Жвачка

      Эти сутки неизбежно растворились. Ускользали самые тихие и лёгкие часы. Почти бесшумно — так, что невозможно различить, где была грань между утром, полуднем и ночью. Только крохотная щель тяжёлых портьер намекала о времени узкой полоской света. Она скользила по ковру, постели, их телам и пряталась в полумраке.       Номер провалился в темноту… и всё замерло. Ничего не менялось. Там оставались только двое.       Тела путались в сбившихся простынях и друг в друге от нескончаемых ленивых касаний. Тепло, не остывающее ни на минуту, глубокое дыхание, отдающее в шею, в ключицу, в волосы; всё смешивалось в совершенно новое измерение — без слов, стыда, силы и слабости, контроля.       Когда воздуха не хватало, дыхание сливалось в одно. Они вставали ненадолго лишь затем, чтобы снова упасть на матрас.       Иллуми не думал, что способен провести столько времени с кем-то так близко. Он вообще не думал — впервые столь долго. Сначала он воспринимал происходящее как продолжение эксперимента. Но тело отзывалось на Хисоку так легко, будто кожа знала, к кому тянется. Иногда Иллуми замирал, ощущая жар ладоней, идущих по рёбрам вниз, или вибрацию выдоха под своим ухом. В эти моменты что-то внутри него странно сжималось — уже точно не от страха и тревоги. От непривычного… комфорта и покоя, которые он был не способен себе объяснить.       Он не знал, что может нравиться чьё-то тепло. Такая нелогичная деталь, бесполезная, абсолютно глупая в своей простоте.       Но Хисока всегда оставался горячим, и Иллуми ловил себя на том, что немного стремится к этому ощущению, будто оно расставляет всё по местам.       Ещё Иллуми замечал мимику, слабые очертания которой виднелись сквозь сумрак. Хисока улыбался иначе, когда не пытался никого дразнить или шутить. Мягче. Чуть-чуть, почти незаметно, вопреки его характеру. Всего на секунду — но Иллуми замечал каждый раз.       Слишком банальная вещь, чтобы признавать. И ничтожно мелкая, чтобы казаться опасной.       Комната была как начинка ликёрной конфеты — липкая, пряная, терпкая. Только вместо шоколадной оболочки их скрывали стены. Стойкий запах сладкого парфюма Хисоки впитывался в волосы и подушки, смешивался с потом и заполнял собой всё пространство. Иллуми тонул в этом и оказался так глубоко, что даже не заметил, в какой момент задремал.       Проснулся он только благодаря настойчивой вибрации телефона. За несколько часов до того, как должен был уехать.       В комнату пробивался белый солнечный свет. Хисока спал рядом. Раскинувшись на боку, он безмятежно посапывал. Вес его руки лежал на талии. Иллуми мельком посмотрел на его лицо. Неподвижное и умиротворённое, с едва приоткрытыми губами и падающей от ресниц тенью.       Было ли ему когда-либо так… спокойно? Он пытался вспомнить, но не смог.       Иллуми медленно поднялся и скрылся за дверью ванной. Там посетила короткая мысль.       Киллуа.       Он тоже был здесь — на Небесной Арене. Иллуми уедет. Хисока — останется. Слова в голове сложились сами собой. Захотелось попросить. Без расчёта, без холодной цели, без манипуляций.       Вода капала тяжёлыми каплями с мокрых волос, когда Иллуми вышел из ванной, вытирая лицо полотенцем. Следом — густой пар стирал контуры его фигуры.       Хисока стоял у окна, распахнув занавеси настолько, что солнце озаряло комнату полностью. Он был уже одет. Спина — прямая, плечи — собранные, взгляд задумчиво устремился в небо.       