Жвачка

      Мысль зрела в нём долго и мучительно, как нарыв, неспособный прорваться. Даже когда Иллуми вёл торги с совестью и убеждал себя, что никуда не поедет, на самом деле он уже знал, что это вопрос времени.       Путешествие на Арену неотвратимо. И что печально — желанно.       В голове то и дело крутились собственные слова «не сдерживайся», сказанные с холодной прагматичностью, которая всегда его подводила, когда речь шла о Хисоке. Он анализировал риски: вероятность физического ущерба — высока, психологического — непредсказуема. Цель — опыт. Проверить гипотезу о природе тайных желаний и их пределов. Логика — железная. Но под ней копошилось что-то бесформенное, тревожное — ожидание и любопытство, лишённые научной строгости, жгучие и неподобающие. Оттягивать момент было так же бессмысленно, как и сопротивляться.       Он открыл чат, быстро написал: «Приеду через неделю». И отбросил телефон прочь. Это ощущалось хуже любого поражения, словно он сдался, даже не приняв бой.       Жалко.       В свою очередь, адресат сообщения испытал смешанную палитру эмоций и не торопился с ответом. По правде говоря, Хисока не воспринял тогда всерьёз слова Иллуми. Он до последнего верил, что тот не настолько безумен и отчаян. Что то был сиюминутный каприз, от которого Иллуми впоследствии откажется и ни за что добровольно не отдаст поводья ему в руки.              Никогда ещё ошибаться не было так приятно. Пришлось хорошенько задуматься над «развлекательной программой». Необычный гость требовал изобретательного, нет, самого изощрённого подхода под стать себе! Грубость, пытки, кровь — не то, чем можно было бы удивить Иллуми. Игнорировать их он был обучен с раннего детства. А Хисоке нужен был настоящий эффект, захватывающий дух. Ведь второго шанса могло и не быть.

***

      Ночь перед вылетом была полной терзаний, утро — безликим. Тело упрямо не желало подниматься с постели.       От Хисоки пришло только короткое:       «Лифт D, комната 844. Не заблудись. Жду».       Иллуми перечитал сообщение дважды. И не нашёл в нём ни вызова, ни привычной подколки, что уже само по себе было странно и угнетало.       Он собрал вещи быстро, как будто на задание. По сути, это оно и было — только с неопределённым исходом, где ему предстояло занять не свою роль.       Перед зеркалом он долго выбирал одежду. Ничего броского, никаких акцентов. Всё должно быть максимально неприметным и обесцвеченным. Хотелось спрятать себя хотя бы за объёмными складками и слоями ткани, сделаться невидимкой. Несмотря на тёплую летнюю погоду, Иллуми облачился в водолазку, толстовку и балахонистую ветровку. Не забыл и про очки с кепкой. Волосы собрал в низкий хвост. И всё это… нисколько не помогало.       В полёте было не до сна. Он пытался приклеить к происходящему хоть какой-то ярлык рациональности. Проверка. Эксперимент. Наблюдение. Но, чем ближе была Арена, тем яснее становилось, что движет им гложущая жажда.       Когда перед глазами возникло величественное здание, Иллуми вспомнил, как стоял на том же пороге мальчиком, едва сдерживая дрожь от обилия шума и света. Толпа была оглушительной, взбалмошной, живой. Тогда он боялся их, а теперь боится себя. Арена почти не изменилась с тех пор. Всё та же вертикальная громадина из стекла и стали, растущая из земли и уходящая в облака. И всё те же люди — жаждущие наживы, победы, пахнущие потом и азартом. Хисоке подходило как нельзя лучше.              Иллуми шагал быстро, не оглядываясь. Каждый взгляд и незнакомец казались угрозой. Где-то здесь был и Киллуа. Он понимал: если их пути пересекутся — неважно, на каком этаже, — он просто выпрыгнет в окно, ни секунды не мешкая. Присутствие на Арене, движение в сторону номера Хисоки — уже позор, от которого не отмыться. А быть замеченным при этом Киллуа — стократ хуже.       Он прошёл мимо стойки регистрации, свернул в служебный коридор, ища глазами треклятый лифт, уповая на то, что зайдёт в него один. Повезло.       Интерьер верхних этажей был заметно богаче. Хрустальные люстры, бордовый ковролин и хорошая шумоизоляция, за которой не были различимы звуки ни ринга, ни города.       Хисока открыл не сразу. Секунды тянулись слишком долго под его дверью. Иллуми уже пожалел, что вообще поднялся туда. Уйти было всё ещё не поздно.       Когда дверь всё-таки распахнулась, на пороге возник он.              — О, ты всё-таки дошёл.       Хисока не улыбался. Иллуми сбросил очки и капюшон.       — Зачем ты так вырядился, Лулу? — Хисока шагнул ближе, расстёгивая молнию куртки. — Давай, снимай все эти тряпки. Они тебе не идут.       Сценарий разворачивался совсем не таким, какой он проигрывал в голове. Не было насмешек, нетерпеливых рук, немедленного насилия. Была только полная контроля вежливость.       