Разве можно?

Мы все очутились в одной и той же ловушке.

Как жить, подскажи хотя бы ты, кукушка..

Утром после того дня Сичень не мог спать. Он ворочался в кровати и думал-думал-думал, перед ним представали образы Лань Чжаня: красивого, милого, сильного, безупречного. Он мучался и извивался, он пробовал утихомирить сердце медитацией, но всё равно, каждый раз, когда казалось: вот он - покой, он настал и больше не нужно драться, всё равно перед его взором невидимо, полупрозрачно представала улыбка брата. Сичень не знал, что ему делать. Сичень не хотел знать, что происходит в его душе. Сичень хотел быть ближе и Сичень знал, до чего это неправильно. Зелёный чай, пергаменты, тренировки, разговоры с дядей, тренировки, бессонные ночи, медитации-медитации-медитации, как вытравить чувство, которое не хочешь осознавать, которому не хочешь давать имени? В один день он сидел в медитации близ Гусу, под деревом и смотрел в себя, и, казалось, даже был спокоен. Но это была иллюзия. Каждый раз иллюзия, каждый раз - один чувствующе-обеспокоенный взгляд Вандзи - и всё летит в дребезги. Сичень не справлялся, Сичень истязал себя так, как умел только он: через способы, результаты которых удовлетворяли всех, кроме него. В какой-то момент Сичень упадёт. Красота усохнет, чувства растворятся и он станет идеален и он будет без единого изъяна, без единого надрыва, он ведь сможет, правда? Он справится, правда же? Нет, не справится... Он открывает свои серые глаза и видит, наконец, свет. Будто в голове включают лампочку. Птица. Он слышит песню, и она такая красивая, такая истинная, такая настоящая, розовая и чистая. Лёгкая боль в плече возвращает в настоящее, наверное должна, но Сичень смотрит перед собой и Сичень погибает вновь в свете звёзд или лишь одной звёзды, в песне птицы, в этой безумной красоте настоящей природы. - А-Чжань, я... Прости, А-Чжань, я... Я люблю А-Чжаня, я, я люблю тебя, - и из глаз его нестерпимыми дорожками льются слёзы и он понимает, что он уже пропал. Что вот она - точка невозврата, вот она - буря, в которой у корабля почти стопроцентная вероятность утонуть, но страшнее - выплыть. Ведь он же один такой, правда? Ведь А-Чжань хороший, ведь он его не поймёт, ведь поступит правильно, ведь А-Чжань отвергнет, правда же, отвергнет? Сичень плакал и Лебин под его пальцами звучала стуком пальцев и он внезапно поднёс её к губам и: - Подскажи хотя бы ты, милая птичка... И он пел и Лебин пела вместе с ним и, может быть, уже не было ни птицы, ни Сиченя, и только А-Чжань в его сердце, только боль и только мелодия, бесконечно рождённая мелодия... Лань Чжань проснулся утром и не узнал себя. Что-то было подозрительно не так. Именно сегодня всё нарушилось, что нарушилось, он не знал, но что-то нарушилось точно. Вспышка. Сон. Во сне Сичень целовал его губы. Во сне они обнимали друг друга иначе, но как-то ужасно правильно и так громно-громко билось сердце и всё было так по-настоящему и пальцы его были на щеке А-Чжаня и он говорил, совсем близко к лицу выдыхал :"А-Чжань"; и всё было так тепло и тихо, так тепло и тихо. Они поняли это в один день. Но поняли по-разному.