Солнце садится за западные холмы

      Фан Синь привык просыпаться рано, потому и следующее утро не стало исключением. Магистрат Янь выделил коллеге небольшой дворик в задней части ямэня: здесь было две комнаты, двери которых находились друг напротив друга, и один общий зал с выходом в небольшой пустой садик. Ямэнь Шэньяна за счет идущих по торговому пути на реке Тай караванов был намного богаче Дунгуаня, потому в главной комнате располагалась подземная угольная печь дракона, и находиться здесь было очень приятно. Войдя в комнату после промозглого утреннего ветра, Фан Синь ощутил тепло.       Но не только горячий воздух лег волнующим алым румянцем на его бледные скулы. Несмотря на ранний час, Хуа Чэн уже проснулся и дожидался магистрата тут. Повернув к Фан Синю голову, Градоначальник улыбнулся.       — Гэгэ, доброе утро.       — Доброе… — словно зачарованный пробормотал в ответ Фан Синь. Лишенный волнующих сердце магистрата алых одежд и черной повязки, делающей резкими черты его лица, Хуа Чэн приобрел вид добропорядочного молодого господина, гордого, но скромного. Его бледная кожа была подобна мрамору, а достоинство движений навевало мысли о бронзовых колокольчиках на скатах позолоченных крыш Запретного города: беспечных в своем веселом звоне, но полных особого, изящного величия.       Фан Синь начал волноваться: неужели люди вокруг будут настолько слепы, чтобы этого великолепного человека принять за простого служащего? Магистрату следует заранее придумать хорошую отговорку, если кто-то решит задавать вопросы!..       Фан Синь робел перед Градоначальником лишь несколько мгновений — а после, словно погружаясь в теплые, ласковые воды, и позволяя горному ветру ласково терзать подол его одежд, расслабился, погружаясь в неспешный, приятный разговор. Хуа Чэн уже успел выйти в город и принести некоторые закуски к завтраку, а после остался дожидаться пробуждения Фан Синя. Магистрат, лакомясь нежной речной рыбой и паровыми булочками, спросил:       — Сань Лан заметил в городе что-нибудь странное?       — Ничего, о чем стоило бы рассказать, — ответил Хуа Чэн, поняв беспокойство Фан Синя. — Город как город, спокойный и тихий. Если здесь и есть шпионы ойратов, то они прячутся очень хорошо, и не влияют на жизнь простых людей.       — Это хорошо… — кивнул Фан Синь. Немного подумав, он спросил снова: — Портрет Хунлан скоро будет готов?       — Осталось совсем немного. Шэнь Юань рассказал мне достаточно: нужно лишь уточнить у гэгэ несколько деталей, и работа завершена, — сказав так, Хуа Чэн указал на несколько листов бумаги и писчую кисть, лежащие на низком столике у круглого окна, выходящего в сад. Фан Синь был очень доволен:       — Тогда после завтрака займемся этим.       Завтрак чуть затянулся: начав говорить о делах, очень скоро мужчины за столом отвлеклись на другие темы и совсем забыли о времени. Хуа Чэн провел в Шэньяне на целый день больше, и теперь с удовольствием рассказывал Фан Синю и своих наблюдениях за жизнью ямэня, служащих тут людях и порядках… Магистрат слушал с большим интересом, в душе удивляясь тому, как ловко Градоначальник важную информацию может смешивать с остроумными комментариями и рождающими в груди Фан Синя один за одним словно искры смешки, шутками.       Магистрат и не заметил за разговором, в какой момент Хуа Чэн взялся за кисть, и охнул, когда тот показал ему законченный портрет. С него молодая девушка глядела на зрителя холодно и чуть высокомерно, приподняв брови и сжав губы в узкую полосу. Мазки и линии на портрете были беспорядочны, но складывались в удивительно реалистичную картину: увидь ее ночью, и точно не отличишь от настоящей Хунлан!       — Сань Лан, это потрясающе! — щедро похвалил Фан Синь. аккуратно держа портрет кончиками пальцев. Магистрат даже чуть поднял его, чтобы рассмотреть лучше, и непрестанно вздыхал: — Очень, очень хорошо!       — Гэгэ слишком добр, — отозвался Хуа Чэн с явным довольством. — Этот Сань Лан просто умеет кое-что…       — У тебя настоящий талант! И зачем оставаться разбойником, если ты можешь зарабатывать на жизнь своими картинами?!       