Часть 1
22 октября 2025 г., 20:49
Где Радциг раздобыл этого оборотня, пан Ян Птачек не знал. Однако с его появлением разбойников и половецких наёмников в Подсазавье изрядно поубавилось. Индржих с неутомимостью гончей носился по окрестностям и истреблял всех, на кого указывал перст его пана.
В Ратае местные относились к нему двояко: с одной стороны, Индро не давал повода усомниться в искренности своих намерений, с другой — взгляд замкового кузнеца, когда Индржих возвращался из рейдов с охапкой погнутого железа, некогда принадлежавшего незадачливой разбойничьей братии, говорил сам за себя.
Беженцы из Скалицы Индро боготворили, пан Радциг гордился, даже Гануш нет-нет да и подкидывал ему работёнку. У Яна же Индржих вызывал лишь досадливое любопытство вперемешку с раздражением при одном лишь взгляде на услужливую мину, кажется, навсегда приклеившуюся к лицу Индро.
Не сказать, что оборотни в тех местах были в диковинку, — скорее экзотика навроде затейливой зверушки, привезённой из далёких краёв. Многие старались заполучить себе в охрану хотя бы одного, но такие, как Индро, встречались редко. Девки в банях шептались, что порой им становилось жутко обслуживать Радцигова питомца: было в нём что-то по-звериному чуждое, не свойственное другим.
Кормилица любила рассказывать пану Яну сказки о древних временах, когда по земле ещё бродили старые боги, обучая только-только продравшее глаза ото сна человечество. Волхвы, ворожеи, колдуны и ведьмы всех мастей черпали мудрость богов полной ложкой, постепенно заставляя остальных подчиняться собственной воле. Оборотней тогда было не в пример больше. Волчьим скоком преодолевали они огромнейшие расстояния, слышали многое, чуяли и того больше и всегда появлялись там, где это было нужнее всего.
Но шло время, боги покинули своих детей, внушительная часть забылась, растворившись дымкой в веках. Те немногие, кто ещё хранил старинные знания, не спешили передавать их другим. С каждой зимой оборотней становилось всё меньше. Церковь, набравшая силу и расправившая плечи в отсутствие твёрдой руки пастыря, завела риторику о том, что оборотни — дети диавола.
От этих детских сказок и пересудов Птачеку ещё больше хотелось залезть Индро под кожу и посмотреть, что же скрывается за этой маской наивного услужливого щенка. Вот только достойного повода всё никак не подворачивалось. Поэтому, когда Индржих появился в корчме после заката, Ян вцепился в представившуюся возможность зубами.
Свара вышла первостатейная. Если бы не появившийся в воротах корчмы Гануш, Ян бы ещё долго отлёживался после драки. Впрочем, разбитая губа и отпечатки чужих пальцев на предплечьях радости тоже не вызывали. Индро был силён, Ян даже на краткий миг позволил себе предположить, что тот был сильнее Бернарда, но быстро смыл крамольную мысль кислым вином.
Наказ Гануша, когда Яна с Индро растащили в стороны, был однозначен. Его сиятельное панское величество Птачек обязан был взять Индржиха из Скалицы с собой на охоту. Ян, безусловно, слегка погорячился, подначивая Радцигова щенка, но то было здоровое любопытство. Пану должно проявлять любознательность, хоть порой она могла выйти боком. Что он и попытался донести до Гануша, но тот был непреклонен. Поэтому поутру Ян стоял у конюшен, кусая только начавшую заживать губу, и ждал Индржиха.
Тот появился чуть позже, с ходу опростоволосился вопросом о лошади, чем вызвал у Яна очередной смешок, но воспоминания о словах Гануша заставили пана прикусить свой длинный язык хотя бы на время.
Поездка до тальмбергских лесов прошла сносно. Индро несколько огорошил Яна рассказом о половецкой расправе над Скалицей, чем заставил панича крепко задуматься о своём поведении. Внезапно оборотень оказался не любопытной игрушкой-зверушкой, а вполне себе живым человеком со своими страхами и горестями.
Всколыхнувшееся в душе чувство сострадания ошарашило Яна. Он как-то неприлично резко осознал, что вот этот нелепый щенок совсем недавно потерял родных и близких и цеплялся за любую возможность сохранить осколки мирка, в котором вырос.
