, где ножевая рана, нанесенная Элоди всё ещё кровоточит, не слишком заметная на тёмной ткани футболки. Нил, должно быть, чувствует это в воздухе.              В порядке, — передаёт Эндрю, отмахиваясь.              — Это мне? — спрашивает Кевин, наконец-то уверенно стоя на ногах, и к его скулам возвращается румянец. Может, и не пять галлонов, в конце-то концов.              Он подходит к Нилу, принюхивается к стаканчику, а затем сразу же забирает его из рук. Нил настолько ошарашен кражей, что даже не сопротивляется.              Кевин подходит к пакету, разрывая его одной рукой, а другой придерживая кофе. Появляется сэндвич, летят ошметки обертки, по полу разбрасываются кусочки салата.              — Голоден как зверь, — бормочет он с набитым ртом.              Эндрю с мрачным удовлетворением думает, что Жан потом всё подметёт.              Нил лишь наблюдает, с чуть расширенными от веселья зрачками.              — Оставь половину.              — Ты же такое не ешь, — усмехается Кевин, снова откусывая. — Или это для твоего… кое-кого интересного?              Нил обвиняюще смотрит на Эндрю. Но в доме полуправды и нерадивых предательств секреты долго не живут.              Та же логика побуждает Эндрю обратиться к Кевину.              — Ты что-то нашёл?              Кевин медленно жуёт, бросая пронзительный взгляд на Жана и Элоди, которые разлеглись на кушетке, не собираясь уходить.              — Ну? — резко спрашивает Эндрю, эта ночь его измотала. Даже уйди они в библиотеку, нет никаких гарантии, что их не услышат. Голод кричит и в нём, усиливаясь, когда взгляд падает на изгиб шеи Нила; наверху их уже ждёт постель.              Наконец Кевин вытирает руки о спортивные штаны, достаёт стопку книг из рюкзака у двери и жестом указывает Эндрю на пол.              — Мама оставила мне несколько личных писем, — объясняет Кевин, листая потрёпанный блокнот. — Ничего о её исследованиях, но… — он подталкивает стопку ближе. — Они были раскиданы по этим книгам.              Эндрю просматривает корешки стопки: все это книги для детей, фольклор и мифы. Славянские легенды. Японские сказки. Герои Древней Греции. Он хочет взять последнюю, но Кевин открывает том на японском на разделе, отмеченном закладкой в ​​виде обёртки от батончика гранолы.              Эндрю отбрасывает ее в сторону, изучая страницу с описанием ужасающей истории о Джикининки, жадных духах, питающихся трупами. На полях — размашистые пометки Кейли с межкультурными отсылками и неаккуратные стрелочки. Внизу — размазанные буквы: «Гули? Морияма?»              Эндрю хмурится, и в этот момент подныривает голова, скользя взглядом по странице.              — А, — говорит Элоди. — Голодные духи, пожирающие мертвецов.              — Какая-то связь с кровососами? — спрашивает Эндрю.              — Нет, — одновременно отвечают Кевин и Элоди, а затем хмуро смотрят друг на друга. Элоди продолжает через мгновение: — в Японии нет местных преданий о вампирах. Ближайшая из них — Исо-онна, дух воды, охотится на рыбаков и путешественников.              — Кейли считала, что существует связь между Джикининки и Морияма, — спокойно говорит Эндрю, ища взглядом Нила, который прислонился к стене, скрестив руки.              — Морияма всё-таки не вампиры? — задумчиво спрашивает Кевин, сведя брови.              — О, ещё какие вампиры, — отвечает Нил, понизив голос.              Терпение Эндрю лопается.              — Выкладывай, Нил.              Нил закрывает глаза.              — Их сила. Она делает их таким грозным противником.              Кевин всё ещё выглядит потерянным, но Эндрю уже начинает мельтешить. Он останавливается перед Нилом.              — Джек. Кто он?              — Ты уже знаешь, — говорит Нил. — Он гуль. В этом их сила. Целая армия, покорная вечному голоду, — он машет рукой в ​​сторону книг Кевина. — Это не ново, ничего, что могло бы нам помочь.              — А знаешь, что могло бы? — срывается Эндрю. — Если бы ты рассказал это с самого начала.              — И затянул бы вас ещё дальше под их прицел? — парирует Нил. — С чего бы я, блядь, стал?              — С того, что ты страшно наивен, если думаешь, что мы уже не втянуты, — тон Эндрю обманчиво ровный, ярость клокочет в нём. Они с Кевином давно в этом: Кевину случилось родиться сыном Кейли; Эндрю — по случайности умереть у ног Нила и снова оказаться втянутым в эту историю.              