Только произнеся это вслух Фан Синь понял, что был сверх меры откровенен. Он прикусил кончик языка. Магистрат видел имя Градоначальника на жетоне подразделения Юэшэнь — но он мог лишь гадать, на самом деле, что вынудило Хуа Чэна вступить на разбойничий путь. Человек ничего не делает без причины и, говоря нечто столь высокомерное, Фан Синь мог невольно задеть Градоначальника или заставить его задуматься о вещах неприятных или болезненных.       Магистрат тут же повинился:       — Прости, я не должен был говорить…       — Ничего, — отозвался Хуа Чэн. От слов Фан Синя он замер лишь на мгновение, на лице его появилось странное выражение, но теперь взгляд вновь стал мягким, словно вода. Поглядев на портрет, Градоначальник сказал: — Я слишком требователен, да и характер дурной, чтобы зарабатывать своим искусством. Если заказчик попросит написать какую-то безвкусицу, тут же отчитаю его и выставлю вон — как с таким подходом можно заработать?       Фан Синь слабо улыбнулся этой шутке. Он был рад, что Хуа Чэн не злится. Осторожно сложив портрет, магистрат ответил:       — Даже так, я уверен, тебя окружала бы топла желающих купить картину.       Фан Синь был вхож во многие мнящие себя знатоками искусств общества столицы, потому был уверен в сказанном. Эксцентричность художника, напротив, придала бы его картинам большую ценность: любители искусства пошли бы на многое, чтобы заполучить экземпляр себе.       Неожиданно Хуа Чэн спросил:       — И гэгэ?       — Я? — удивился Фан Синь, и Градоначальник пояснил:       — Ты тоже желал бы… купить мою работу?       Магистрат посмотрел на портрет в своих руках и, задумавшись лишь на мгновение, честно ответил:       — Да, — пусть, конечно, он интересовался искусством в меньшей степени, чем военной стратегией, если бы увидел такую красоту — не прошел бы мимо. Особенно если б там был изображен сюжет со сражением…       — Хорошо, тогда решено, — с довольством заключил Хуа Чэн. Видя непонимание на лице магистрата, он сказал: — Этот Сань Лан нарисует для тебя самую прекрасную картину из всех.       — Мне нечем заплатить, — растерялся Фан Синь, но Градоначальник лишь махнул рукой:       — Это будет подарок. Гэгэ не должен отказываться, я предлагаю от чистого сердца.       Магистрат и не хотел настаивать. Опустив взгляд, он кивнул, и мысли его в этот миг были пусты, но сладостны.       Закончив с портретом, Фан Синь в сопровождении Хуа Чэна отправился к Янь Шаньцзиню. Магистрат хотел прогуляться по городу и у него уже было несколько идей, с чего начать расследование — но прежде всего нужно было найти хорошую причину отлучки для магистрата Яня. Ничего путного Фан Синю не шло в голову, но, к счастью, случай нашел его сам.       Не успел магистрат приблизиться к кабинету Янь Шаньцзиня, как его двери открылись, и Мао Цзыхэн вывел на улицу человека в одежде слуги. Он все приговаривал:       — …мой господин велел не возвращаться… господин заместитель магистрата Мао, поймите сложности этого слуги…       Мао Цзыхэн отвечал с долей раздражения:       — Да-да, понимаю. Жди, господин Янь пришлет кого-нибудь.       — Мой господин настаивает…       — Кто глава города: магистрат или твой господин? — потеряв остатки терпения, фыркнул Мао Цзыхэн. — Иди, иди уже, не мешай работать.       Заметив Фан Синя, заместитель магистрата кивнул ему:       — Господин Фан. Господин Янь как раз послал за вами этого слугу.       — Этот чиновник уже здесь, — ответил магистрат и любопытно взглянул на нехотя уходящего под присмотром служащих раннего посетителя. Жителей, что хотели подать прошение или жалобу, ямэнь по заведенному порядку принимал с утра, но у слуги не было с собой документов, и одет он был совсем не как на прием к важному чиновнику, а словно прибыл сюда в большой спешке… Фан Синь спросил: — Что случилось?       — М-м-м, — Мао Цзихэн поджал губы, явно не желая отвечать, а после и вовсе махнул рукой. — Господин Янь вам все расскажет.       