Номер казался стерильно чистым, словно в нём никто не жил. Панорамные окна давали много света. Они возвышались над крышами соседних небоскрёбов, открывая вид на чистое голубое небо. Рядом стояла огромных размеров застеленная кровать. Пол — покрыт ковром с длинным густым ворсом кроваво-красного цвета. Ноги проваливались в него почти по самые щиколотки.       Когда Иллуми разделся, Хисока смотрел на него тяжёлым оценивающим взглядом. Он изучал его, как стратег — карту перед решающей битвой.       — Иди помойся, — указал он на дверь в конце комнаты.       Иллуми ощутил, как внутри всё сгущается, и молча пошёл в ванную. Его встретила стеклянная кабинка и белоснежный кафель. Обжигающие струи воды стекали по коже, смывая всё, с чем он сюда пришёл. Каждая секунда в этом душе была как часть ритуала, подготовка к тому, о чём сам просил.       Влажные волосы покрывали грудь и плечи, укутанные полотенцем. Когда он вышел, в номере стало резко темно — теперь шторы закрыты. Его собственной одежды тоже не было видно. Хисока стоял на том же месте. Он проследил взглядом за каплей воды, медленно скатывающейся с пряди.       — Полотенце. — Голос был тихим и спокойным.       Иллуми остановился посреди комнаты. Пальцы сжали край. Последний символический барьер, которого он вот-вот лишится.       — Ты приехал сюда не для того, чтобы мяться, — напомнил Хисока. — Ты тут за опытом. Так получай его с самого начала.       Пальцы разжали полотенце, и то упало белым облаком на пол. Он стоял полностью нагим под ничего не выражающим взглядом Хисоки, чувствуя, как воздух с давлением касается кожи. Предвкушение и ужас сплелись в один тугой узел под рёбрами.       — Хорошо, — наконец удовлетворённо произнёс он. — Можно начинать.       Запах в номере изменился — стал липким и сладковатым, с нотами спелых фруктов. Иллуми поморщился, прежде чем понял, что происходит.       Голос Хисоки прозвучал мягко, почти ласково:       — Не бойся.       Он подошёл ближе, разжал пальцы, и в ладони показалась розовая полупрозрачная бусина размером с горошину.       Он поднес её к губам Иллуми.       — Съешь. Это не опасно. Почти.       Иллуми знал, что это ловушка. Но он приехал за этим. За знанием, которое, видимо, нельзя было получить иначе. Он сделал неглубокий вдох и проглотил её. Вкус — сладкий, как перезрелая груша, с горьким вяжущим послевкусием миндаля. И тут же его тело перестало подчиняться. Не из-за паралича. Просто стало невесомым, мягким, будто его погрузили в чан тёплого тягучего мёда. Он мог дышать, мог моргать, но не был способен пошевелить и пальцем. Мускулы, выточенные годами тренировок, были всё ещё там, под кожей, но связь с ними рвалась слишком быстро. Его заперли внутри, как в идеальной тюрьме с бархатными стенами.       Хисока наблюдал с научным интересом.       — Любопытно, да? — Он провёл пальцем по его обнажённому плечу, и прикосновение отозвалось ярчайшей вспышкой. — Ты всё чувствуешь. Но не можешь ответить… Наверное, ты не понимаешь, почему это действует? Ведь к ядам ты невосприимчив. Но это кое-что похуже… Концентрированное желание.       Хисока сделал паузу и продолжил:       — Ты теперь чистый лист. И сейчас… — его палец медленно скользнул вниз, к грудной клетке, — я буду рисовать.       Первые прикосновения были лёгкими. Кончики ногтей выводили невидимые узоры, едва дотрагиваясь, и каждый след прожигал сознание Иллуми, как раскалённое шило. Без возможности отстраниться или скрыться. Самый невинный жест становился нескончаемым ударом тока.       — Здесь, — прошептал Хисока, касаясь под ключицей, — живёт страх. Не тот, что заставляет бить или бежать. А тот, что останавливает. Как страх кролика перед удавом.       Палец переместился на солнечное сплетение.       — А здесь — рождается гнев. Горячий и бесполезный.       Затем он провёл ладонью по внутренней стороне бедра.       — А тут… Тут просыпается то, что привело тебя сюда. Постыднее страха и сильнее гнева.       Иллуми не мог отвернуться. Он был вынужден встречать его взгляд, видеть в блестящих золотых глазах не издёвку, а хищное внимание. Любое движение Хисоки было ключом, который тот плавно поворачивал, открывая потайные комнаты, о существовании которых Иллуми ещё даже не подозревал. В лишении контроля и этой беспомощности рождалась извращённая свобода. Свобода от необходимости что-то решать, диктовать и выбирать. Он мог только чувствовать. И даже эти чувства зависели не от него.       Хисока наклонился так, что губы коснулись уха:       — Ты всегда думал, что сила — это умение наносить удары. Но настоящая сила… — его язык обжёг мочку, — …в умении принимать их. Позволить себе разбиться вдребезги. Только тогда узнаешь, из чего сделан. И ты не представляешь, насколько волнующе быть свидетелем этого, — усмехнулся он.       