His name is Nyen

It's good to see you, but I really must admit

There's an odor in the air, and I think you look like shit

I can't stand from falling down, I'm too sick to throw up

Everyone keeps talking, and they can't shut the fuck up

(с) Green Day

      Сознание ускользало, словно лента сквозь дрожащие пальцы. А затем…       Перед ним раскрылось его «Пристанище», маленькое и квадратное, словно кто-то расплющил весь мир, как банку из-под колы, и повесил сверху мерцающую лампочку. Воздух был густым и затхлым, испорченным дешевым радиатором, который еле-еле помещался под окном.       Он прожил здесь две недели, притворяясь настоящим членом общества.       Здесь не было отца, ни его тяжелых шагов, ни обвиняющих взглядов, говорящих ему, как жалко он растрачивает такой потенциал. Всего лишь маленькая бетонная коробка — но коробка, которую он выбрал сам.       Он едва помещался в этой комнате. Он не мог должным образом вытянуться в так называемой кровати, потому что его ноги упирались в окно. Он открывал его и высовывал их прямо на прохладную деревянную раму, которая царапала его кожу, вторя тонкому матрасу, из которого торчали пружины. Помимо кровати, сюда помещался только стол, теперь заваленный бумагами и тетрадями. Сумка лежала внизу, зарытая в его белье.       Таким образом, все его существование здесь сводилось к кровати, столу и «кухне». Кухня была своеобразным сердцем этого здания. Именно на ней все и началось.       Днем она пульсировала жизнью: звенели кастрюли, люди соревновались в том, кто громче, кто-то притащил гитару и неизвестно, что было хуже — его игра или его голос, на весь коридор воняло луком. Поэтому Хантер ходил туда только по ночам, и в целом сначала его знали и именовали как «Призрака нашей общаги». Он украдкой съедал что-нибудь из общего холодильника и возвращался в свое логово.       Раньше он не думал, что настолько ненавидит людей. Здесь же, в этом блядском улье из мяса и пота, его неприязнь превратилась во что-то клиническое.       Например, за тонкой стенкой справа от него жил парнишка, чьей единственной целью, по-видимому, было проверять пределы терпения Хантера каждый божий день. Каждый вечер сосед приходил домой и врубал свой магнитофон на единственную возможную — иначе Хантер не мог это объяснить — громкость, то есть, на полную катушку. Снова и снова одна и та же безвкусная, приторная попса въедалась в стены и оставалась там навсегда.       Джейк лежал на кровати, уставившись в потолок, и изо всех сил мечтал о тишине. Он понимал, что этому идиоту, так-то, больше нечем жить. Это была его единственная отдушина. Но, черт возьми, почему он просто не может взять свой чертов оральник, выйти на улицу и терзать своим ужасным вкусом кого-нибудь еще?! Хантер был уверен, что паренька прибили бы в первые часы.       У него самого не было ни магнитофона, ни музыки, только всепоглощающая злость. Он считал, что не было ничего удивительного в том, чем все в итоге закончилось.       Его попросили уйти. Точнее, не так, ему сказали собирать манатки и вываливаться из общаги как можно быстрее.       Похоже, среди всех неудачников общаги — сыновей мелких гангстеров, алкоголиков-философов и неудавшихся поэтов — он был выставлен как самый нежелательный. Кто-то снова попытался прикарманить его пивко и обменял глаз на поллитровую баночку.       В шараге дела обстояли не лучше. Оценки едва выглядывали из болота, изредка пытаясь цепляться за грустно повисшие ивовые веточки. Джейк абсолютно забыл, что такое «посещаемость». Возвращаться домой означало признать, что он — не ответственный, не самостоятельный, и ничем не достойный член своего общества. Отец бы рвал и метал, если бы узнал, что он здесь творит. На самом деле, его успехи в учебе и так переходили к нему в первые руки даже еще до того, как о них узнавал сам Хантер. Но почему-то никто не говорил — как ему самому казалось — его отцу о том, как он проводит свои учебные будни. Иначе бы тот приехал с первыми же петухами, и веселая учебная жизнь закончилась еще раньше, чем на втором курсе.       Сунув руку под подушку, Джейк вытащил мятую пачку Pall Mall, вытряхнув одну сигарету онемевшими пальцами. Он даже не стал надевать обувь; так и вышел, и холодный линолеум заскрипел под его ногами.       Коридор был чертовски тусклым, а оштукатуренные стены были напрочь исписаны всякой ерундой. Парень изо всех сил попытался настроиться на успокоение… В этот чудесный момент его «товарищ» с чудесным именем Клавдий открыл свою дверь. Нет, не так, он распахнул свою чертову дверь с ноги и с силой ударил ей Хантера по лбу.       Сигарета неприятно обожгла руки и упала куда-то на пол. Ее собратья разлетелись по полу, как испуганные тараканы. Клавдий, нелепо улыбаясь, поднял руки, мол, звиняй, я ничего такого не хотел. Он делал это постоянно, но теперь…       Хантер смотрел на него в упор. Не как удав на мышь, а как маньяк на человека, который спугнул его долго выбираемую и тщательно отслеживаемую в течение долгих месяцев жертву. Мысленно сосчитав до десяти, как ему советовали, он принял взвешенное решение, достойное гражданина.       