В кабинете Янь Шаньцзинь сидел, устало подперев рукой лоб: но, стоило Фан Синю войти, мужчина выпрямился, и напустил на себя свой обычный высокомерный вид. За проведенное в Дунгуане время в ямэне скопилось множество дел, а теперь еще и это происшествие…       Янь Шаньцзинь не должен был многое рассказывать о делах ямэня даже коллеге, однако сегодня расстройство его и раздражение были таковы, что мужчина не стал сдерживаться, и поведал все, что только что ему пересказал слуга даже прежде, чем Фан Синь спросил. Человек этот пришел из одного из самых богатых домов города, дома Бао, в саду которого этим утром нашли мертвое тело. Тело принадлежало одному из управляющих торговыми лавками семьи Бао: тот много лет работал на клан и был вхож в их дом — однако все же ранним утром не должен был находиться в саду поместья. Служащего нашли другие слуги, тут же позвали хозяев, а те распорядились сообщить в ямэнь. Теперь, следуя порядку расследования дел, Янь Шаньцзиню следовало отправиться на место, внимательно осмотреть его, найти улики и, если он был, убийцу…       Однако магистрату Яню совсем не хотелось выходить из ямэня. В Дунгуане он мог еще сдерживать это свое опасение, однако в ямэне Шэньяна изводился от тревоги: вдруг, заметив его возвращение, непременно ожидающие в тени враги решат окончательно свести счеты? Вдруг за время его отсутствия они устроили коварную ловушку? Вдруг вся эта ситуация с убийством — один хитрый план?! Лишь вчера ночью, маясь беспокойным сном, Янь Шаньцзинь думал о том, что без острой необходимости покидать ямэнь ему не нужно — и прямо этим утром пришло такое известие! Как судьба могла быть столь жестока? Не иначе по пути из Дунгуаня Янь Шаньцзинь захватил где-то духа поветрия!       Выслушав эту историю, Фан Синь тут же предложил свою помощь. Он был весьма убедителен: в ямэне Янь Шаньцзин был в безопастностти, а Фан Синь тоже магистрат — он знал как и что надо делать, и едва ли пропустил бы детали. К тому же даже нельзя сказать, что магистрат Янь заставляет выполнять важную работу случайного человека: Фан Синь ведь был его младшим коллегой, и, если обладать достаточно гибкими умом, можно было сойтись на том, что Янь Шаньцзинь передает ему мудрость старших таким необычным способом… Несколько раз, чтобы соблюсти приличия, магистрат Янь отказался, а после все же отпустил Фан Синя и нескольких служащих в дом семьи Бао.       Резиденция Бао находилась на возвышенности в западной стороне города. Даже от ворот поместья открывался головокружительный вид на город внизу, мельтишащих грязными снежинками людей и бархатную ленту реки, в тусклом свете наступившего дня зеленовато-лазурную. Людей из ямэня уже ждали, от ворот бледная, с покрасневшими глазами служанка в краповом жилете с причудливой вышивкой на спине проводила Фан Синя, Хуа Чэна и нескольких служащих ямэня Шэньяна, отправленных с ними для солидности, к главному залу, где собралась вся семья Бао.       Состояла она, по большей части, из женщин: старшему господину Бао уже перевалило за семьдесят, все его дети выросли и ушли из родительского дома, и только многочисленные наложницы и жены, лица которых уже были тронуты первыми морщинами старости, но все еще прекрасны, оставались подле торговца. Звали старшего господина Бао Цайфу и родом он был из этих мест. Больше сорока лет назад, открыв свое дело, Бао Цайфу из мелкого торговца смог стать человеком весьма уважаемым, переехал в Цзяннань, там сколотил состояние, нашел множество прекрасных женщин, завел наследников — и заскучал. Семейное дело он передал старшему сыну, дочерей выгодно выдал замуж, а сам отошел от дел, вернувшись на родину, чтобы ухаживать за могилами предков. Жен и наложниц Бао Цайфу забрал с собой, отстроил на месте фамильного дома в Шэньяне величественное поместье с широкими прудами и тенистыми садами, и наслаждался закатом своей жизни — пока на его дом не свалилось неожиданно, словно гроза в солнечный день, несчастье.       