Приручи меня

      Утро Яна началось с чего-то холодного и влажного, тычущегося ему в ладонь. Он нехотя дёрнул рукой, отгоняя, как он успел сообразить, одну из гончих, и перекатился на спину. Под крышей навеса поблёскивала росой в рассветных сумерках паутина.       — Доброе утро, пан, — бодро донеслось до его ушей от костра. — Солнце вот-вот взойдёт. Если мы хотим добыть кабана, то пора выдвигаться.       — Боже, Индро, если я говорю про утро, это значит, что солнце должно хотя бы показаться из-за горизонта. — Ян капризно заворчал, потянулся и с удовольствием прохрустел позвонками. В ответ только хмыкнули.       — Оно показалось.       Ян покосился на Индро и проследил за его пальцем, указывавшим в просвет между деревьями. Солнечный диск и вправду только-только высунул жёлтый масляный бок из-за дальнего холма. Неудержимо захотелось продолжить ворчать на не в меру умных оборотней, но Ян одёрнул себя, напоминая, что слух у Индро гораздо лучше его собственного. Чёрт бы побрал Гануша с его идеями! Даже в лесу теперь не было никакого спасения от удушливой клетки обязательств и самоконтроля.       Оседлав лошадь, Ян лениво принялся объезжать охотничьи угодья. Индро молчаливо трусил рядом с панским коленом, как и подобает верному слуге.       Подходящее место для засады не заставило себя ждать. Лужа призывно поблёскивала жирной грязью, так и умоляя какую-нибудь свинью зарыться в неё поглубже. Что та и сделала спустя какое-то время. Ян вскинул лук, отмахнувшись от замечания Индро про копье, и выстрелил. Хряк завалился на бок, панич уже готов был праздновать победу, как проклятая свинья подскочила и дала дёру прямо из-под носа.       Азарт погони утянул Яна вслед за добычей, намертво зашорив глаза на возможные опасности, поэтому, когда незнакомая рука дёрнула его из седла и повалила в кусты, он растерялся. Позади раздался животный визг: видимо, одной из гончих досталось, надо будет потом осмотреть её. Перед глазами поплыло, правую ногу пронзило болью.       Сообразить, где верх, где низ, Ян сумел с трудом. Грубый половецкий говор ясно дал пану возможность оценить всю глубину задницы, в которой он оказался. Внутри нехорошо заворочалась оглушающая паника. Но не на того напали, где-то в лесу всё ещё оставался Индро, который обязательно его найдёт, Ян не сомневался. Скорее всего. Если не решит его бросить.       Предательская мысль заставила горло на один удар сердца сжаться от ужаса, но Ян быстро встряхнулся, прогоняя из головы лишнее, и принялся орать. Орать так, чтобы его из самого Тальмберга слышно было.       Половцы панским воплям не обрадовались, влепив тяжёлым сапогом по Яновым регалиям и обозначив очень высокую вероятность отбить у панича охоту плодиться и размножаться, если тот продолжит орать. Но Ян лишь рассмеялся в лицо этим ублюдкам и принялся вопить громче.       Когда половецкие выродки приволокли его в свой лагерь, панич уже хрипел. Здравая мысль поберечь силы пришла ему в голову слишком поздно, поэтому сделать перерыв, чтобы саднившее горло смогло отдохнуть, он решил, лишь почувствовав тугие верёвки на руках. Впервые прислушавшись к своему состоянию, Ян понял, что знатно болели рёбра и нога. Видать, когда с лошади падал, приложился. Ему бы только до Ратае добраться. Где же черти Индро носят?       Половцы подозрительно покосились на пленника в ответ на тишину и продолжили заниматься своими делами. Солнце плавно катилось к закату. Ян понял, что, если он сейчас смирится со своей участью, наёмники его либо убьют, либо увезут из Сазавы. И принялся вопить с новыми силами. Он надеялся, что крики о количестве пленивших его людей помогут тому, кто услышит Яна, расправиться с половцами быстрее. Поэтому сосредоточился на том, чтобы у этих ублюдков не было ни единой возможности расслышать хоть что-то, кроме голоса Птачека.       Один из выродков оказался побеспокойнее, поэтому попытался заткнуть панича, вдоволь отходив кулаками по лицу и рёбрам. Ян застонал, но кричать не бросил, продолжая держаться на чистом упрямстве. Половец напоследок ещё разок зарядил паничу между ног, брезгливо сплюнул и отошёл к напарнику.       