Иллуми, не говоря ни слова, начал одеваться. В воздухе что-то изменилось, ещё недавно приятно обволакивающий, он стал колючим.       — Хисока. — Голос прозвучал тихо. — Киллуа здесь. На Арене…       Он не посмотрел на него, уставившись перед собой на смятую простынь.              — Когда я уеду… присмотри за ним.       Хисока резко дёрнул ткань, и комната снова погрузилась в приглушённый полумрак. Он повернулся. Улыбка на его лице была острее бритвы.       — Как трогательно, Лулу. Но я не нянька для чьего-то щенка.       Иллуми замер, застёгивая штаны. Не понял, чем слова не угодили Хисоке. Он не приказывал, не заставлял. Решился на мизерную просьбу. И наткнулся на стену.       — Ты, кажется, что-то перепутал. — Голос Хисоки стал сладким и ядовитым. Он сделал шаг вперёд. — То, что было… тут, — Хисока кивнул на постель, — разве это повод для таких просьб? Мило и наивно с твоей стороны. Думал, будешь умнее.       Он подошёл ближе, его дыхание, ещё недавно тёплое и ровное у шеи Иллуми, теперь обжигало холодом.       — Это было просто приятное времяпрепровождение. Не больше. Ты ведь сам так считал, не так ли? Продолжение эксперимента, или как там у тебя это называлось? — Он выбросил его же слова, как нож. — Разве это не чистая физиология? Зачем же засорять её такими… сентиментальностями?       Каждое слово било точно в цель, стараясь ранить. Хисока жёстко возвращал их привычную дистанцию.       Иллуми стоял, не в силах пошевелиться. Глядел в это знакомое насмешливое лицо, которое снова стало таким, как и всегда, лишившись всей мягкости, которую не так давно рассмотрел Иллуми. «Измерение» рухнуло, едва продержавшись сутки.       — Забудь… — спокойно выговорил Иллуми.       — О, я-то забуду, Иллу. Но и ты не забывай: я дал тебе то, о чём ты просил, мы славно провели время, но не стоит полагать, что твой зад стоит исключений.       — Я не…       Иллуми не знал, что сказать. Он и не должен был знать. Его плечи расправились. Он посмотрел на Хисоку так, как смотрят на осточертевшую безделушку, которая запуталась под ногами.       — Всё ясно, — произнёс он и посмотрел прямо в золотые глаза. — Много говоришь, Хисока. Особенно когда боишься.       Улыбка дрогнула, но Иллуми уже не впервые это видел — будто бы незаметно ползущую трещину.       Он продолжал, неторопливо одеваясь:       — Ты путаешь простую просьбу с привязанностью. Это забавно. Ты действительно думаешь, что я стал бы доверять тебе… что-то важное?       Ладонь Иллуми взмыла к мокрым волосам, отбросив их назад — вода впитывалась в одежду. И от этого жеста в комнате стало ещё холоднее.       — Не льсти себе.       Хисока застыл. В него словно метнули изящный кинжал. Настолько тонкий, что первое время он не даёт ощутить, как забирает твою жизнь.       — Твой… — он цокнул языком, — зад стоил ровно…       — Ничего, — перебил Иллуми мгновенно. — И мне ничего не стоил ты.       Он поднял ясный взгляд, не выражающий ничего. Просто пустота — та самая, которая всегда была его единственной реальностью. Но её оказалось вполне достаточно, чтобы внезапно стало трудно дышать именно Хисоке.       Иллуми застегнул пряжку ремня, накинул ветровку. Подошёл к двери и остановился на секунду. Не поворачиваясь, добавил:       — И, Хисока… Не путай тело с близостью. Я ведь не ставлю тебе ценник. Ты его себе назначаешь сам. Не промахивайся так.       Щёлк. Замок открылся.       — До скорого.       Иллуми вышел. С мокрыми волосами. И очень прямой спиной.       Какое-то время Хисока ещё стоял посреди комнаты. Минуту назад он ехидно скалил зубы. Сейчас — мышцы лица не слушались, от попытки растянуть губы было тошно.       Что… это за?..       Мысль ударила с опозданием, хлёстко, как пощечина. Он не сразу заметил, что сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.       Хисока резко выдохнул с рычанием. Взгляд упал на стакан, который в тот же миг полетел во входную дверь. Осколки бесшумно поглотил ковёр. Провёл рукой по лицу — жёстко и раздражённо. После чего, словно без сил, упал на кровать, откинувшись спиной на матрас так резко, что каркас скрипнул.       Твою мать!       Бессвязная брань вырывалась сама.       Он закрыл глаза. Но это оказалось ошибкой. Потому что стоило их закрыть — всплывала отвратительная сцена: Иллуми, его тихий голос, просьба, ясный взгляд… странный спокойный жест силы, когда он развернулся и ушёл…       А затем — его это напыщенное, наглое:       «Не льсти себе».       Хисока фыркнул и мощным рывком сел, потирая затылок.       — Сука…       Снова откинулся назад и повернулся на бок. Глаза впились в подушку напротив. Потому что там, на ткани… возлежали два тонких чёрных волоса. Неоспоримо принадлежавших Иллуми.       Всё же тело не хотело так легко отпускать то, что мозг отчаянно старался стереть. Горячий порыв взметнулся в груди.       Он резко схватил подушку и сжал до белизны в пальцах. И сразу же — отшвырнул. Ожидаемо: облегчения не наступило.       Злость. Но не та, пьянящая, предвещающая веселье, к которой он привык. А рваная, пустая и абсолютно незнакомая.       Он вроде выиграл: вернул дистанцию, обозначил несерьёзность своих намерений, — но проиграл. Потому сейчас ему не было ясно, зачем был этот спектакль. Словно многолетний инстинкт взял верх — он машинально отдалился.       Он оттолкнул Иллуми — чтобы вернуть контроль. Иллуми оттолкнул его — чтобы вернуть себя.       Всё было справедливо, честно. Но всё равно неправильно. Хотя, что есть правильно, Хисока тоже не знал. И теперь он остался наедине с собой, один на один с запахом, который всё ещё стоял в воздухе, и теплом на мятых простынях, которое неотвратимо стыло. А на кончиках пальцев замерли отголоски касаний по влажной коже, становящейся чуть теплее под его ладонями.       После чего, как падение в прорубь:       «Не думай, что твой зад стоит исключений».       Он ударил кулаком по матрасу. Хисока откинул голову назад. Глаза — закрыты. Брови — сведены. Грудь поднималась слишком часто. И посреди этой давящей атмосферы он наконец признал в себе то, что не хотел признавать: он не хотел, чтобы Иллуми уходил. Не так. И не после этого. Не так горделиво. Не с сырой головой…       Он хотел…       Чего?       Нет, не близости. Не сопливых нежностей. Не этих человеческих глупостей.       Он хотел ещё момента, где был бы рядом. Возможно, даже самим собой. По крайней мере, Хисока не шутил, не играл, не флиртовал, а он… оставался. Желал он этой скучной странной тишины, исходящей от Иллуми, и точно знал, что не должен.       Хисока шумно выдохнул и лёг на спину, уставившись в потолок.       «Много говоришь, когда боишься».       Он зажмурился. Пальцы вцепились в простыни. Впервые за долгое время Хисока физически ощутил на себе пустоту. Пространства вокруг и себя самого. И почувствовал себя в ней совершенно крошечным.