Их домочадцев семьи Бао кроме него был лишь еще один мужчина: молодой человек, еще не убирающий волосы под гуань, с чистым благообразным лицом. Это был младший сын Бао Цайфу, Бао Лици, родившийся уже после возвращения отца в Шэньян. У господина Бао было множество прекрасных наложниц, подаривших ему более десятка детей, но главная жена, которую он взял в свой дом еще в ранней юности, долгое время не могла понести. Этот поздний ребенок, Бао Лици, родился, когда его родителям уже было за пятьдесят, потому к нему относились как к сокровищу, держа во рту и боясь, что он растает. По праву рождения Бао Лици был наследником, однако Бао Цайфу не стал посвящать его в дела семьи, решив оставить подле себя. Теперь, когда в поместье произошло настоящее убийство, старший господин Бао опасался за жизнь своего драгоценного ребенка, и призвал к себе, чтобы тот оставался рядом.       О положении и истории семьи Бао Фан Синю рассказал служащий ямэня Шэньяна по пути. Магистрату Фану обрывков слухов и догадок было достаточно, чтобы сделать некоторые выводы об ожидающем его приеме, потому, когда в зале его встретил безразличный и пренебрежительный взгляд Бао Цайфу, Фан Синь совсем не смутился.       Он первым сложил руки у груди и склонил голову:       — Фан Синь, магистрат Дунгуаня, приветствует господина Бао.       — Дунгуань? — изогнул бровь Бао Цайфу. Жизнь в достатке сделала его грузным и неповоротливым человеком, и даже такие простые выражения, казалось, даются старому господину с трудом. — При чем здесь он? Янь Шаньцзинь совсем обленился?       Говоря, Бао Цайфу смотрел на служащего ямэня Шэньяна, напрочь игнорируя Фан Синя. Служащий от такого обращения смутился, но не смог не ответить:       — Магистрат Янь плохо себя чувствует и не может прийти сам, а дело важное… По счастью магистрат Фан оказался в Шэньяне и вызвался помочь.       Бао Цайфу смерил Фан Синя долгим взглядом. Достигнув определенного возраста люди, подобные старому господину Бао, начинали считать, словно от юнцов нет никакого прока, а лишь больше расстройства и проблем. Юнцами, конечно, Бао Цайфу почитал всех младше себя, потому и уважения ни к кому не проявлял. По счастью, Шэньян был далеко от какой-либо светской жизни, и по-настоящему важных людей тут не водилось, потому Бао Цайфу мог без страха обидеть кого-то стоящего демонстрировать всю необъятность своего высокомерия. Даже с Янь Шаньцзинем он обращался, словно со слугой — что уж говорить о Фан Сине. В глазах старого господина Бао это был лишь мальчишка в чиновничьих одеждах, бесполезный в той же мере, что и раздражающий.       Эти мысли небывало явственно отразились на лице Бао Цайфу — но Фан Синь ничуть не обиделся. Он и сам знал, что не производит внушительного впечатления. Только прибыв сюда, магистрат еще поражался тому, как местные богачи, мнящие себя настоящими ванами, важничают и сквернословят, не считаясь с его положением императорского чиновника — но теперь Фан Синя это ничуть не задевало. Он улыбнулся:       — Этот чиновник бесталанен, но о расследованиях я кое-что знаю, и приложу все силы, чтобы раскрыть это дело.       — Было бы тут что раскрывать, — вздохнул Бао Цайфу. Он махнул рукой Бао Лици. — Иди, проводи господина магистрата в сарай, где заперли того мерзавца. Пусть заберет его и убирается. От шума у меня болит голова…       Услышав эти слова, наложницы господина Бао тут же запричитали и заохали, окружив его со всех сторон, принявшись массировать виски и послав за лекарем. Фан Синь открыл было рот, чтобы что-то спросить, но передумал. Молодой господин Бао приблизился и жестом пригласил магистрата следовать за собой. Тот, улыбнувшись, благодарно кивнул.       Бао Лици вывел Фан Синя из главного зала и повел вглубь поместья. На ходу он с извиняющейся улыбкой сказал:       — Простите отца за грубость. Происшествие очень опечалило его, потому он может быть несдержан… Отец уже немолод и сейчас волнуется о хорошей карме для перерождения. Такое жуткое происшествие, как убийство, портит ци поместья, потому отец не сдерживается в словах.        — Этот чиновник понимает, — легкомысленно отозвался Фан Синь. Он в самом деле ничуть не был задет грубостью Бао Цайфу.       