Воробей в ветвях одинокой сосны

      Сегодня знакомый путь давался Мацзюэ с великим усилием. После обильного дождя лестница, что спускалась к реке Лазурного Дракона Семи Добродетелей, стала ужасно скользкой. Каждая ступень грозила гибелью… или, того хуже, разлетевшимися из корзины вещами — по всей округе. Осторожничая, Мацзюэ хватался то и дело за цепь, натянутую меж хлипких колышков над краем бездны. Останавливался, переводил дух, раздумывал над следующим шагом, творя короткую молитву. Стирка не считалась тяжелой повинностью, но, чтобы исполнить ее, следовало умереть… и восстать из мертвых на этой самой лестнице. Дважды: сперва — спустившись, затем — вернувшись обратно к монастырю.       Утешением, пусть и слабым, служило ему одно: никто из братьев — по крайней мере, на памяти Мацзюэ — не покалечился здесь и не погиб. Лазурный Дракон приглядывал за каждым своим служителем — в это юный послушник Мацзюэ верил со всею искренностью своего сердца.       Обратив все мысли на мокрый камень, шаги и молитвы, он совсем не заметил, как лестница кончилась. С самой последней ступени пришлось прыгать, и Мацзюэ чуть не потерял сандалию. С тяжелым вздохом снял со спины корзину, поставил в мелкие речные камушки. Расправив затекшие плечи, запрокинул голову к небу, позволил ветру обласкать лицо. Двуликий Дракон не спешил сегодня показываться миру; он скрывался за балдахином жемчужно-серых туч, но даже без сияния его было тепло. Лишь от воды тянуло холодом: река брала свое начало во владениях Лазурного Дракона Семи Добродетелей, в прекрасном дворце у сверкающих ледников, и этот первородный холод река хранила в своих бурных волнах и несла до самого Рассветного Моря.       Мацзюэ обернулся и посмотрел на вырубленную в горе лестницу, по которой пришел. Сто Шагов Смирения ждали его обратно с молчаливым и мрачным торжеством.       На обратном пути корзина всегда была тяжелее.       Мацзюэ снова вздохнул и потащил свою ношу к воде. Устроившись в привычном месте рядом со скалой, нависавшей над берегом острым треугольным краем, словно меч над головой приговоренного, стал разбирать белье. Краем глаза приметил, что волны неподалеку… бились обо что-то темное, едва различимое в тени утеса. Река порою оставляла в дар поваленные деревья и коряги; они шли на нужды монастыря: на растопку очагов, фигурки духов, посуду и мебель, — но сегодня… это не было деревом.       Когда Мацзюэ подполз ближе и рассмотрел находку, у него задрожали ноги, и он с позором плюхнулся на зад.       Прежде река не приносила мертвецов. Лазурный Дракон был милостивым господином: к его обители все попадали живыми, всем находился приют, и никто… не оказывался человеком случайным. Даже Мацзюэ — мальчишка-сирота из труппы бродячих артистов, проплутавший в горах четыре дня после жуткого обвала, забравшего жизни его семьи и друзей. Неужели… этот несчастный чем-то прогневил Хранителя Добродетели, и за то Лазурный Дракон разорвал нить его судьбы?.. Если… дотронуться до него — не разозлится ли господин, не накажет ли?.. Не перейдут ли беды этого человека на самого Мацзюэ?..       Любопытство все же победило страх, и Мацзюэ перевернул мертвеца на спину.       То темное, что он принял сперва за древесную кору, ободранную о камни, оказалось длинным кожаным доспехом, под которым виднелась другая одежда. На берег вынесло воина… но без оружия: река забрала его, похоронила на дне, там, где оно больше не смогло бы отнимать жизни.       С осторожностью, дрожащими пальцами Мацзюэ убрал волосы с холодного лица. В грубоватых чертах его… угадывалась женщина. Молодая женщина из чужого народа.       