Иллуми понял, что оказался только в самом начале конца. И от этой мысли по всему обездвиженному существу пробежали первые мурашки.       — Ты просил не сдерживаться, — голос Хисоки прозвучал сзади, ровный, без игривости, — но ты не понимал, о чём просил. Обычная жестокость… для тебя это скучно, не острее ноющего зуба.       — Я не боюсь боли, — тихо сказал Иллуми.       — Я знаю. Поэтому мы начнём не с неё.       Без всякого предупреждения плотная невидимая стена нэн обрушилась на Иллуми. Она не давила, а ласкала и поддерживала каждую кость, мышцу и каждый сустав. Все конечности оказались заперты в незримых оковах.       Хисока провёл пальцем вдоль линии челюсти.       — Я мог бы полоснуть здесь лезвием, — задумчиво произнёс он, палец медленно скользил вниз, по горлу, останавливаясь у ярёмной впадины. — Два миллиметра… Этого достаточно, чтобы рассечь кожу и капилляры. Кровь будет не алой, а тёмно-вишневой. Сначала ты почувствуешь холод, а потом — горящую дорожку.       Он двинулся дальше, по ключице.       — А здесь… Здесь я мог бы надавить сильнее обычного. И она бы хрустнула с глухим звуком, как ломается сухая ветка…       Хисока говорил час, может, два. Время теряло счёт в этой неподвижности. Он описывал каждый мускул и внутренний орган. Детализировал потенциальную боль с жестокостью вивисектора и вдохновенностью поэта. Рассказывал, как выглядят разорванные мышцы, как звучит треск рёбер, как пахнет обожжённая плоть.       Иллуми слушал. Не было никакого воздействия, к которому он привык. Только реальность, нарисованная голосом Хисоки. И мозг, лишённый угроз, начал проецировать эти образы, предвосхищая знакомые ощущения. Мурашки бежали по коже там, где должен был пройти нож. Мышцы непроизвольно напрягались в ожидании удара. Это был неуловимый призрак переживания. Он был везде и нигде.       На лбу проступила испарина. Иллуми пытался отключиться, уйти в себя, как делал во время тренировок. Но голос Хисоки был настойчив, как капельки воды, последовательно падающие на темя.       — Ты ждёшь удара, тело готовится к нему, разум требует. Но его не будет. Пока.       Он отошёл, ослабляя нэн настолько, чтобы Иллуми мог упасть на колени. Но он стоял, сжав кулаки, и смотрел на Хисоку взглядом, в котором впервые плескалась ярость, навеянная осознанием собственной уязвимости.       Хисока наклонился к нему и подмигнул.       — Скучный примитив, да? — прошептал он. — Но посмотри на себя, Лулу. Ты дрожишь от иллюзии.       Иллуми обречённо стоял, цепляясь за остатки контроля, как тонущий — за обломок кормы.       — Ты понял, что всё может быть абстракцией. Теперь перейдём к более… осязаемым методам.       Прежде чем Иллуми успел среагировать, всё погрузилось в темноту и тишину. Хисока снова использовал нэн — тончайшую пелену, которая мягко закрыла веки и уши, полностью отрезав от внешнего мира. Иллуми оказался в вакууме собственного организма.       Сенсорная депривация. Стандартный метод пыток. Неэффективен против обученного контролю над разумом…       Он был готов. Начал погружаться в медитацию, отключая сознание. Но Хисока не был бы собой, если бы остановился на такой банальности.       Первым прорвавшимся ощущением стал всего один палец, гуляющий вдоль позвоночника. Касание было на удивление мягким. Оно несло… нежность. Иллуми проигнорировал его.       Не имеет значения.       Затем появилось второе — сухая ладонь легла на живот. Она не двигалась, просто лежала, излучая настойчивое тепло.       Попытка вызвать дискомфорт через нарушение личного пространства. Бесполезно.       Хисока был терпелив. Его руки продолжали свою работу. Они не хватали, не сжимали, никуда не торопились. Подушечки пальцев скользили по рёбрам, вызывая щекотку, находили каждую впадинку и изгиб мышц. Они текли по его бокам, запястьям, по шее.       Иллуми держался. Он концентрировался на дыхании и пульсе. Но его кожа, лишённая других ощущений, начинала гореть и кричать. Нервная система, выдрессированная игнорировать боль, оказалась беззащитна перед безжалостной нежностью.       Губы коснулись кадыка Иллуми. Жар, влажность, шероховатость языка, скользнувшего по тому же месту… Что-то внутри дрогнуло. Дисциплина, отточенная до состояния оружия, начала сдаваться вопреки всем запретам. Дыхание сбилось. Внизу живота зажглась нарастающая волна. Это было вымученное, навязанное удовольствие.       Нет. Стоп.       Разум отдавал приказ, но ему больше ничего не подчинялось. Он пытался бороться, напрягал мышцы, но это лишь разгоняло ощущения. Каждое движение заставляло его кожу острее принимать мановения рук Хисоки. Тогда он замер — и стал ещё более пассивным реципиентом этой пытки.       