Я тебя изничтожу, — думает Эндрю, и смутная фантазия о насилии кристаллизуется в убеждение: разберу тебя на части, ничего не оставив после.              Губы Нила едва заметно дергаются.              Твои пустые угрозы начинают надоедать, — отвечает его разум, сухо, как пыль на подоконнике.              В действительности Нил проводит рукой по волосам, взъерошивая спутанные кудри жестом, который мог бы означать чувство вины. Затем, тише, словно предлагая покаяние, он спрашивает:              — Есть ли в её записях что-нибудь об обратном обращении гуля?              — Это же невозможно, разве нет? — вмешивается Элоди.              — Вероятно, нет, но… — Нил колеблется, его рука выпадает из волос. Он выглядит неуверенным. — Я чувствую, что с Джеком что-то не так. Он борется. Может, мы могли бы ему помочь.              — Или, может, ты просто снова принимаешь желаемое за действительное, — тихо говорит Жан; его единственный вклад в их импровизированный симпозиум.              — Мы можем только попытаться, — отвечает Нил, и в его голосе слышится решительность, от которой в груди Эндрю расцветает странное облегчение. Возможно, они скоро с этим покончат. Вероятно, у них даже будет время до восхода солнца.              — Разузнай что-то об этом, — говорит Эндрю Кевину. — Библиотека твоя.              Кевин мрачно кивает, хотя в его глазах вспыхивает озорной огонёк, освещая золотисто-зелёные вкрапления.              — Я помогу, — тут же предлагает Элоди, и у Эндрю складывается чёткое впечатление, что они вдвоем зароются среди книжных полок и больше не выплывут на поверхность в ближайшее время.              Эндрю обрушивает последние остатки гнева на Жана.              — Я могу довериться тебе, что ты не съешь Кевина?              — Съешь, — Жан выплевывает это слово, словно оно ругательное. — Какое варварство.              — Да, это хорошее описание для того, что ты с ним делал, — говорит Эндрю.              Жан щурится.              — Даю слово. А теперь убирайся.              — С радостью, — отвечает Эндрю, затем передаёт пистолет и последний совет Кевину, уже увлечённому спором с Элоди об этимологии слова «вампир».              — Держи его при себе, — говорит ему Эндрю. Оставлять Кевина в поместье надолго слишком рискованно, но Эндрю нужен отдых; день забвения, чтобы собраться с силами и начать новое сражение. Пока что этого хватит.       

୨ ♱ ୧

             Эндрю распластывается на простынях, прохладный шёлк скользит по коже. Должно быть, так ощущается лежать в гробу. Он начинает понимать привлекательность идеи. Саркофаг был бы ещё лучше. Где-то среди коварного света, сливающегося вопреки их желаниям, тихо захлопывается дверь спальни.              Нил задерживается на пороге, скрестив руки за спиной, наблюдая с сосредоточенным выражением палача — серьёзным, довольствующимся.              Это в новинку, думает Эндрю.              Не стесняйся. Я не кусаюсь, — подсказывает ему разум. Он громко, хрипло смеётся, и звук становится приглушённым, когда Нил накрывает его своим телом.              — Ты бредишь, — говорит Нил, обхватив лицо Эндрю и подводя его к шее. — Пей.              Эндрю поначалу сопротивляется, вдыхая его снова и снова, словно сидя на краю крыши, предвкушая неминуемое падение. Слюна скапливается во рту, клыки удлиняются в такт пульсу под кожей, кровь поспевает по ветвям вен.              — Почему всегда розы? — интересуется он. Нил и сам на вкус как они, хотя Эндрю никогда их не пробовал — откуда ему знать?              — Мне нравится, когда ты об этом говоришь, — признаётся Нил, всё ещё прижимая его к себе. — У моей матери был розовый сад на заднем дворе. Он высыхал годами, прежде чем зачахнуть окончательно.              В этом есть смысл, думает Эндрю, — как и в вещах, которые бессмысленны совершенно.              — Голодно, — хрипло говорит он, а затем предупреждает: — Будет неопрятно.              — Всё в порядке, — убеждает Нил.              Но Эндрю чувствует себя нечистым, нечестивым в этих греховных шелках, поэтому он выскальзывает — из постели, из объятий Нила. Хватает стопку одежды, перекидывает полотенце через плечо и останавливается у двери ванной.              — Можно мне присоединиться? — спрашивает Нил.       