В монастырской библиотеке хранилось множество книг — Мацзюэ добрался до многих, когда его научили читать. В некоторых… говорилось о диких людях, что жили за Стеной, и Мацзюэ помнил из них, что женщины степного народа были столь же яростны в искусстве войны, сколь и мужчины. Еще… он знал, что Великая Степь уже два года несла огонь и смерть в их благословенный край… Лишь суровые горы да милость Хранителя Добродетели не позволили черным ордам явиться под стены монастыря…       Но они были близко. Быть может, они уже отыскали путь и вот-вот встанут здесь лагерем…       Мацзюэ было страшно думать об этом, но мысли были быстрее его страха.       Сколько еще таких тел сюда принесет река?..       И… как скоро в ее ревущих волнах окажутся их собственные тела?..       Мацзюэ решил, что стирка подождет: нужно было скорее предупредить настоятеля. В последний раз взглянул на мертвую женщину: с жалостью и… какой-то смутной тревогой. Она была красива — странной и гордой дикой красотой, какую Мацзюэ прежде не видел. Река смыла кровь с ее рук; разгладила суровое лицо, сделав его покойным и возвышенным — точно, как у монахинь из Клана Белой Цапли.       «Ей пошло бы красивое ханьфу с вышивкой… а не этот уродливый доспех», — отчего-то подумал Мацзюэ и, мысленно отлупив себя по щекам за такую вольность, заторопился прочь.       За спиной вдруг отчетливо раздался судорожный вздох, потом — короткий булькающий кашель.       Она была жива!.. Лазурный Дракон Семи Добродетелей пощадил ее!.. Счел… что она заслуживала жизни!..       Мацзюэ поспешил к ней. Запнулся о полы чжидуо, все-таки потерял сандалию. Приподнял красивую, гордую голову, чтобы вода не пошла обратно, но женщина, не приходя в себя и не размыкая век, уже обмякла в его руках. Снова. Он прижал пальцы к ее жилистой шее и широкому, привыкшему к мечу запястью: жизнь упрямо билась в ней, пока еще билась…       Она хотела жить.       Лазурный Дракон Семи Добродетелей тоже хотел, чтобы она жила.       Мацзюэ не помнил, как взлетел по ступеням обратно. Только наверху, уже на широком монастырском дворе почувствовал, как горячая боль впивается в его икры. Вторую сандалию он тоже потерял. Из Большого Храма доносились слова Молитвы о Тысяче Благ, но Мацзюэ не мог ждать, когда служба закончится.       Она не могла ждать.       Он толкнул тяжелые двери и, зажмурившись от стыда, волнения и страха, побежал вперед, к алтарю, мимо стройных рядов старших монахов.       — Чжу-чжи! — крикнул, бухнувшись на колени перед настоятелем: — Там!..

***

      Сперва Хурдан услышала воду. Не ту, речную, что ревела, как сотня бешеных драконов — нет, эта была робкая. Безобидная. Капала где-то рядом, в такт ее сердцу.       Сердцу… Значит, она жива?..       Это стало первою мыслью, которую Хурдан собрала из слов, роившихся в голове. Другие… пока не приходили, а боль во всем теле была слишком сильна.       Она… не в его владениях?..       Боль означала, что нет. Если бы Хурдан умерла, то открыла бы глаза посреди огромного поля битвы… и не чувствовала бы ничего — как сестры в замужестве. В его владениях все павшие жены оставались обманчиво-прекрасны и обманчиво-живы, ибо так хотел он, но вряд ли чувствовали хоть что-то давно окоченевшими телами… потому боль была хорошим знаком.       Хурдан и впрямь уцелела.       Мысли начали вспыхивать в голове, как маленькие, ослепительно-яркие солнца.       Крепко ли ей досталось? Долго ли протянет, оставшись здесь? И здесь — это где? Куда вынесла ее проклятая река?.. Нет ли рядом врагов? Куда идти? Где конь? Где меч?..       