Дыхание Яна окончательно сбилось от побоев, но сдаваться он категорически отказывался. Кто-нибудь обязательно явится. Даже если Индро бросил его на произвол судьбы, он наверняка сообщил Ганушу о пропаже Яна. Или местный егерь услышал крики о помощи и доложил пану Дивишу. Другого просто не могло быть. Не могло ведь?       Ночь накрыла половецкий лагерь удушливым одеялом обречённости. Панич подрастерял остатки своего упрямого настроя и затих, прикидывая, как ему предстояло вести себя завтра. Отказаться от надежды означало смириться, поэтому Ян медленно двигал связанными руками за спиной, пытаясь ослабить верёвку. Если повезёт, к исходу ночи путы ослабнут настолько, что ему удастся вырваться.       Разбойники, убедившись, что пленник вымотался за день, расслабились окончательно. Эти идиоты даже в дозор решили не ходить. Ян зашуршал руками активнее. Сегодня или никогда. Ему необходимо было освободиться, до Ратае он как-нибудь уж доберётся.       В кустах мелькнула тень. Ян резко втянул воздух сквозь зубы и затих, прислушиваясь. Нечто медленно обходило лагерь по границе отблесков от костра. Ян что есть мочи напряг зрение и смог заметить лишь две серебристые точки. «Индро?» — едва слышно, на выдохе вырвалось у него. Точки двинулись в его сторону. Панича затопило чувством облегчения. Не бросил! Нашёл! Он снова задвигал руками.       Один из половцев беспокойно заворочался, тень резко метнулась из кустов на звук к бандиту и нависла над ним.       Если бы кто-нибудь когда-нибудь спросил Яна, что он запомнил с той ночи, он бы ответил, что ужас. Животный непередаваемый ужас. Индро был неудержим. Резкое движение рукой, предсмертный хрип, брызги крови, взметнувшиеся фонтаном из разодранного горла. Второй половец, умостившийся в дальнем конце лагеря, оказался расторопнее, откатился в сторону, хватаясь за саблю, будто толкнул его кто. Индро зарычал и оскалился, метнулся к нему — тот заорал так, что зверьё, не успевшее разбежаться от криков Яна днём, в панике попряталось сейчас.       Ян смог разглядеть только беспорядочные блики металла, услышал треск рвущейся ткани и скрежет. Половец коротко гортанно вскрикнул и забулькал. Раздался жуткий хруст, и следом всё затихло.       — Индро? — попробовал заново подать голос Ян.       То, что вступило в круг света от костра, напоминало Индро лишь издалека. Ян невольно заметался взглядом по смутно знакомому лицу. Горящие серебром глаза, оскаленные клыки, заострившиеся уши. И кровь, много крови. Казалось, Индро выкупался в ней. Видимо, лицо Яна от открывшейся картины вытянулось настолько, что Индро опешил. Пальцы с заострившимися когтями дёрнулись к подбородку, будто тот хотел стереть кровавые разводы, но передумал.       — Как же я рад тебя видеть! — у Яна внутри словно прорвало плотину. — Где тебя носило?       Индро медленно приблизился к паничу и втянул носом воздух. Яна передёрнуло то ли от страха, то ли от облегчения. Оборотень, в целом, не слишком отличался от человека, подумалось ему. Ну клыки, ну когти, ну переломит он Яна пополам при желании, как тростинку.       — Выпил вина, поохотился, отдохнул, — голос Индро чуть рычал на окончаниях слов. Ян рассмеялся, хотя смеяться хотелось мало.       — Я поставлю тебе памятник! — продолжил трепать языком он, пытаясь не дрожать, пока Индро копался с верёвками, стягивающими запястья. — В бронзе! Помяни моё слово!       Когда пан почувствовал, что руки свободны, он со стоном опустился на землю прямо там, где стоял. Индро тут же оказался рядом, заглядывая в лицо. Ян невольно зацепился за проблеск клыков во рту. Жуть какая.       — Раны выглядят неважно, мой пан, — в по-звериному отсвечивающих глазах мелькнуло беспокойство. Ян устало усмехнулся, поморщившись.       — Придётся тебе помочь мне добраться до Ратае. Моя лошадь убежала.       Индро тут же подскочил на ноги и огляделся, принюхиваясь. Ян мог лишь отстранённо наблюдать, как оборотень обходит лагерь, копается в сундуках и обтирает лицо куском половецкого одеяния.       — Готов? — спросил он, вернувшись к придремавшему паничу. Тот сонно сморгнул, сосредотачиваясь на лице Индро.       