Хисока чувствовал каждую его реакцию. Видел, как стройная система самообладания Иллуми даёт трещины, и работал с ними с ювелирной искусностью.       — Ты учился не чувствовать, — его голос, тихий и чёткий, прорезал тишину в сознании Иллуми, словно он мог доносить мысли напрямую, — но тебя не учили, что делать с искушением. А оно так же естественно. Так же неконтролируемо. И… гораздо более унизительно.       Рука скользнула ниже, обхватывая член, вызывая непроизвольный толчок бёдер. В этот момент Иллуми испытал ужасающее — панику. От потери контроля уже не над ситуацией, а над самим собой. Его проклятое тело предавало его, отвечая на любой жест Хисоки. Он не закричал. Горло сжалось, из груди вырвался короткий сдавленный звук.       Позор.       Тишина и темнота рассеялись так же внезапно, как и возникли. Бледная кожа пылала памятью о прикосновениях, всё вибрировало от навязанных ему ласк. Хисока наблюдал за ним с расстояния нескольких шагов. Его лицо сияло предвосхищением.       — Повторяющиеся действия, ведущие к известному результату. Твоё детство было построено на этом, да? Всё было предсказуемо. Можно было принять и отсечь.       Он сделал шаг вперёд.       — А что, если правила меняются постоянно?       Острый удар пронзил плоть, заставив Иллуми рефлекторно сжаться. Хлёсткий шлепок ладонью по внутренней поверхности бедра — по чувствительной коже, где минуту назад было приятно.       Хорошо. Боль. Это знакомо.       Но прежде, чем волна успела пойти на спад, ладонь Хисоки бережно легла на то же место. Тепло растворило жжение, смягчив его до отголосков покалывания. Иллуми был в недоумении.       — Не ищи закономерности, — тихо сказал Хисока. — Её не будет.       Зубы впились в мышцу у основания шеи, вызывая яркий спазм. В тот же миг его колено мягко, но настойчиво раздвинуло ноги, а рука обхватила шею.       Боль. Наслаждение. Ограничение. Свобода.       Он смешивал их в случайных сумасбродных пропорциях. Мог ударить, а затем немедленно ласкать, заставляя нервные окончания сходить с ума от контраста. Иллуми пытался адаптироваться, предугадать следующий шаг. Но Хисока действовал, читая малейшие реакции и играя против них.       — Ты ждёшь боли? — шептал Хисока, в то время как его пальцы нежно гладили сосок, заставляя его напрягаться. — Расслабляешься? — Следом шёл колкий щипок ногтями по другому.       Это был адский джаз. Импровизация на тему его плоти и воли. И чопорный приверженец классики не выдерживал этого безумия.       Дыхание Иллуми превратилось в прерывистые хриплые вздохи. Сознание металось как раненый зверь, заставляя его вздрагивать, изгибаться и млеть. Лицо, обычно полное безразличия и спокойствия, искажалось гримасами растерянности и желания. В его глазах, всегда таких ясных и пустых, появилось животное отражение хаоса, в который его так старательно погружали.       Когда разум, доведённый до предела, стал угасать, Хисока внезапно остановился. Он отошёл, оставив Иллуми стоять в центре комнаты, разгорячённого и трясущегося от ненависти. В нём поселили не страдание и не наслаждение, а их токсичную подлую смесь. Он атаковал то, на чём долгие годы всё и держалось, — потребность в порядке.       А подопытный просто ждал следующего удара. Любого. Лишь бы он наконец наступил. И это ожидание было самым страшным признаком его капитуляции.       И тогда Хисока изменился. Поза расслабилась, черты лица смягчились.       Голос прозвучал негромко, без единой нотки насмешки или ликования:       — Всё.              Рука поднялась, и пальцы, те самые, что только что щипали и царапали, с трепетом вплелись во влажные чёрные волосы. Касание было таким, будто он боялся что-то сломать.       Иллуми замер. Его разум, затуманенный перевозбуждением, с опозданием регистрировал перемены. Угрозы нет. Атаки нет. Есть только… тишина. И это чуткое, почти отеческое прикосновение.       Веки дрогнули и медленно сомкнулись. Голова наклонилась, позволяя ладони Хисоки принять её вес. Рефлекс истощённого организма, нашедшего, на кого опереться. Спина, до этого натянутая как струна, ослабла. Он позволил себе перевести дух, расслабиться всего на секунду. И когда защита пала, Хисока нанёс свой финальный и единственный удар.       Он наклонился и выдохнул — тихо, как шелест ядовитых лепестков:       — Вот видишь, как легко? — ласково.       