В ответ на рассказ о смерти отца Яна Индро лишь угрюмо сверкнул глазами исподлобья, поэтому Птачек поспешил свести разговор в шутку, вдоволь поглумившись над Ганушем и его нудной ежедневной вознёй с разбором распрей о коровах и пастбищах. Кривая улыбка Индро лишь прибавила Яну уверенности, что того тоже смешит вся эта мелкая суета вокруг мирского. Поэтому панич весь оставшийся вечер соловьём заливался о действительно благородных занятиях: охоте, пирах и девках. Индро сдержанно кивал, но то Ян списал на отсутствие хоть какого-то опыта общения со шляхтой. Ничего, он пообтешет эту деревенщину, дайте ему время.
Отходя ко сну, панич удовлетворённо вздохнул себе под нос, рассматривая сгорбившегося у костра Индро, и почти провалился в сон, утопая в мечтах, как они вдвоём наведут шороху на завтрашней охоте. Одна из гончих приткнулась Яну за спину, тот шикнул на собаку, сгоняя с места, и невольно поёжился, наткнувшись на тяжёлый взгляд блеснувших серебром глаз.
Утро панич встретил в одиночестве. Хмуро прикончив остатки солонины, он хотел было разразиться тирадой на тему, где носит его нерадивого слугу, как тот сам вынырнул из ближайших кустов, растирая по красному капюшону бордовое пятнышко. Ян подозрительно сощурился, но Индро скорчил удивительно жалобное выражение лица, поэтому ворчать Птачеку резко расхотелось. Впереди был день среди лесных просторов без назиданий Гануша и болтовни того надутого борова в монашеской рясе.
Порывистое пари на то, кто настреляет больше зайцев, лишь добавило азарта к их времяпрепровождению. Яна увлёк не столько отстрел ушастых, сколько размышления о том, как будет охотиться Индро. На ум приходила нелепица навроде того, как Индро голыми руками и зубами хватает заячью тушку и сворачивает зверьку шею. Интересно, а клыки у него есть? Ян задумчиво сунул большой палец в рот и прикусил подушечку, пытаясь представить как оно могло бы ощущаться. Гончие, почуяв, что хозяин отвлёкся, унеслись дальше в лес, оглашая окрестности заливистым лаем.
Ян чертыхнулся и помчался догонять собак, распрощавшись с надеждой на лёгкую победу в состязании. И поделом! Нечего о глупостях думать.
Отловить дорвавшихся до свободы псов было не так-то просто: твари нашли полуобглоданную тушу оленя и радостно извалялись в останках. Яну пришлось практически пинками загонять животных в ручей, чтобы хоть как-то отмыть шкуры от тухлятины.
Пока псины носились по воде, обдавая всё вокруг снопами брызг, Ян задрал голову к небу и снова выругался: солнце подбиралось к зениту. Пора было возвращаться в лагерь. С пустыми руками.
Ничего, даже если Индро не настрелял зайчатины, у Яна были припасены силки. Какую-нибудь куропатку они точно поймают. Не столь благородная добыча, но и то хлеб.
Индро дожидался панича в лагере, убивая время заточкой охотничьего ножа. У ног лежали три заячьи тушки. Ян хмыкнул и задрал подбородок повыше, чтобы Радцигова щенка ослепило панским величием, не иначе, пока Ян будет благородно признавать поражение. Самолюбие панича, конечно, было задето, но не настолько, чтобы хамски откреститься от проигрыша. В конце концов, кто, как не он, должен быть образцом добродетели и прочих несомненных достоинств, присущих сословию беллаторес?
Подведя итоги их небольшому пари, Ян уселся у костра напротив Индро и принялся снимать тетиву с лука, искоса наблюдая за тем, как тот разделывает зайцев.
Одна из собак заискивающе подползла к Индро поближе и заскулила, выпрашивая подачку; тот рассеянно почесал подставленное пузо и, бросив короткое «позже», улыбнулся себе под нос. Ян невольно вздрогнул от того, как улыбка изменила лицо Индро, расслабив нахмуренные брови и поджатые губы. Внутри зазудело желание сказать какую-нибудь глупость, чтобы новое выражение задержалось на лице Индро подольше.
Ян аж закашлялся от неожиданности, настолько дыхание перехватило этим откровением. Индро поднял на панича озадаченный взгляд и снова нахмурился, будто смутившись проявленной мягкости. Ян тут же подскочил с места и отошёл к уложенным под дальний навес седельным сумкам, прокопавшись в них до того момента, пока не перестали краснеть уши. Нащупанный мешочек соли послужил отличным предлогом для отвода глаз.
Когда Ян вернулся к костру, чрезмерно гордый тем, как ловко выкрутился в своей голове из щекотливой ситуации, Индро обдирал последнего зайца. Задумчиво слизнув кровавую каплю с ножа, он закинул разделанную тушку в котелок и не глядя забрал соль у Яна из рук.