Оборотень попытался закинуть руку Яна себе на плечо, чтобы приподнять пана с земли, но побитые рёбра отозвались болью во всём теле. Ян застонал, падая обратно на ствол дерева, к которому раньше был привязан.       — Индро, стой-стой-стой, — зачастил он. — Я не могу. Не могу. Придётся придумать что-то другое.       Когда перед глазами возникла чужая спина, Ян сначала не понял, что от него хотят.       — Залезай, — рыкнул Индро, аккуратно подсовывая ладони под бёдра Яна и подтягивая ближе к себе. Тот послушно обхватил оборотня за шею. Индро глухо вдохнул и легко поднял панича с земли. Яну пришлось вцепиться в обтянутые зелёной тканью плечи изо всех сил.       — Знаешь, приходилось мне объезжать лошадей, но оборотня — ни разу, — задумчиво протянул он, усмехаясь собственной шутке. Индро зарокотал смешком где-то под щекой.       Ян поёрзал, устраиваясь поудобнее, и уткнулся носом в красный капюшон. Лёгкие затопило запахом лесных трав, пота и металла. Индро двинулся, перехватил Яна понадёжнее и медленно зашагал прочь из лагеря.       Было странно. Яна разрывало между тем, что он должен был стоически переносить боль, подобно настоящему мужчине, идти рядом с Индро, гордо вскинув голову и мужественно сжимая зубы, — и тем, что слезать с тёплой спины не хотелось категорически. Поэтому Ян позорно поддался искушению и решил, что стоически переносить боль можно и с комфортом. Где-то чуть ниже ребёр он чувствовал, как гулко бухает чужое сердце, как работают мышцы, гоняя воздух. Индро шагал уверенно, будто и не нёс за спиной дополнительного веса; вертел головой, осматривая кусты, и Ян позволил себе расслабиться ещё больше.       Мимо проплывал ночной лес, в ветвях копошились ночные птахи, Индро то и дело дёргал заострившимися ушами в сторону подозрительных шорохов. Ян тоже первое время пытался осматриваться, но, пару раз напоровшись носом на пушистый кончик уха Индро, затею бросил. Было как-то слишком неловко, ведь хотелось это самое ухо схватить рукой и перекатить между пальцами, чтобы почувствовать бархатистую мягкость. Индро бы точно не оценил, поэтому Ян капитулировал и попытался хоть как-то набраться сил: в ворота Ратае он не позволит себя занести таким образом ни под каким предлогом. Последние шаги к дому он должен был сделать сам.             

***

             Ян затих, уткнувшись носом ему в плечо. Индржих слышал дыхание панича: неровное и прерывистое, оно с трудом продиралось через стиснутое болезненным стоном горло.       Половецкая сволочь разбила ему всё лицо. Правая стопа нехорошо болталась в воздухе, напряжённо покачиваясь в такт шагам Индржиха, — как будто Ян не мог расслабить ногу даже в полузабытье. Оборотень не сомневался, что если стянет с Яна обувку, то увидит распухшую щиколотку. Но сильнее всего, кажется, досталось панским рёбрам: боль всегда выливалась в жар, и сейчас пан Ян почти обжигал ему спину. Оставалось надеяться, что рёбра просто треснули, а не сломались, угрожая проткнуть что-нибудь внутри…       Птачек глухо замычал ему в загривок, и Индржих, очнувшись, торопливо разжал пальцы. Сам не заметил, как от злости впился когтями в чужие бёдра. И дьявол с ними, с половцами, — на мёртвых злиться толку чуть. На полуживого, примолкшего панича тоже не хотелось. Поэтому приходилось злиться на себя.       Опасный, грозный, страшный… Курва! Дурака кусок, вот он кто.       Можно же было не оставлять пана одного в лесу. Что Индржих, не догнал бы его лошадь? Да догнал и перегнал бы, если б захотел. Но когда Ян вскочил в седло и с гиканьем понёсся за удирающим хряком, Индржих не побежал следом, как должен был. Постоял ещё, помнится, подумал, идти ли за ним вообще: а ну как сам вернётся, сообразив, что только раззадорил кабана? Потом перед глазами всплыло упрямое лицо Птачека, его своевольно вздёрнутый нос — и Индржих со вздохом поплёлся-таки через кусты в ту сторону, куда ускакал панич.       Уверен был, что не потеряет его в лесу: острый запах конского пота ощущался в воздухе ярко и отчётливо, с силой бил в ноздри. Поэтому Индржих и не торопился, шёл по следу едва ли не вразвалку, представляя, как снисходительно ухмыльнётся прямо в разочарованное лицо Птачека, ехидно посмотрит на его пустые руки, вкрутит шутку-другую, отыгрываясь за вчерашнее… Самонадеянный болван.       