୨ ♱ ୧

             Они сидят на краю ванны, вода течёт на пределе своих возможностей. Пар клубится густым туманом, слив слишком медленно работает, чтобы поспевать, так что их ноги погружены в дюймы мыльной воды. Они по очереди омывают друг друга. Плавный нажим пальцев Нила, разминающих спину Эндрю, превращается в успокаивающее втирание шампуня в корни волос. Прикосновение Нила кажется таким знакомым, словно выросло из груди Эндрю, разматывая мысли в бездонную лёгкость, пока нерешительное скольжение пальцев не касается заживающей раны у рёбер — подарка Элоди, — а затем опускается ниже, к пупку Эндрю, останавливаясь на словах, запечатлённых чернилами.              Глаза Нила темнеют, словно синие моря, подсвеченные пролитой в воду кровью. Эндрю берёт его за подбородок, резко возвращая лицом к себе.              — Я знаю, о чём ты думаешь.              — Я себе не доверяю, — признаётся Нил. — Возможно, нам не стоит.              — Разве я тебе не говорил? Я тебя вижу. И я тебя не боюсь.              Зрачки Нила расширяются тьмой, теперь подёрнутые решимостью. Губы сталкиваются в головокружительной борьбе за вдох и опору. Эндрю крепко обхватывает талию Нила, заземляясь, пока Нил тает в поцелуе с тихим стоном, что устремляется прямо к члену Эндрю. Вспыхнувший голод теперь неотделим от другой ненасытной ноющей боли, разрывающей его. Эндрю кусает губы Нила, упиваясь первой каплей, предвкушая грядущий пир.              Эндрю опускается на колени, слизывая её, прослеживая дорожку крови по подбородку Нила и снова прочерчивая её языком. Его клыки жаждут большего; он не может удержаться от того, чтобы не вонзить их в прекрасный кратер шеи Нила. Однако он не задерживается; Кровь хлещет в рот, жар взрывает чувства, заполняя каждый изгиб вен, воскрешая пульс, сотворяя его вновь, формируя во что-то стойкое из чувства злости.              Он упирается в скользкую фарфоровую поверхность ванны, колени чуть не соскальзывают, но Эндрю предан своему делу: следует за потоком крови ниже, туда, где она скапливается на груди Нила. Дыхание Нила сбивается, он лихорадочно цепляется пальцами за волосы Эндрю, пытаясь удержать равновесие.              Эндрю ловит зубами сосок, тянет его до тех пор, пока Нил не стонет, прогибаясь под натиском. Затем снова кусает, вытягивая еще больше крови, в попытках утолить голод, который никогда не будет утолен, и в этот момент связь между ними кажется замшелой, — ничто не могло сделать их ближе, — или более нерушимой.              Член Эндрю болезненно тверд, пульсирует от предэякулята, стекающего по стволу. Он осмеливается взглянуть, как раз перед тем, как полностью потерять себя. Нил — это мираж: медные волосы откинуты назад с раскрасневшегося лица, шрамы сшивают его тело, изящные ноги широко расставлены, его раскрасневшийся член огромен и возбужден, слегка изогнут влево, по всей длине тянется темная, насыщенная вена. Это зрелище почти уничтожает Эндрю.              Пальцы Нила сжимаются, переплетаясь так глубоко, что Эндрю начинает сомневаться, освободится ли когда-нибудь. Полуприкрытые глаза наблюдают тяжелым взглядом возбуждения, читая каждую мысль о поклонении, которую Эндрю не высказывает, но это и так очевидно по дрожанию рук, сжимающих бедра Нила, притягивающих их к себе на плечи. Эндрю губами нащупывает там пульс, яростно кусает, пока кровь не брызжет по подбородку.              — Эндрю, — выдыхает Нил, и Эндрю понимает. Та же потребность, что поглощает его, живет в Ниле, пожирая. Он закрывает рану языком, затем движется выше, смыкая губы на члене Нила, и всё обрушивается. Вся защита, когда-либо возведённая Нилом, рассыпается руинами, стены обращаются в прах и память.              Эндрю слегка проводит языком по пульсирующей длине, ритм крови такой оглушительный, такой древний, что он мог бы утонуть в ней, довольствуясь этим.              Можно? — спрашивает Эндрю, мысль эта сдавлена ​​и отчаянна, он не в силах физически оторваться.              Ебать, да, — тут же приходит в ответ, и Эндрю подчиняется, вонзаясь клыками туда, где вена толще всего. Он сосёт, пьёт, сёрбает, и эти греховные звуки смешиваются с прерывистыми стонами Нила, эхом отдаваясь от плитки глубокой лавиной, затягивающей их обоих.              И единожды за всё время разум Нила — открытая книга, прижатая к краю собственной Эндрю. Он не хочет блуждать, лишь улавливая самые отчётливые мысли, бесконечную череду, способствующую пониманию того, что Нил имел в виду раньше, когда назвал Эндрю слишком шумным.              Эндрю, я не выдерживаю, ты такой охуенный, возьми в рот, отсоси мне…              Эндрю ухмыляется с полным ртом крови, сглатывает её, оставляет легкий поцелуй вдоль ствола, следом запечатывает прокол и берёт член Нила до основания. Головка упирается ему в глотку, он почти задыхается.              Толкаясь бёдрами, Нил впивается пальцами ему в кожу головы, но боль блеклая, ничто по сравнению с бездной наслаждения, осёдланного Нилом и переданного Эндрю. Оно обжигает так ярко, что шок от этого возвращается по связи, опаляя нервы Эндрю — фантомный жар, фантомное трение, заставляющее его член подрагивать. Цикл ощущений, бесконечная обратная связь, которой они раньше касались лишь вскользь, теперь поглощает их, толкая за грань почти без прелюдий.              Мой, — рычит разум Нила, как и до этого — всё притворство исчезает, вся ложь оборачивается правдой. Он вырывается в последнюю секунду, одним брутальным толчком сжимая свой член кулаком, наклоняясь вниз, изливаясь на грудь Эндрю. Сперма горячими нитями стекает по его животу, заливая татуировки, заполняя пупок, клеймя.              Именно это, и голос Нила, кромсающий его имя, ломающийся сквозь стон, тянет Эндрю следом. Его член дергается, нетронутый, на бедрах, беспорядочно выплескивая горячие брызги, пропитывающие кожу. Он беспомощно роняет голову, боясь, что опьянение — от одного лишь пресыщения — может вырубить его.              Нил приходит в себя первым, его пальцы наконец-то выпутываются из волос Эндрю, скользят вниз, чтобы огладить его уголок челюсти. Жест слишком мягкий, словно зарождающееся чувство вины, и гнев Эндрю нарастает. Он резко поднимает голову, готовый наброситься, бунт горит на кончике языка…              …но глаза Нила всё ещё беззащитны. Поразительно яркие, приглашающие Эндрю в извилистые коридоры его чертогов разума. И там — лишь утверждается слово, нежно обвиваясь шелковистой нитью вокруг горла их обоих:              Мой.