***

      В полёте… Волосы уже были сухими, а запах номера стёрся под множеством других. Тихое дребезжание металла обшивки и белый шум снаружи. Ему нравились эти звуки. Он находил их успокаивающими. Иллуми знал: если к ним прислушаться, всё лишнее отслоится. Обычно так и было. Но сейчас не помогало.       Отголоски чужого присутствия возвращались домой вместе с ним. Тепло дыхания в области шеи, иллюзорная тяжесть рук…       Прошло несколько часов с момента, как Арена и Хисока остались позади.       Иллуми нахмурился и отвёл взгляд от иллюминатора. Это не должно было затягиваться. Его реакции на столь бессмысленные вещи не должны были быть такими. Но мыслей о самом Хисоке и правда становилось всё меньше. А те, что назойливо кружили, Иллуми умел отключать. Он закрыл глаза. Досчитал до тридцати. До пятидесяти. До ста.       Когда открыл — внутри было тише.       Он пощурился от света и внезапного осознания: ему было… не всё равно. Точнее, не настолько всё равно, как должно.       Особняк встретил его привычной прохладой. По мраморному полу коридора раздавались тихие постукивания шагов дворецких. Тот самый запах стерильности и морозной свежести, который ассоциировался с домом. Он даже не удивился, когда в углу коридора возникла Кикё. Шелест подола её кимоно. Лёгкий, всегда ироничный наклон головы. Неизменно мягкая, но пустая улыбка. Всё при ней. Как очередной признак стабильности в поместье.       — Иллуми, дорогой… Какой… редкий вид. Ты вернулся.       Голос — сладкий и певучий, но лишённый всякой нежности.       Он шагнул ближе, почтительно кивнул. И прежде, чем успел отступить, холодные пальцы коснулись его шеи.       — Что это? — Она улыбнулась шире. — Следы зубов? Синяки? Как интересно…       Иллуми не шелохнулся, но руки сжались в карманах ветровки. Ему не было ни стыдно, ни страшно. Только дискомфортно от вторжения в личное пространство. Впрочем, в этом доме мало кто знал, что это такое.       — Не надо.       Она будто и не услышала.       — Приятно, что ты… — пауза, взгляд скользнул по отметинам, — …находишь время не только для работы. Главное, чтобы твои… развлечения не мешали семейным обязанностям.       — Не волнуйся.       Иллуми почувствовал себя пыльной диковинной вещицей, до которой не было никому дела, пока она случайно не попалась на глаза. Тихо вдохнул и сделал шаг назад.       — Я устал. Не трогайте меня без причины.       Она плавно отняла руку, театрально, и улыбнулась снова:       — Разумеется, дорогой. Только не дерзи маме.       Его шаги растворились в коридоре. Ноги несли в комнату. Туда, где никто не ждал и никто никогда не задавал вопросов.       Вскоре во дворе стемнело. Воздух пропитался прохладой, влажностью, ароматом сосен и земли. Иллуми пробирался по росе в рощу, дорогу до которой он знал как свои пять пальцев. Перед ней ждал единственный друг — огромный косматый пёс, похожий больше на древнего волка.       Мике внимательно поднял морду, как только услышал лёгкую поступь Иллуми.       Тот остановился перед ним. Сначала просто смотрел. А потом опустился на корточки. Пёс ткнулся носом в плечо. С самым спокойным принятием, которое не требовало ответа. В его больших чёрных зрачках расплывалось отражение Иллуми. Он занёс руку и погладил. Скомканная шерсть пропахла дождём и землёй.       — Всё ещё здесь… Как всегда… — тихо.       Пёс тихо фыркнул и свернулся калачиком. Иллуми сел на землю рядом, прислонился спиной к массивному боку животного. Шерсть приятно тянула теплом сквозь одежду. Мике дышал размеренно, огромная грудная клетка поднималась и опускалась в ровном ритме.       Как в детстве.       Когда он приходил сюда — маленький, измученный, после тренировок, боли, череды приказов и требований, — он садился точно так же. Иногда плакал, пока никто не видел. Иногда просто сидел. Или засыпал в шерсти.       Мике никогда не ждал ничего. Не спрашивал. Он был единственным живым существом, которое Иллуми действительно считал… добрым. Честным. Чистым.       Пальцы скользнули по густой шерсти.       — С тобой… всё проще, — едва слышно произнёс он.       Пёс пошевелился, прижимая его ближе. Тепло окутало сильнее, позволяя Иллуми прикрыть глаза и расслабиться. Под его щекой — тёплое волосистое тело дикого зверя. Который был совсем не диким, если знать подход.