Что случилась беда, он понял слишком, слишком поздно — когда запах привёл его к ручью, из которого жадно пила лошадь Птачека. Перепуганная и с пустым седлом. Индржих споткнулся от неожиданности и замер, тупо глядя на лошадиный круп, вдоль которого тянулась неглубокая рана от клинка.       Вот блядь.       Поймать-то своевольную скотину он поймал, пусть и не сразу. Но в седло забираться не стал: кони его, как и всех оборотней, недолюбливали, и в любом случае на своих четырёх он должен был управиться быстрее, чем если бы попёрся через лес на сопротивляющейся кляче. Подумав немного, Индржих просто привязал поводья к ближайшему дереву. Решил, вернётся за лошадью потом, если волки не загрызут её раньше. Надо же будет хоть что-то предъявить пану Ганушу, когда он спросит, где Индржих просрал его племянничка.       Сколько времени потерял, пока шёл по запаху обратно, даже думать не хотелось. В конце концов — на очередной заросшей поляне, которую в первый раз миновал не задумываясь — он почуял, как к тяжёлому конскому духу примешиваются едва различимые запахи человеческого пота, проржавленного железа… и крови. Стиснув клыки, Индржих присмотрелся к земле — и на сей раз увидел чёткие следы.       Вон там лошадь пана выскочила из чащи, едва не переломив копытами молодой дубок. Тут перепуганный кабан метнулся вбок, к кустам. Тут, у раскуроченного молнией пня, чья-то нога откинула прочь одну из гончих панича. А тут… тут Яна выдернули из седла и швырнули на землю.       Индржих втянул носом воздух. Твою мать. Пан Радциг его убьёт. Пан Гануш его живьём сожрёт — и рассказать, что он вообще-то страшный-престрашный оборотень, Индржих вряд ли успеет.       Даже сейчас, даже ощущая спиной дыхание пана Яна и придерживая его ладонями за бёдра, живого и горячего, Индржих невольно содрогнулся от одного воспоминания. Ох и страшно было там, в густом лесу, когда он настороженно двинулся по следу, под каждым кустом ожидая найти обезображенный труп в жёлтом пурпуэне.       Сам того ещё не зная, он только продолжал тратить время впустую. Шёл медленно, не уверенный, к чему готовиться. Принюхивался, прислушивался, напряжённо всматривался в понемногу густеющий к вечеру воздух. По пути кое-как разобрался: из седла Яна выпинывали двое, двое же тащили его через лес. И судя по следам, пан явно не облегчал им задачу: упирался ногой — почему-то одной — в землю, брыкался, Индржиху то и дело попадались ободранные и обломанные кусты.       Значит, живой. По крайней мере, был.       Разумеется, услышал его Индржих гораздо раньше, чем увидел. Панич орал как резаный, до сипоты. Впервые от звука его голоса накатило облегчение — головокружительно пьянящее, сладкое. Осторожно пробираясь к лагерю, Индржих думал, что, может, ещё удастся избежать гнева пана Гануша. Надеялся, Птачека не тронули: он и так наверняка отбил себе всё, что можно, когда навернулся из седла на ходу.       Сейчас, конечно, над этой надеждой оставалось только посмеяться, горько и уныло.       — Ты же, пан, не собираешься там помирать, правда? — забывшись, потерявшись в размышлениях, рассеянно уточнил Индржих. — Было бы очень обидно.       Пан Ян у него на закорках, как ни странно, услышал. Шевельнулся, сонно и неразборчиво пробормотал куда-то в гамбезон:       — Разве что тебе назло.       Индржих фыркнул. И правда, этот-то может.       Даже тогда, на той поляне, привязанный к дереву — вопил же ведь, не стесняясь ни бога, ни дьявола. Такими словами половцев крыл, что у Индржиха ныли уши, не понимавшие, то ли им покраснеть, то ли увянуть. Пока он наматывал бесшумные круги вокруг лагеря, присматриваясь и принюхиваясь, Птачек успел проехаться и по матерям половцев, и по их сёстрам, а уж что, по его мнению, эти бедные женщины вытворяли с лошадьми и баранами… Индржих, закусив губу, даже восхитился невольно: ну он бессмертный, что ли? Сначала с оборотнем в рукопашную лезет, теперь это. Его счастье, что половцы, кажется, почти ничего из его воплей не понимали, иначе над своим неразумным поведением пан Ян размышлял бы прикопанный под ближайшим кустом.       