Неподалёку в кустах копошились гончие, похрустывая костями; пламя лизало дрова, а Ян стоял как вкопанный, задумавшись о том, сколько было в Индро от зверя.
Возвращаться в Ратае не хотелось, хотелось исподтишка наблюдать, как Индржих всё больше скидывает с себя личину человека, прислушиваясь и принюхиваясь к шуму леса вокруг. Ян поморщился, мысленно одёрнув себя от излишнего любопытства. Что он там не видел? Псина и псина. Просто чуть больше похожая на человека.
Огорошив Индро новостью о предстоящей охоте на кабана, панич царственно проследовал под навес и попытался ухватить пару часов сна, чтобы не таращить глаза на оборотня почём зря. Поворочавшись на лапнике, Ян плюнул и зарылся в сумки в поисках масла с воском, чтобы обработать позабытую в порыве невовремя подкатившей паники тетиву.
Индро сидел к паничу спиной, но Ян был готов поклясться, что видел, как тот дёрнул ухом в его сторону в ответ на возню. Желание наблюдать за оборотнем по-прежнему не пропадало, Ян со злости закусил губу и принялся смазывать плечи лука, стараясь сосредоточиться на монотонных движениях.
— Что тебя беспокоит, мой пан? — подал голос от костра Индро, заставив Яна вздрогнуть. — Я чую твоё раздражение даже отсюда.
Панич раздосадованно отложил лук и тряпку.
— Всё хорошо, — попытался отбрехаться Ян. Но только ещё больше разозлился на самого себя. — Хотя знаешь, нет…
Индро соизволил развернуть голову в сторону Яна, всматриваясь в панича повнимательнее.
— И почему же ты злишься, пан Ян?
— Не знаю, Индро, — поёжился от тяжести чужого взгляда тот. — Может, я голоден? Может, злюсь, что мне приходится проводить время в твоей компании, а не в обществе прекрасных дев?
Индро только головой покачал:
— Это на какой такой охоте девки водятся?
— На той, Индро, где тебе не навязывают в соглядатаи чужих щенков.
Яна несло. Он понимал, что сейчас хватит лишку, но слова, вылетающие изо рта, утягивали его дальше. В груди плескалась досада: на себя, на непрошеное любопытство, на несдержанность, на Индро, на Гануша с Радцигом и весь белый свет в придачу. Не так ему следовало себя вести, ой не так.
— Похлёбка скоро будет готова, — Индро закрепил ложку у костра и встал с места.
— Куда ты? — вырвалось у Яна, когда Индржих направился прочь из лагеря.
— Я чую твоё раздражение, — упрямо повторил тот. — Не хочу мешать сиятельному паничу предаваться мечтам о девках и выпивке.
— Самое время, Индро, — отгавкнулся Ян, натянув на лицо маску презрения. — Я уже начал уставать от твоего навязчивого присутствия.
Лишь шорох кустов стал ему ответом на грубость. Выждав на всякий случай, пока Индро отойдёт подальше, Ян зарылся пальцами в волосы и глухо застонал:
— Дурак, дурак, какой же дурак!
Опять стало стыдно за несдержанность. Плевать! Завтра Ян подстрелит кабана, они вернутся в Ратае с триумфом и пару седьмиц точно не увидят друг друга. Насмотрелся Ян сегодня на оборотней по горло.