Он схватил своего «товарища» за волосы, с легкостью оттащил его в общий туалет, ибо был куда сильнее этого жалкого гика, и начал радостно его там гасить. Кажется, он не делал ничего настолько окрыляющего уже очень долгое время. К сожалению, он не помнил, чем все закончилось.       Сине-красные вспышки, силуэт отца, напряженный и безмолвный.       … И то, что Клавдия он никогда больше не видел. Ему было все равно, что с ним в итоге произошло.       Он думал лишь о том, что в этот короткий, яркий миг, когда хрустнули его костяшки пальцев и весело зазвенело в ушах, мир наконец-то обрел свой смысл.       Сейчас ему казалось, что жизнь решила показать ему калейдоскоп событий, которые так или иначе привели его к такому печальному финалу. Каждое «взвешенное» решение — или отказ как-либо действовать — образовали спираль, которая привела его к тому, что его настоящее тело сейчас покоилось на столе в доме каких-то психопатов.       Он чувствовал это сквозь дрему — медленный, затихающий пульс бренной плоти, возможно, сшиваемой сейчас по кусочкам. Или разделываемой до конца… Его грудь все еще вздымалась, а разум, к счастью, спокойно дрейфовал где-то на грани между жизнью и смертью.       Сейчас он «находился» в коридоре у своего «прекрасного друга» Дэвиса. Обои выглядели точно так же, как в ту самую ночь — коричневатые, отслаивающиеся по швам. Воняло дешевым алкоголем, табаком и лосьоном после бритья. На стене у двери висело зеркало, в котором он видел еще более юного себя, усталого, похмельного, и с запавшими глазами.       Он прекрасно знал, что сейчас будет.       Стекло в двери было мутным и размытым от времени и кухонного жира, но он все равно хорошо различал за ним две фигуры — Дэвиса и Дженни. В тот момент он ощущал ярость, сейчас должен был бы ощущать ностальгию, но осталось лишь спокойное понимание.       Их голоса доносились до него еще более приглушенно, чем на самом деле.       Дженни тихо рассмеялась — тем самым смехом, который когда-то заставлял что-то в его груди трепетать. Дэвис отвечал ей преувеличенно небрежно, наверняка ощущая себя королем-львом. Затем настроения изменились, и Хантер, хоть и слышал лишь обрывки слов, прекрасно понимал: они говорили о нем.       Дженни всегда была доброй девочкой, когда они оставались наедине — искренний взгляд, застенчивая улыбка. Она постоянно говорила ему, что он «милый, надежный» парень, «не такой, как все». И он ей верил. А сейчас, наедине с Дэвисом, она говорила то, что думала на самом деле: Хантер странный, ей страшно находиться рядом с ним, и у него явно не все дома.       Он чувствовал себя так, будто его сердце слетело с высокой горки в твердый песок. Хотелось отмотать назад. Лечь спать обратно, ничего не знать, проснуться утром и продолжать жить в мире, где все ему врут. Зато он был бы с ними, и, возможно, Дженни все еще была бы его.       Конечно же, нет.       Он даже помнил, где в ту ночь лежал столовый нож: справа от шкафчика, рядом с микроволновкой. В нем не было ничего особенного, на самом деле, он был туповат. Так же, как и Дэвис. И, наверное, так же, как и сам Хантер. Он не знал, почему Дэвис продолжал с ним общаться после этого. Дженни ожидаемо послала его нахер.       И сейчас он мог бы открыть дверь, чтобы прокрутить пленку заново. Но вместо этого он колебался. Он ощущал, что если он ничего не сделает, то останется в этом сне навечно. Будет стоять перед этой дверью, смотреть, к чему приведет их разговор. Они ненастоящие, и ничего нового он не услышит. Дженни никогда не скажет ему ничего другого.       Поэтому он распахнул дверь, чтобы покончить со всем этим.       Он ожидал, что оба, как и в тот раз, уставятся на него изумленно. Как же, ведь они ожидали, что он проспит всю ночь после того, сколько выдул.       Вместо этого случилось что-то куда более странное. Фигура Дэвиса оказалась собрана из частей его собственного тела, сшитых вместе. Провода тянули его за руки и плечи кверху, но уходили через потолок куда-то еще выше.       Дженни сидела напротив него на том же диване, все такая же красивая, если бы не одно но: на него сейчас взирали ее пустые глазницы, а перед ней лежала маленькая фарфоровая тарелочка, на которой лежали ее глаза.       В воздухе витал аромат железа и гнили.       Хантер испуганно отшатнулся назад, и мир вокруг него начал колебаться — стены растягивались и изгибались, как воск под действием пламени. Голова Дженни упала ей на грудь, а Дэвис попытался протянуть к нему руку, и она отвалилась от него, но осталась висеть на проводах. Нарастающий гул превращался в звенящий рев, до тех пор, пока все не растворилось.