Эффект был мгновенным. Глаза Иллуми резко открылись от шока осознания и предательства, которое было тоньше и глубже любого обмана. Хисока провёл большим пальцем по его виску в снисходительном жалостливом жесте, глядя прямо в широко распахнутые потрясённые глаза. Он не сломал ему кости, не разорвал. Он сделал нечто более жестокое — он доказал Иллуми, что даже в его сдаче нет спасения. Что доверие, даже вынужденное, даже на мгновение, — слабость, которую используют против тебя. А покой — это фикция, которую создают, чтобы продемонстрировать его хрупкость. Хисока показал — за всеми ощущениями простирается бездна. И в ней каждое утешение становится новым, ещё более изощрённым орудием пытки.       — Довольно, — сказал он, в голосе не было ни удовлетворения, ни разочарования. — На сегодня хватит.       Он повернулся и отошёл к кровати, сел на край, откинулся на руки, глядя на Иллуми с холодным любопытством, словно следил за химической реакцией.       Иллуми стоял. Его плоть ныла от незавершённости, требуя разрядки. Адреналин и возбуждение, не найдя выхода, превратились в мучительный и унизительный зуд под кожей.       — Что… Что ты делаешь? — вырвалось само.       — Ничего, — ответил Хисока, поднимая бровь. — Я закончил. Ты просил не сдерживаться. Я не сдерживался. Всё.       Это была ложь. Оба это знали. Подошла самая бесчеловечная часть — дать жертве понять, что её истязание можно продлить и что конец находится не в её власти.       — Но…       Иллуми не закончил. Он не знал, что сказать. Логика подсказывала, что лучше уйти. Но тело отказывалось подчиняться. Оно требовало немедленного продолжения.       — Я не буду тебя заставлять, Лулу. Если ты хочешь, чтобы это продолжилось… тебе придётся попросить.       Фраза повисла между ними. Это был ультиматум, нацеленный в самое сердце гордости.       — Нет, — выдохнул Иллуми, сжимая кулаки.       Ногти впились в ладони в попытке заглушить огонь в другом месте. Голос был хриплым от непролитых слёз и стыда, что пожирал изнутри.       — Как знаешь. — Хисока пожал плечами и отвернулся.       Минута. Две. Комнату наполняло только тяжёлое дыхание Иллуми. Он чувствовал, как желание, это гадкое, чужеродное чувство, разъедает его изнутри, как кислота. Оно было сильнее воли. Сильнее гордости. Сильнее его самого. Ноги сами понесли вперёд. Он не осознавал этого, пока не оказался в паре шагов от кровати. Иллуми стоял, не поднимая головы, как перед казнью.       — Хисока… — Имя сорвалось с губ шёпотом.       Тот медленно повернул голову.       — М?       — Продолжай.       — Я не понимаю. Продолжать что? — Тон был нарочито наивным.       — Сделай… чтобы это прекратилось.       — «Это»? — Хисока наклонился вперёд. — Говори чётче, Иллуми. Я не телепат. Ты что, хочешь, чтобы я тебя трахнул?       Укол был метким. Иллуми зажмурился, закусывая свой язык.       — Слова, Иллуми. Я хочу услышать, как ты скажешь: «Хисока, трахни меня».       Это была последняя зыбкая грань. За ней — признание не только своего поражения, но и никчёмной потребности в палаче. Иллуми стоял, борясь с собой, а его существо жалко тянулось к источнику мучений и удовольствия.       — Хисока… — Голос надломился. — Трахни меня.       — Хорошо.       Он не бросился на него. Начал с малого. Кончиком пальца провёл по поверхности предплечья. Затем пальцы скользнули меж ягодиц Иллуми, оказывая давление.       — Тут целая вселенная незнакомых тебе ощущений, правда?       Дыхание застряло в груди Иллуми. Это уже выходило за грань доступного ему опыта.       — Дай-ка я покажу. — Голос Хисоки стал фальшиво вкрадчивым.       Он смочил пальцы в собственной слюне и медленно, с нажимом, начал массировать напряжённое мышечное кольцо.       — Вот видишь? Всего лишь мышца. Её можно… уговорить. Но это ты уже знаешь.              Он увеличивал давление, пока она не поддалась, пропустив первую фалангу. Иллуми издал звук, средний между стоном и возгласом удивления.       — Ага, — хрипло рассмеялся Хисока. — Вот и оно. Место, где боль и радость живут в одной комнате и делят одну койку. — Он пошевелил пальцем, и Иллуми выгнул спину. — Уже хорошо? Говори.       — Я… не знаю, — выдавил Иллуми, утопая в противоречивых сигналах.       — Не знаешь?       Хисока добавил второй палец, растягивая, но одновременно стимулируя ту самую точку, что заставило всё внутри сжиматься и разжиматься в немом восторге.       Он не замолкал ни на секунду, его слова грязными нитями вплетались в ткань ощущений, только усиливая их.       — Ты думал, что твоё тело — крепость? Это бордель, Иллу. В каждом закутке сидит по шлюхе. Вот эта… — он надавил внутри так, что Иллуми взвыл, — …самая жадная. Она продастся за любую ласку.       Иллуми доводили до судорожных рывков и криков, а потом оставляли на краю пропасти, заставляя просить толкнуть вниз. И когда он, сломленный этой игрой, наконец, начал молить о продолжении, Хисока лишь усмехнулся.       