***
Ночной лес был тих, тёмен и страшен — равно как и сам Индржих. Но жизни в лесу этом было, пожалуй, чуть больше, чем в нём. Над головой скользнула бесшумная тень скопы — мелькнула в небе и пропала, направляясь на юг, к реке. В узловатых ветвях бука двинул крылом змееяд, старый и почти наверняка чем-то больной: его крохотное сердечко билось неровно, медленно, как-то натужно. Шагах в десяти едва слышно хрупнула под заячьей лапой опавшая ветка. Индржих проводил цепким взглядом бурые встрёпанные уши, стремительно удирающие от него через заросли чистотела и душицы. Облизнулся, но вдогонку бросаться не стал: заяц был совсем маленький, неопытный. Жалко. И неинтересно. Смерти в лесу тоже хватало: в воздухе едва заметно, почти неощутимо тянуло гнилой застарелой кровью, трупным духом и ядовито-сладким запашком червивой требухи. Где-то далеко, за ручьём, зверьё задрало оленя… и соблазнительная вонь казалась Индржиху подозрительно знакомой. Почти сразу вспомнилось: да, точно, чем-то похожим несло от гончих пана Птачека, когда они только-только вернулись в лагерь. Пан Птачек. От одной мысли о нём хотелось оскалиться. Знал Индржих такие взгляды, какой был у Птачека; слишком хорошо знал. Даже в родной деревне то и дело замечал их на себе и на матери — от Ганса и его прихлебателей, от заезжих путников, от приглашённых для отпевания священников. Непонимание неизменно выливалось в больное любопытство, любопытство влекло за собой страх, а там, где есть страх, рано или поздно появляются палки и камни. И если раньше его могли бы защитить мама и папа, то теперь… Индржих упрямо мотнул головой. Ни к чему. Он тёк по лесу, подобно ручью. В какой-то момент замедлил шаг, прислушиваясь: в ельнике затаилась рысь. Индржих неслышно обошёл её по дуге, не привлекая к себе внимания. Здесь, в дремучей густой чащобе, ему было спокойнее, чем на людных улицах Ратае. Здесь он понимал, что делать и как быть, — или, ладно, не он, а та его часть, что умела выживать и не умела скорбеть. Здесь в каждом движении воздуха чувствовалась беззлобная воля природы, древняя как сам мир. Здесь Индржих был дома. Его настоящий дом сожгли — остался только этот. Мысли лезли и лезли в голову, мешая сосредоточиться. Обычно Индржих отгонял их, отмахивался, занимал себя каждую свободную минуту, чтобы вечером без сил упасть на кровать или лежанку и отрубиться, а не лежать полночи в темноте, рассматривая потолок или звёздное небо. Но здесь, в лесу с болваном-паничем, которого нельзя было бросить одного, заняться было нечем, отвлечься не на что. Спасала только охота. На охоте всё было просто: выследить, подкрасться, догнать, впиться когтями, растерзать, убить, убить, убить. Всегда ли он жаждал крови так истово? Всегда ли был способен на… на такое? Честно: Индржих понятия не имел. В Скалице не было нужды охотиться, ему пришлось начать здесь, в лесах вокруг Ратае и Тальмберга. Зайцы, ласки, кабаны, косули, олени, разбойники, дезертиры, половцы — разницы не было. Его ярости, звериной и исступленной, хватало на всех. Сейчас с ней справляться было ещё тяжелее. Индржих не врал пану Яну: он не только чуял раздражение Птачека, но и невольно заражался им, подхватывал его, втягивал через нос до помутнения рассудка, напивался им — и пьянел. Внутри и без панича постоянно ворочалась глухая безысходная злоба, а громкая и откровенная досада Яна смешивалась с ней и только приумножала, усиливала. Индржиха бесили любопытные взгляды пана, смущал его наглый голос. Поражал интерес Птачека к нему — идиотский в своём бесстрашии. Да, Индржих был ещё совсем волчонком и даже не перекидывался ни разу полностью; его время до сих пор не пришло. Да, он мало что умел и полагался в основном на инстинкт, интуицию и удачный случай. Он пока плохо владел мечом и луком, хотя и торчал на площадке с Бернардом целыми днями, до изнеможения; в настоящем бою его зачастую выручал зверь — его сила, ловкость, невероятная живучесть. Да, Индржих был и вполовину не так опасен, как взрослый и опытный оборотень. Но он всё ещё был опасен. До Яна Птачека эта незатейливая мысль, кажется, не доходила. Рождаемое из непонимания любопытство. Страх перед зверем. И расправа над ним — над тем, что пугает. Что сложного, господи? Но ратаевский пан всё никак не мог перейти от первого ко второму. Даже драка во дворе корчмы — это ж надо было додуматься! — как будто ничего не изменила. Индржих… не понимал. И чем дольше ждал, тем сильнее начинал бояться сам. Потому что когда неизбежное случится, когда пан сделает наконец этот неизбежный шаг… Дьявол. Чем позднее это произойдёт, тем больнее будет. Вновь остаться наедине с