Ее тело не было готово к потоку мыслей: оно попросту не поспевало за ним. Тут же заныло в висках и затылке: до отвратительной ломоты, до сжавшегося нутра, которое мгновенно захотелось выплюнуть, чтобы хоть как-то унять нестерпимую боль… но она была не в силах даже разомкнуть губы.       Хурдан попробовала открыть глаза и осмотреться. Веки отказались слушаться. Остались недвижными, будто кто-то грубыми нитками пришил их друг к другу. Только дернулись нелепо; принесли новую боль. Они были тяжелыми, как ворота давешнего безымянного городка, и Хурдан не стала больше пытаться.       Ее клонило в сон. Тянуло в забытье. В ласковую черноту, что качала ее тело на своих волнах — так, словно бы Хурдан оказалась в огромной колыбели-олгий, подвешенной к небесному колесу самой большой на свете юрты.       Глаза не желали открываться, но стал возвращаться слух. Понемногу: сначала ей чудилось невнятное бормотанье, звучавшее будто со дна реки; потом удалось различить несколько слов.       Застенных.       Она была среди врагов!..       Эта мысль хлестнула по разуму, как плетка-ташуур — по крупу коня. Обожгла. Заставила колючую злую искру вновь вспыхнуть в сердце.       Они пожалеют, что пленили ее. Да, эти узкоглазые лисицы пожалеют, они заплатят кровью за ее унижение!.. Она выберется. Сейчас, пока они считают ее слабой и негодной для битвы!.. Сейчас, когда они слишком беспечны!.. Она соберет все силы и!..       Хурдан открыла глаза. Перед взором все плыло и качалось, как если б она по глупости перебрала арзы…       Над нею было лицо, чем-то похожее на полную луну. Принадлежало мужчине. Очень молодому застенному мужчине, и… он был явно не из тех, кто знал, с какого конца берутся за меч. Бритая голова и белые одежды выдавали в нем отшельника… Или шамана драконов… Нет, для шамана он был слишком молод: ученик или служка. Неопасный. Слабый. Мясо. Хурдан убивала таких, не считая, не запоминая их лица…       Только рядом были другие. Взрослые. Могущественные. Те, кто устроил клятый обвал.       Хурдан чувствовала, что это место насквозь провоняло драконьей магией. Быть может… у ее божественного мужа и господина здесь даже не было власти… Быть может, она сама превратилась сейчас в обыкновенную женщину, лишенную искры его силы…       В любом случае… смерть мальчишки нисколько не помогла бы ей.       Хурдан попыталась вдохнуть: как прежде, полной грудью, — но под ребра вонзилась тысяча маленьких мечей и разом в них повернулась. Хурдан застонала. Потом… боль отняла у нее дыханье. Глупые слезы брызнули из глаз.       Захотелось умереть от стыда.       — Пожалуйста, не двигайся, — тихо сказал мужчина: то ли ее спаситель, то ли тюремщик. В голосе его звучало волнение, отчего-то искреннее. — Ты еще слишком слаба.       Хурдан презирала слабых, а слабость в себе самой ненавидела и вытравливала всеми способами.       Как он посмел так сказать?! Она — жена великого Дайна, люди падают под копыта ее коня, как скошенная трава!.. Она не знает ни страха, ни усталости!.. И какой-то презренный мах не смеет оскорблять ее!..       Попыталась приподняться на локтях: стиснула зубы, сжала кулаки.       — Что ты делаешь?! Твои ребра!.. И… и рука еще сломана!..       Боль прокатилась по всему телу, особенно сильно разгоревшись под ребрами и в запястье. Хурдан повалилась обратно, крепко приложилась затылком о деревянную подушку и зло заскрежетала зубами.       — Лучше… поспи еще, — прошептал голос. Ей показалось: с неуместным глупым состраданием. В угол пересохших губ что-то ткнулось, в горло потекла пряная теплая жидкость.       Веки стали совсем тяжелыми, и Хурдан опять упала в черноту.