Он вошёл в него с одного резкого толчка, заставив Иллуми встрепенуться с беззвучным криком. Секс, который последовал, был не освобождением, а продолжением муки.       — Ну же, Иллуми, — голос бил горячим воздухом в ухо, а руки сковали мёртвой хваткой бёдра, — ты хотел этого. Теперь руководи процессом. Скажи мне, чего ты хочешь.       Иллуми стиснул зубы, вжимаясь лицом в простыни, пытаясь раствориться в ткани. Его скрюченные пальцы впились в матрас.       Молчи! Просто молчи!       — Ты хочешь быстрее? — Хисока ускорился на два такта и тут же снова замедлился. — Или, может, ты хочешь, чтобы этот момент длился вечно? Чтобы твой мозг забыл, что существует что-то кроме этого?       Внутри всё плавилось, как воск. Волна накатывала, грозя стереть и уничтожить остатки разума и достоинства.       — Говори. — Голос становился стальным. — Или мы можем провести так весь день. Я не устану.       «…Не устану».       Слова прозвучали как приговор. Как эпитафия на его надгробной плите. Иллуми понял: его выдержка, его молчаливое сопротивление — ничто. Детский лепет, на который не обращают внимания.       — …Быстрее, — вырвалось неразборчиво и тихо.       — Что? Я не расслышал. Повтори громче.       — Быстрее! — выкрикнул Иллуми, и голос сорвался.       Хисока послушался. Всего несколько яростных толчков, и Иллуми застонал, его голова запрокинулась. Ещё секунда, ещё миг… И теперь это было снова медленно и развратно до противности.       — Не… хватит, — прошипел Иллуми, чувствуя, как сходит с ума во фрустрации.       — «Не хватит»? — переспросил Хисока с притворным непониманием. — Или «не останавливайся»? Говори яснее. Собери слова, как осколки своего достоинства, и выплюни их!       Ком встал в горле. Это было хуже, чем слабость. Это было признанием в бессилии, в зависимости от мучителя. Подписание договора о собственной принадлежности. Он пытался отыскать в себе гнев, остатки гордости и чести, но находил лишь трясущийся, влажный, противный жар, разливающийся по венам.       — Не останавливайся… — сипло прошептал он.       — Кто? — настаивал сладострастный голос.       — Хисока! Не останавливайся, чёрт тебя побери!       Казалось, этого будет достаточно. Но для Хисоки это был только пролог.       — А как именно? — продолжал он свой допрос, дыхание обжигало шею Иллуми. — Куда? Глубже? Или… — Он сменил угол, и толчок задел какую-то новую, ослепительную точку внутри, заставив Иллуми закатить глаза. — Вот сюда?       — Да! Вот туда!       Теперь он кричал, его тело извивалось, полностью вышедшее из-под контроля. Он был готов на всё, лишь бы это закончилось. Или никогда не заканчивалось. Он уже не понимал.       Хисока удовлетворённо выдохнул с благоговейным триумфом. Наконец-то. Иллуми был подавлен, начал говорить, и слова его были подобны льющемуся нектару. Алтарь был готов, жертвенник лежал на нём добровольно.       — Вот так, — одобрительно промурлыкал Хисока, возобновляя темп. Его возбуждение переходило в экстаз, не сравнимый ни с одной победой. — Продолжай. Говори, что ты чувствуешь, когда твоя воля растворяется в моей.       Иллуми закрыл глаза, вздрагивая от каждого движения.       — Я чувствую… как ты входишь… до конца. Чувствую каждый… сантиметр. И я… хочу ещё.       — Говори грязнее, — приказал Хисока, его дыхание стало тяжелее. — Скажи как шлюха, продающая последнее.       — Мне нравится эта грязь! Мне нравится, что ты превращаешь меня в ничто! Доволен? Ты хотел услышать, что я кончу от одного звука твоего голоса, что я мечтаю, чтобы ты меня изуродовал, чтобы во мне не осталось ничего, что могло бы захотеть кого-то, кроме тебя! Может, так и есть!       Это был уже не крик, а вопль, вырванный из самых недр.       Хисока застонал, ускоряя темп. Это было даже лучше, чем он ожидал. Каждое слово — пощёчина самому себе, и он жаждал новых.       Иллуми рычал, его фигура напряглась. Больше не в вожделенном изгибе, а в спазме чистой ненависти — к Хисоке, к себе и своему положению.       — Сделай это! — проревел он, глядя на Хисоку горящими глазами. — Сделай меня своей вещью! Я всё равно уже ею стал!       — Ещё! — приказал Хисока. — Говори! Не затыкайся!       Иллуми не останавливался. Поток сознания, полный самых пошлых, унизительных фантазий, низменных желаний и признаний, изливался из него, превращаясь в омерзительную исповедь. И его голос, наконец, сорвался в беззвучный шёпот, а тело обмякло в истощении.       Исповедь была закончена. Покаяние принято.       Иллуми лежал, разбитый. В этой разбитости не было ничего, кроме покоя. Он достиг дна. И обнаружил, что это дно наделило его свободой, став единственным домом.       Это было… слишком.       Слишком отчаянно. Слишком честно.       