осознанием своей природы — одновременно дара и проклятья. Вновь получить по носу: нет больше места, где Индржих в первую очередь друг, сын, любовник — человек, не зверь. Шорох в кустах неподалёку заставил его застыть на месте, вжаться в тень. Заяц. Индржих повёл носом, чувствуя, как подёргиваются затронутые частичной переменой ноздри. До первого гона обернуться целиком он не мог, но перекидываться вот так, наполовинку, научился много лет назад. Пару раз даже развлекал Фрицека, Матуша и Бланку, позволяя им рассматривать вблизи его отблёскивающие тусклым серебром зрачки, неуверенно трогать заострившиеся уши и хищно вытянувшиеся ладони. Бланка со смешком трепала его по загривку, накручивала на пальцы вьющиеся пряди — то ли волосы, то ли шерсть, не разобрать. Она тоже никогда его не боялась… Из горла сам собой вырвался рык. Замерший было под кустом заяц услышал — и стрелой понёсся прочь. Индржих, припав к земле, заскользил следом. Не торопясь, не издавая больше ни звука, лишь молча вглядываясь в отпечатки лап на выстлавшем землю мхе. В ушах и висках бился торопливый стук чужого сердца, ещё надеявшегося: если бежать достаточно быстро, если петлять почаще, если постараться… Прекрасная в своей наивности надежда. Индржих всё равно догонит. Всегда догонял. Спешить ни к чему: спешка значит только лишний шум. Мох, трава и прелые листья скрадывали его шаги; безлунная ночь окутывала, обволакивала собой, и Индржих входил в неё как в воду, — плавно, без всплеска. При свете дня и издалека он наверняка смотрелся бы глупо, почти смешно: раскорячившаяся по земле фигура, нелепо согнутые ноги. Как баба в поле, ковыряющая из ботвы жуков. Но пока ещё никто, заметив в лесном мраке две горящие серебром точки, блеск оскаленных клыков и искажённое переменой лицо, не смеялся. И не только потому, что не успевали. На очередном взгорке заяц замедлился, доверившись обманчивой тишине вокруг, — зря, конечно. Рывок, два прыжка. И движение руки, вбивающее хрупкий хребет в остывшую за ночь землю. Хруст кости, судорога. Быстро и почти милосердно, пускай и не было в этом ничего от сострадания: то, что умирало в испуге, было так себе на вкус. Рот наполнила обжигающе горячая, вяжущая клыки травянистой горчинкой кровь. Клевер, железо, слипшийся иголочками мягкий мех. Прежде чем разорвать зубами шкуру и впиться в тёплое мясо, Индржих, прикрыв глаза, на миг уткнулся лицом в замирающий заячий бок, губами поймал последний спазм вдоха, ускользающую тень жизни. …Насытившись, он откинулся на пятки, облизнулся. Отёр запястьем рот, задрав рукав: пачкать одежду не хотелось. С этим утомительным бременем человеческого существования его зверь, кажется, уже смирился; приучился есть с земли, не утаскивать на колени, не заливать кровью грудь. По мышцам медленно раскатывалась приятная, ленивая усталость. Пахло смертью, стылой землёй, первыми летними грибами где-то под мхом и — едва ощутимо — влажными камнями. Точно, ручей. Индржих поднялся и, не отряхиваясь, потрусил к нему. Только там, вымыв в ледяной ручьевой воде лицо и волосы, мокрыми ладонями смахнул с шоссов налипшую грязь. Ну вот, снова похож на человека. На пути обратно к лагерю Индржих успокоился окончательно. Чёрт с ним, с этим Птачеком. Не так уж он и плох, пока не лезет. Вот бы он ещё не варился в своих непонятных переживаниях так откровенно, не травил бы душу, не заставлял снова чувствовать себя безобидным щенком, когда весь остальной мир вытягивал — насильно, раньше срока — из Индржиха дикого волка… Когда он вернулся, Ян не спал. Хотя и зажмурился сразу, как заметил Индржиха в кустах, — видимо, пытался прикинуться спящим. Смешной. Зверь, сытый и довольный собой, тянул Индржиха к лежанке. Коротко потереться боком о панский сапог в знак примирения: на полный желудок цапаться было особенно лениво. Разумеется, ничего подобного Индржих делать не собирался. Вместо этого он тихо подошёл к костру, окунулся в благословенное тепло. Проверил котелок, одобрительно хмыкнул: он шарахался по лесу больше времени, чем думал, и похлёбка давно бы выкипела, если бы пан не вытолкал пару деревяшек из костра. Сняв котелок и отставив его в сторону, Индржих подкинул в огонь ещё немного хвороста и устроился на своей подстилке из лапника. Подумав, всё-таки сказал вслух: — Извини, что сбежал, пан. Ян не ответил, но Индржих слышал, как он кивнул. Сойдёт. Дышал пан неровно и не мог заснуть ещё очень долго, всё ворочался. Индржих сквозь чуткую полудрёму отмечал, как понемногу успокаивается его беспокойный пульс, как замедляются нервные движения. Когда пан наконец затих и уснул, до рассвета оставалось совсем немного.