Единственное, что волновало Фан Синя, это человек пришедший с ним. Нет, магистрат не думал, что Хуа Чэн достаточно несдержан, чтобы оскорбиться поведением Бао Цайфу и броситься на него… хотя на это посмотреть было бы забавно. Но Фан Синь переживал о другом: это был первый раз, когда Хуа Чэн мог видеть, как магистрат выполняет свои должностные обязанности, и ему хотелось выглядеть хорошо… Однако случившаяся сцена была весьма неприглядна. Вдруг Хуа Чэн решит, что он слабохарактерен? Что глуп? Или что не знает, как вести себя в таких ситуациях?! Отчего-то подобные мысли очень расстраивали Фан Синя: ему хотелось показывать себя только с самой лучшей стороны.       Магистрат украдкой взглянул на Хуа Чэна: выражение лица того было сдержанным и спокойным. Он осматривал поместье, но во взгляде его не было удивления или робости, словно виды декоративных горок или изящных деревьев были для Градоначальника равнозначны чуть подмерзшей грязи под ногами. В который раз Фан Синь восхитился тому, как спокоен и величественен его спутник.       Время, чтобы заговорить с ним, однако, было неудачное, потому вместо того Фан Синь сосредоточился на деле. Он спросил Бао Лици:       — Человек, к которому приказал отвести нас господин Бао — подозреваемый?       — Так и есть, — кивнул юноша. В отличие от своего отца он обладал утонченной и нежной внешностью, а юность придавала ему особого очарования. Бао Лици немного нервничал, но старался держаться уверенно и достойно, как и полагается молодому господину богатой семьи. — Это слуга, который первым нашел убитого. Неловко говорить, но… мой отец тут же обвинил его в убийстве и запер в дровяном сарае. Он считает, что слуга сам замыслил недоброе, а потом вызвал переполох, чтобы отвести от себя подозрения.       Фан Синь приподнял бровь:       — Есть основания так полагать?       — Труп нашли рано утром, в саду, — кивнул Бао Лици. О подобных неприятных вещах он рассуждал осторожно, но со свойственным молодым людям безрассудным любопытством. — В этот час слугам нечего там делать, потому отец и решил, словно тот слуга — убийца.       — Молодой господин Бао с ним не согласен?       — Это кажется мне… — юноша с долей смущения улыбнулся. Он не желал обличать отца в торопливости при незнакомых людях, но словно и не мог удержаться от собственных предположений. — Этот слуга робок и слаб, к тому же труслив, словно заяц. Даже если б он решился в порыве ярости на убийство, не смог бы за короткое время придумать столь складный план и наделал бы ошибок. Впрочем, вы вскоре сами все увидите.       Бао Лици привел Фан Синя и Хуа Чэна к дровяному сараю в одном из павильонов, возле которого сторожило несколько людей. По знаку молодого господина они открыли двери и отстранились, позволяя чиновникам войти внутрь.       Места в сарае было совсем немного, потому, когда Бао Лици вошел внутрь, Фан Синю осталось замереть на пороге, а остальные служащие и вовсе могли следить за происходящим лишь из-за его плеча. В глубине сарая печально понурив голову, сидел худощавый человек с простым лицом в одеждах слуги. Увидев вошедших, он тут же упал на колени, принявшись причитать:       — Молодой господин, этого раба обвинили несправедливо! Молодой господин, я невиновен! Как бы я посмел?!.. Молодой господин, защитите этого раба!..       — Не переживай, не переживай, — мягко утешил слугу Бао Лици, указав на людей за своей спиной. — Это чиновники из ямэня, они пришли, чтобы расследовать это дело. Расскажи им все, что знаешь, и они смогут открыть правду.       Поглядев на Фан Синя, слуга стал кланяться еще с большим усердием:       — Господин чиновник, этот раб невиновен!..       — Расскажи все по порядку, — мягко попросил Фан Синь. От звука его голоса, нежного, но сильного, слуга на мгновение растерялся, но, так и не поднявшись с колен, сказал:       — Э-этот раб в час мао вышел в сад… Я ничего не видел и не слышал, просто шел себе, пока вдруг не запнулся обо что-то! Гляжу — это человек! Сначала этот раб решил, что кто-то перебрал с выпивкой и уснул тут, думал растолкать и отправить восвояси, пока господа не заметили, но, едва коснувшись, понял: он не дышит! Пригляделся — это господин Сунь! Из-под головы у него уже натекло столько крови, что была всюду!.. Я перепугался, сразу бросился искать кого-то, сообщить господам — а после меня скрутили и заперли здесь… Но я никого не убивал!       — Рядом ты не заметил следов? Не видел никого до или после того, как покинул сад? — спросил Фан Синь.       — Ни одной живой души, Ваше Превосходительство! Если б убийца был еще там остался бы я цел?!       Магистрат немного помолчал:       — Тело убитого, когда ты его нашел, уже окоченело?       Слуга на миг задумался, а после покачал головой:       — Н-нет, Ваше Превосходительство, кажется нет… Я ж потому и подумал вначале, что он просто перепил, что был теплый, прям как ж-живой. Только потом, заметив кровь, этот раб проверил — и господин Сунь уже не дышал.       — Ты сказал, что пришел в сад — зачем?       — Так, это… — слуга явственно замялся. — По нужде?..       — Господа пусть в этом саду и бывают редко, но неужели б ты осмелился, — прикрикнул на юношу один из слуг поместья, которые охраняли дровяной сарай. Они тоже внимательно прислушивались к разговору и, подражая своим хозяевам, почти считали запертого убийцей — потому совсем не церемонились с ним. — Отвечай правду!       — Это правда, правда… Просто я… я… — растерялся слуга и глаза его забегали. Фан Синь сказал:       — Если ты не будешь честен, боюсь, я не смогу тебя оправдать.       Эти слова были просты, но сказаны откровенно и прямо, к тому же голосом, полным сострадания и участия — слуга в один миг растрогался и испугался. Глаза его влажно блеснули и он вновь принялся в страхе отбивать поклоны.       — Этот слуга соврал, соврал! Дело в том… дело в том….       — Ну, не тяни! — поторопил юношу на этот раз один из служащих ямэня. Слуга прикусил губу и признался:       — У меня было тайное свидание! — и, признавшись, далее слуга заговорил быстро и рвано, словно не мог больше удержать слова в своей душе: — Всем известно, что тот сад далекий и темный, потому если кто-то хочет тайно встретиться, лучше места нет! Э-этот слуга тоже не смог сдержать своих желаний и ночью встретился кое с кем… Мы ничего не слышали всю ночь, я проводил ее до северной стороны сада, а после должен был вернуться через него в свои комнаты — тогда и нашел господина Суня! — поглядев на Бао Лици слезящимися глазами, слуга запричитал: — Этот раб был беспечен!..       На лице Бао Лици появилось сдержанное осуждение:       — Тебе ведь известно, что в поместье запрещены отношения между слугами.       — Этот раб заслуживает наказания! Молодой господин, не жалейте меня, можете наказать, как пожелаете за нарушение правил — но в убийстве я действительно не виновен! Если б знал, что все так обернется, никогда не поддался бы своей похоти!..       Фан Синь спросил:       — Ты можешь назвать имя той барышни? Мы поговорим с ней, чтобы подтвердить твои слова.       Слуга опустил взгляд, и кончики его ушей быстро покраснели:       — Это не… не барышня. Сяо Ю с конюшен…       Присутствующие замолчали: кто-то от потрясения, кто-то от понимания. При прошлой династии отношения с мужчинами не были чем-то запретным, и многие богачи из столицы даже делали симпатичных мальчиков своими наложниками — конечно, среди простых людей вскоре тоже распространились подобные нравы. Никто не мог осудить слугу по-настоящему, сетуя только, что его несдержанность привела к такой ситуации — и лишь Фан Синь вдруг подумал о чем-то другом. Повернув голову, он взглянул на Хуа Чэна, стоящего на полшага позади него, но ничего не сказал, быстро вернувшись к делу.       Фан Синь задал еще несколько вопросов о произошедшем, а после распорядился доставить слугу в ямэнь. В его виновность магистрату слабо верилось, но юноша был ценным свидетелем и то, как быстро его решили обвинить, было несколько подозрительно. Фан Синь решил, что не лишним будет придержать его у себя. Сам же он обратился к Бао Лици:       — Теперь, если молодой господин Бао позволит, этот чиновник хочет взглянуть на место преступления и труп.       — Конечно-конечно, — кивнул юноша и пригласил чиновников следовать за собой.       А о том, как магистрат Фан неосознанно хвастался знаниями и как нарисованный Градоначальником Хуа портрет помог найти важную улику, вы узнаете, прочитав следующую главу.