Раздавленный и лишённый воли, он просто замолк, уткнувшись лицом в матрас. Его спина была напряжена, плечи тряслись, но звуков больше не было.       Хисока замер. Он ловил взглядом эту спину, сжатые кулаки, затылок, в котором читалась пропасть стыда, горя и обиды. И что-то в нём щёлкнуло. Всё его жуткое торжество, весь интерес к процессу распада — испарились. Перед ним лежал не объект эксперимента. Не противник. Не трофей. Лежал человек, которого он свёл к самой сути — нагой первобытной потребности. И в этом виде была непостижимая красота; та, от которой хотелось отвернуться, но глаза всё равно жадно в неё впивались.       Он медленно, очень медленно вышел из него. Аккуратно положил ладонь на вздымающиеся лопатки. Иллуми дёрнулся, ожидая удара. Но его не последовало. Хисока просто лёг рядом и повернул его к себе. Смотрел в глаза. Пустые, красные, потухшие. Наполненные такой невыразимой тихой болью, что Хисока вспомнил, что у него есть сердце, ведь оно вдруг отозвалось колкими ударами.       — Всё, — прошептал Хисока, и его голос впервые за всё время звучал не как элемент кары, а как… просто голос. С хрипотцой и чем-то похожим на изумление. — Я закончил.       Он притянул Иллуми к себе не как хозяин, а как тот, кто пытается удержать снежинку голыми руками, зная, что та растает. Хисока обнял его, чувствуя, как плоть, только что бившаяся в судорогах желания, теперь замерла в полной прострации. И тогда началось нечто иное. Плавное, сакральное касание. Для… утешения? Признания? Прощения? Его руки скользили по вспотевшей коже, гладя оставленные им же синяки. Он целовал его веки, его лоб с безмерной бережностью. Иллуми не отвечал, но позволял всему этому происходить, находясь в оцепенении.       Когда палец Хисоки осторожно смахнул слезу, которую он сам не заметил, по его щеке скатилась другая. Хисока смотрел на него, и его собственное дыхание перехватило. Он потерял голову. Не в исступлении страсти, а в осознании того, что натворил и что в итоге открыл. Иллуми — настоящего. Голого внутри и снаружи. И он понял: эта картина будет преследовать его вечно. Завораживающая, самая восхитительная из тех, что он когда-либо видел. И он — её единственный зритель.

***

      Затишье тянулось долго и громко, прежде чем Иллуми, всё так же не глядя, не двигаясь, заговорил. Контакт кожи к коже стал невыносим.       — Встань.       Хисока безропотно отстранился и сел на край кровати. Тогда Иллуми сказал вторую фразу:       — Мне нужен один вечер.       Он поднялся с постели. Медленно, будто конечности стали чугунными. Иллуми стоял, слегка покачиваясь. Спина была покрыта следами ногтей и зубов, волосы слиплись от пота.       Хисока не обернулся, только кивнул. Один раз. Потом, после затяжной паузы, он выдавил еле слышное:       — Я буду здесь.       Тон был тихим, но в нём не было ни капли неуверенности:       — Нет. Ты уйдёшь.       — Иллуми… — Голос дрогнул; он попытался найти позу, слово, маску, но не нашёл.       — Выйди из моего номера, — повторил Иллуми, не меняя интонации.       И самое шокирующее — Хисока подчинился. Он встал и начал одеваться. Движения были нерасторопными и неуклюжими. Уходя, он чувствовал на своей спине ледяной взгляд.       — Вернёшься с кофе, — бросил Иллуми ему вслед.       Он закрыл дверь, не дав прозвучать последнему звуку.       Тишина была абсолютной, словно вымороженной. Иллуми постоял секунду, прислушиваясь к отступающим шагам за дверью, затем развернулся и пошёл в ванну. Там он включил воду, и комната быстро наполнилась горячим паром. Он рассматривал своё отражение в запотевшем зеркале — бледное, изнурённое лицо. Под струями воды с кожи смывался не столько липкий пот, сколько само присутствие Хисоки, его аура, голод. Когда он снова встал перед зеркалом, уже чистым, взгляд скользнул вниз, изучая собственное тело. Плечи, грудь, бёдра. Ни единого лишнего грамма, только идеально выточенная форма, раскрашенная всеми цветами физических повреждений. Он повернулся, окидывая себя довольным взглядом. И тогда его губы тронула чуть заметная улыбка. Не радостная и не счастливая. Победоносная.       Он чувствовал себя… прекрасно? Не просто хорошо, а ясно, легко, полностью подконтрольно. Каждая мышца и мысль подчинялись ему. Это был самый важный момент. Не сам секс, не страсть и не позорное падение — а право отправить прочь и быть уверенным, что тебя послушаются. Занял даже не свою территорию и отстоял её без единого удара. Контроль не был утрачен. Напротив — был возведён в абсолют. Иллуми выключил свет, прошёл в спальню и лёг в постель. Прохладная простыня приятно касалась кожи. В голове не было ни сожалений, ни сомнений, лишь удовлетворение от идеально проведённой партии. Он закрыл глаза и уснул глубоким безмятежным сном.