***

      Иллуми вернулся в дом глубокой ночью совсем беззвучно. Но его возвращения ждали. Как обычно, без стука, но абсолютно аномально — родители пришли вдвоём. Кикё стояла у двери, сжав ладони у груди, будто вот-вот собиралась прочитать ему нравоучение. Сильва — позади, высокий, неподвижный, без тени эмоций.       Иллуми сидел на краю кровати. Волосы заправлены за уши, складки на футболке примяты — ещё недавно он лежал рядом с Мике.       Мать, не дожидаясь позволения, шагнула вперёд.       — Иллуми… Мы должны поговорить. — Голос опасно мягкий. — Ты позволил кому-то оставить следы. Это недопустимо.       Молчание.       Приблизившись, она занесла руку, чтобы коснуться шеи. Резко. Иллуми перехватил запястье так быстро, что кожа на костяшках побелела.       — Не трогай меня, — ровно.       Но она не отступила.       — Ты становишься… распущенным и наглым. — Голос сладкий, ядовитый. — Это плохо скажется на твоей дисциплине. Ты не можешь позволять кому-то использовать своё тело.       — Почему нет? — оборвал он тихо, без единой эмоции. — Неужели можно только вам?       Чета Золдиков напряглась.       Иллуми медленно поднялся, возвышаясь над матерью.       — Вы так переживаете за тело? — Он сделал шаг ближе. — Странно. Может, за исправность вашего инструмента?       Он склонил голову, смотря ей прямо в глаза, но не остановился.       — Ему, кажется, понравилось, кстати, — упала небрежная фраза. — А мне понравилось позволять.       Мать резко вдохнула.       — Ему?..       Сильва слегка приподнял брови — впервые показывая удивление.       Иллуми продолжал так же спокойно:       — Да, мама. Ваша проблема в том, что вы боитесь, что кто-то другой сможет сломать то, что вы строили. Но не стоит заботиться об этом. Ломать ведь нечего.       Он сделал шаг назад. И улыбнулся. Но то была не улыбка радости. Это была улыбка, украденная у Хисоки, — острая, хищная и грязная.       — И если вы хотите знать детали… — он чуть наклонился вперёд, понижая голос: — он оставил синяки не потому, что я отвлёкся. А потому, что не сопротивлялся.       Тишина между троими едва ли не зазвенела.       Кикё растерянно открыла рот — но слова застряли в горле. А Сильва посмотрел на сына иначе, нежели обычно. Как на нечто… живое, непредсказуемое. Опасное. Вылезающее за рамки их контроля.       Иллуми посмотрел на них — сухо, с лёгкой жалостью.       — Теперь, думаю, вы не сочтёте, что это мешает.       Сильва сжал губы в тонкую линию. Мать опустила взгляд. Они впервые не нашли что сказать и к чему придраться.       Иллуми повернулся к двери.       — Ещё раз скажу, — холодно, — в мою комнату не входить. Не спрашивать. Не трогать. Не лезть. Если это не связано с работой или семьёй.       Он на секунду задумался.       — Я не обязан объяснять, почему и кому я позволяю прикасаться к себе.       Наконец, жестом указал на выход:       — Доброй ночи.       Мать прошла мимо него, не поднимая глаз. Сильва задержался — оценивал, анализировал.       — Иллуми, — тихо сказал он.       — Что? — ровно.       — Ты меняешься.       — Возможно.       Сильва кивнул, словно с признанием факта силы.       — Но всё же… Я отстраняю тебя на время от заказов. Не уверен, что сейчас ты готов. Мы с дедушкой возьмём их на себя.       И вышел, закрыв дверь за собой.       Когда шаги стихли, Иллуми сел на пол, облокотившись на кровать. Сердце забилось чуть быстрее, но дыхание оставалось ровным.       Он сказал то, чего они никак не ожидали. Это принесло… свободу и не вызвало никаких сожалений. Осталось лишь продумать, как с пользой провести внезапно освободившееся от миссий время.