Впрочем, в криках Птачека Индржих разобрал и кое-что полезное. Половцев совершенно точно было двое, не больше — значит, можно было прекращать кружить вокруг лагеря, достаточно было просто держать его в поле зрения. Это было хорошее известие. Оба половца торчали рядом с пленником, не отходя даже облегчиться, — это было плохое известие. Но что самое паскудное — оба разгуливали в полном доспехе, сквозь который когтями, без меча, так быстро не проберёшься, а у одного был ещё и лук, который пан Ян громко обещал засунуть половцу в места, для подобных забав явно не предназначенные.       Индржих долго не решался напасть. Вынырнуть глубокой ночью из темноты в полусонный лагерь и разорвать там врагов одного за другим, не обращая внимания на мелкие раны, которые сами затянутся через пару дней, — дело одно. Постараться, чтобы при этом в связанном паниче не наделали лишних дыр, — уже совсем другое. Без меча, даже без кинжала, с одним охотничьим луком, с которым Индржих обращался из рук вон плохо… Пока он будет выковыривать первого половца из брони, второй успеет не только прикончить Птачека, но и набить из него чучелко. Симпатичное и неразговорчивое — это, безусловно, выгодно отличало бы его от живого Яна, но что-то Индржих сомневался, что пан Гануш обрадуется такому охотничьему трофею.       Ситуация была поганая. Один из половцев не отходил от Яна и вечно крутился где-то неподалёку. Уже в сумерках, устав от бесконечного ора, даже отлупцевал — Индржих напряжённо смотрел, готовый плюнуть на всё и вмешаться, если половец перестарается. Когда он закончил, Ян ещё какое-то время кричал, а потом совсем умолк. И Индржиху это очень не понравилось.       Ну а дальше… дальше стемнело. И всё оказалось куда проще, чем он думал. Индржих дождался, пока рядом с Яном останется только лучник, и сначала убил его. Половца с саблей задрал вторым, почти без сопротивления: оттеснил от Птачека как можно дальше и с наслаждением выгрыз глотку, прежде чем перебить хребет.       Яна мордовал именно этот.       Во рту до сих пор ощущался привкус его крови — горькой и вязкой от страха. Губы Индржих всю дорогу облизывал с мрачным удовлетворением.       Ян снова завозился у него на спине, вырывая из размышлений. Вздохнул, едва размыкая губы пробормотал:       — Стой, стой, Индро. Погоди. Мои гончие… Дьявол, забыл совсем, они же тоже сбежали. Надо вернуться, пока далеко не ушли. Потеряются ведь…       Индржих прикусил губу, не замедляя шага. Имело ли смысл объяснять паничу, что его «пока далеко не ушли» сильно запоздало? Индржих тащил его по лесу уже несколько часов, совсем скоро должен был заняться рассвет, и Ян наверняка сонно бредил, если этого не замечал.       Кроме того, возвращаться было не за кем. Гончих Индржих нашёл в зарослях лещины — на той самой поляне, где Яна вышибли из седла. Два изрубленных саблей трупа, небрежными пинками отшвырнутые в сторону, так и остались лежать на окровавленной траве: у Индржиха не было времени с ними возиться.       Крепко же пана приложило, если он не услышал, что сталось с его псами. Но даже если так, даже если правда не услышал — неужто сложно сообразить? Видел же, что в лагере их не было, мог бы и догадаться: половцы не потащат с собой двух обозлённых собак, особенно если их хозяина прямо перед ними бьют и волокут по земле.       Дурак какой-то, ей-богу. Что в Индржихе зла и опасности не видит, что во всём остальном. В романах своих рыцарских живёт, что ли, в благородных сказочках? Где всё забава, а плохое только со злодеями случается? Ну, Индржих сейчас быстро ему глаза на мир раскроет. Индржих ему сейчас… Индржих…       — Я за ними вернусь, — тихо соврал ему Индржих. — Только тебя в Ратае отнесу — и сразу обратно.       Панич согласно промычал что-то ему в загривок и тут же сонно засопел. Поудобнее перехватив его ноги, Индржих молча зашагал дальше, к просвету между деревьями: там наконец показалась ведущая в Ратае дорога.       Отстранённо, до странности мимолётно подумалось: от пана Яна приятно пахло. Даже от раненого.