***

      Хисока провёл ночь в первом попавшемся на его пути отеле. В комнате без лоска, с потёртым ковром и запахом дихлофоса. Он метался между жгучим унижением и приступами гнева. Его ум, всегда точный и расчётливый, теперь был хаотичной бурей. Перед ним стояло отвратительное зрелище: он, Хисока Мороу, был выгнан из своего же номера. Как мальчишка, как назойливый щенок. И самое комичное — он почему-то послушно ушёл. Даже не огрызнувшись.       «Придёшь завтра с кофе».       Наглость! Эта фраза горела в его мозгу. Она не была приглашением. Она была тестом. Новым правилом в игре. И он, как дрессированный зверёк, уже согласился на него своей покорностью. Хисока сжал кулаки, глядя в облупившийся потолок. Совесть, которая давным-давно должна была сдохнуть, вдруг проснулась и начала грызть изнутри. Он чувствовал себя недостойным касаться той гладкой кожи и уж тем более встречаться с тем пронзительным взглядом. Иллуми своим холодным величием выставил ему счёт, и Хисока оказался в долгу. Оскорбительном и неоплатном.       При этом было и кое-что ещё. Непреодолимое желание вернуться, сломать все кости, зубами разорвать глотку Иллуми. Выволочь за волосы его остывающий труп.       Утром Хисока был разбит. Его стабильно привлекательный вид оказался помят. Под глазами разлеглась тень бессонной, полной тяжких дум ночи. Он зашёл в кофейню, купил кофе и пошёл в свой номер.       Стоя под дверью, замер перед звонком. Сердце билось с неприличной частотой — не от предвкушения, а от стыда. Он был здесь не как равный, а как несчастный проситель, допущенный милостью, с данью в руках. После глубокого вдоха он нажал на кнопку.       Пришёл. С кофе. Как и было велено.       Дверь открылась почти мгновенно, словно Иллуми стоял за ней и ждал. Он был прекрасен — свежий, спокойный, в халате Хисоки. Ни следа вчерашнего напряжения или усталости. Взгляд скользнул по Хисоке, задержался на стаканчиках с кофе. Лёгким движением головы он пригласил его войти.       Хисока переступил порог, чувствуя себя незваным гостем в аду, архитектором которого он сам и был. Иллуми взял один стаканчик, пальцы ненадолго соприкоснулись.       — Спасибо. — Голос был ровным, как гладь озера.       Хисока стоял, не зная, куда деть руки, а куда — себя. Подспудное смущение и ярость клокотали в нём, но поверх них нарастала новая и непосильная потребность извиниться. Это слово встало поперёк горла, противореча всей его натуре.       — Иллуми… — давил он каждый слог. Голос звучал хрипло и чуждо. — Вчера… Я… Прости.       Иллуми сделал небольшой глоток и поставил стакан. Он повернулся, и в его взгляде была только ясность.       — Простить? — заинтересованно переспросил он. — Ты о чём? За что?       В голове Хисоки всё вскипело. Иллуми слегка наклонил голову и приподнял бровь, рассматривая его, как экспонат.       — То, что я вчера сказал… это правда, — произнёс он мягко. — Не за что прощать. Ты вёл себя определённым образом. Я реагировал соответствующим образом. Всё было логично.       Он ожидал чего угодно: битвы, боли, новой схватки воли и тела. Но не был готов к тому, что услышал. Ни сожаления, ни осуждения. Не было даже прощения, потому что не было вины. Была лишь… истина, не прикрытая ничем. От этого осознания по телу Хисоки пробежала всепоглощающая судорога восторга. Это было больно, ослепительно и ошеломительно. Это был лучший, самый изощрённый мазохизм, в котором он когда-либо принимал участие.       Уголки его губ задрожали, а затем поползли в широкой безумной улыбке. Он рассмеялся, срываясь на хрип. Его крыша уехала, а за рулём сидел Иллуми Золдик. И он был счастлив.       — Я улетаю завтра вечером… — сказал Иллуми как бы между прочим. — Если хочешь, можешь остаться.       Он подошёл к окну, вглядываясь в небо, и продолжил:       — И кстати, что ты вчера мне дал? Эффект, хм… интересный. — Иллуми сделал паузу. — Есть ещё?       Хисока остолбенел. Под кожей с новой силой возгорелось пьянящее чувство. Это было подтверждением, что игра перешла на новый уровень, где такие пустяки, как раздельные номера и формальные разъезды, потеряли всякий смысл. «Остаться» — не награда, не утешение, а единственное продолжение. Следующий ход.       — Хорошо, — тихо выдохнул он, с трудом сдерживая смех. — Что я тебе дал… Лулу, это была просто конфетка. Никакой магии.       После признания он виновато склонил голову, всё ещё запрещая себе шутить.       — Вот как… — ответил Иллуми. — Хорошо.       Его губы дрогнули. Он потянул штору, погружая номер в привычную им темноту, и повернулся к Хисоке.       — Тогда без неё.       И тут Хисока понял: алтарём могло быть что угодно. Бог, безжалостный и совершенный, заберёт его грязную душу, когда пожелает.