***

      Река без жалости несла ее вперед. Бросала о камни, накрывала с головой своей пеной. В какой-то миг синее и белое сменилось ярко-алым, багровым, железистым. Хурдан не знала, была ли это ее кровь — или всех тех, кого она убила когда-то; просто теперь барахталась в крови, тонула в ней.       Черные страшные горы торчали по обе стороны реки драконьими пастями. Взошла огромная белая луна — и камень обратился в кости. Тысячи слепых глазниц смотрели на нее. Черепа радостно щелкали челюстями: теперь она знает, что такое смерть, теперь она чувствует тот же страх неотвратимого конца!..       Шум реки стал громче.       «Водопад!» — мелькнула и пропала мысль, а Хурдан уже падала, падала… Ей показалось, что она летит вниз с самого неба… Смелая воительница Хурдан почувствовала себя прежней маленькой девочкой, на глазах у которой сгорала юрта ее семьи; и с тем же детским страхом в сердце она зажмурилась, когда земля и вода вдруг приблизились.       Что-то не позволило ей разбиться. Что-то подхватило ее, увлекая к небу и бесконечному водопаду, к звездам величиною с кулак и белому кругу луны. Она вцепилась в то, что спасло ее, все еще не размыкая век… и ощутила под пальцами чешую: гладкую, словно отполированная северная кольчуга. Хурдан открыла глаза и увидела себя на драконьей спине цвета весенней реки или ясного неба. Дракон извивался в облаках, как танцующая на раскаленном песке гюрза. Двигался мощными, стремительными рывками. Она вскрикнула: земли теперь не было видно.       Дракон услышал ее. Взревев так, что у Хурдан заложило уши, он резко устремился вниз, и она съехала к его огромной голове. В самый последний миг вцепилась в крутые рога, крепче сжала колени на гибкой чешуйчатой шее. Ей доводилось заезжать молодых лошадей под присмотром отца, приучать к седловке и тяжести человека, но это!..       — Зачем?! — прокричала она так громко, как только смогла.       Бог-дракон не ответил. Он не мог быть безмолвным — иначе как бы он приказывал своим служителям?.. — просто не хотел говорить с нею. Просто спасал — по причине, что была ведома лишь ему.       Хурдан вдруг поняла: это была его река. И тот молодой мужчина, с мальчишечьим добродушием пожалевший ее… служил ему. Наверняка это он ее нашел, вытащил из воды, помогал лечить…       Хурдан закрыла глаза и спрятала лицо в белой шелковой гриве, струившейся меж рогов.       Ей… вдруг стало жаль дракона и его шаманов. Хурдан слишком хорошо знала своего мужа: из всех богов, что только были на земле, он хотел остаться богом единственным. В какие бы выси не взмывал этот хозяин реки, в каких бы небесных сферах не прятался — его хребет все равно треснет под гуталами Дайна; его красивую рогатую голову отрежут, приторочат к поясу или к седлу; его серебряной кровью вдоволь напьются, перепачкав лицо, бороду и доспех…       Она жалела врага… но мысль эта отчего-то не внушала ей сейчас недостойного чувства позора.       Дракон опустился на землю возле большого, обнесенного высокими стенами храма, и Хурдан догадалась: ее тело было там, в одной из нижних комнат, где мерно капала вода; хозяин реки лишь вернул из забвения душу, не дал ей пропасть…       — Не знаю, зачем ты спас меня… но благодарю, — шепнула она.       Дракон изогнул шею так, что его огромная морда оказалась против ее лица, а потом… пристально посмотрел на Хурдан — немигающим взглядом двух серебристых лун.       Она не дрогнула и не отвернулась.       На дне его глаз Хурдан увидела город — куда больше того, из которого ушла недавно. Он тоже горел, его стены крошились под поступью Дайна, и рядом с ним бежал его Волк. Тела громоздились к небу диковинными башнями, все было в крови — серебряной, божьей. Золотой дракон с двумя головами издыхал перед императорским дворцом, рассеченный надвое. Где-то в богатых покоях за спинами последних защитников дрожал от страха маленький мальчик, ничуть не похожий на правителя.       — Что мне делать с этим знанием? — тихо спросила она.       Дракон снова ей не ответил. Лишь обдал лицо холодным речным дыханьем… и Хурдан проснулась. Калечное тело все еще ныло.       В углу подземной комнаты дремал мальчишка-спаситель. Скрюченный, нелепый, он в своих белых одеждах напоминал Хурдан большой мешок… или притащенный незнамо откуда соляной камень.       Что-то теплое шевельнулось у нее в груди.