Жвачка

      Иллуми отчасти был даже рад тому, что на время мог забыть о миссиях. В обычных условиях он предпочёл бы продуктивное времяпрепровождение. Вероятнее всего, тренировался бы до потери пульса, а потом много спал. Но сейчас ему было неожиданно лень. Даже думать не хотелось об этом. И ни о чём другом — тоже.       В первый день он проснулся как обычно — рано. Но идея не отрывать от подушки голову оказалась соблазнительной как никогда. Так он проспал до полудня. Потом бродил по дому в пижаме, как привидение, чем вызывал косые взгляды домочадцев. Непривычно неопрятный вид шокировал многих, однако заикнуться о нём никто не осмеливался. День шёл за днём.       В комнате тем временем множились и росли горы фантиков, обёрток от сладостей. Иллуми никогда не питал слабости к сахару, как ему казалось, но теперь он стал от него зависим. И это его ничуть не расстраивало. Наоборот. Вкус шоколадных конфет был приятнее, чем когда-либо. Они поглощались им так быстро и легко, что постоянно нужно было спускаться за новой порцией.       Перемены в пищевых привычках на этом не закончились. Помимо сладкого, в рацион Иллуми ворвались чипсы, снэки, так называемый фастфуд. Всё это запивалось газировкой.       Иллуми жалел лишь о том, что на их горе нет какой-нибудь дешёвой закусочной. То, что он получал, было приготовлено семейными поварами из высококачественных продуктов, руками людей с многолетним стажем. Однако разве могло оно конкурировать с картошкой из фритюра, где годами не меняли масло? А с сочными крылышками под тонной соуса, наполовину состоящего из уксуса?       Погружение в чревоугодие всё ещё было неудовлетворительным.       Да, тело получало дозу сахара, углеводов и жира, мозг — краткую вспышку удовольствия, которая тут же тухла. Но в остальном — ничего не менялось.       Как-то раз, спускаясь на кухню за сладким, он заметил, как один из дворецких, натирая посуду, украдкой смотрит в телевизор. Там шёл какой-то сериал: яркие лица, громкая музыка, писклявые голоса. Человек поспешно выключил, увидев Иллуми, но картинка была уже зафиксирована.       Люди так отвлекаются.       В тот же вечер Иллуми впервые за долгое время открыл ноутбук, чтобы просто найти кино. Он просматривал списки и рейтинги так же, как смотрел на перечень целей в досье. Сначала выбрал то, что попалось на вершине, — какую-то драму, отмеченную как «трогательную историю любви».       Фильм шёл полтора часа. Иллуми с трудом продержался сорок минут. Персонажи бесконечно объяснялись друг другу в чувствах, обижались по надуманным причинам. Кто-то уезжал, кто-то возвращался, кто-то бежал под проливным дождём. Они плакали из-за разлук, ссорились из-за «невнимания», кричали о любви и долге. Для Иллуми всё это звучало как набор бессмысленных звуков, к которым зачем-то прилагались мокрые глаза и дрожащие губы.       Комната заливалась сменяющимися оттенками — то холодными голубыми, то рваными оранжевыми, то сочными красными. Это успокаивало больше, чем их реплики. Иллуми смотрел на всё, пытался следить за линией сюжета, но в какой-то момент поймал себя на том, что вообще ничего не понимает.       Где конфликт? Опасность? Выводы?       Все ссоры — взаимное и добровольное усложнением жизни. Что было в крайней степени иррационально в глазах Иллуми. Он нажал на паузу и закрыл ноутбук. Никакого послевкусия, никакой пользы.       На следующий день он попробовал жанр «комедия». Пользователи выделяли её как «лёгкую и смешную». Люди на экране нелепо падали, глупо себя вели. Заливистый хохот за кадром периодически подсказывал, где зрителю полагается смеяться. И как зритель… Иллуми не смеялся. Даже аудио-подсказки не помогали. Ведь смысл юмора не улавливался совсем. Он честно предпринял две попытки: досмотрел до середины, потом перемотал к финалу.       Экшн и боевики тоже не зашли. Погони, схватки, перестрелки — всё напоминало ему работу, только выполненную крайне непрофессионально. Герои промахивались там, где не должны были, вставали после ударов, которые по-хорошему бы ломали кости, кричали друг другу тайные планы и замыслы вслух. Предсказуемость раздражала.       Тогда он перестал выбирать по описанию и стал щёлкать по списку почти не глядя.       Фильмы, которые Иллуми включал сначала только поздними вечерами, сливались в единое смазанное полотно, не оставляющее за собой ничего. Он начал просматривать всё подряд дни напролёт: идиотские ток-шоу, мыльные оперы, кино… Садился на кровать или заваливался в кресло, фиксировал взгляд на экране.       Единственным жанром, который оказался хоть сколько-нибудь терпимым, были ужасы. По крайней мере, там существовала чёткая, понятная категория — «угроза». Кто-то или что-то охотилось на людей — они стремились выжить. Это было ближе к реальности, которую он знал.       Даже несмотря на то, что персонажи вели себя зачастую вопиюще глупо: разделялись, когда нужно было держаться вместе, шли в тёмные подвалы без света, открывали двери, откуда доносились странные звуки, — Иллуми наблюдал за этим с отстранённым интересом, как за неудачной тактикой. Иногда мысленно отмечал, в какой момент каждого из них можно было бы без труда убить. Их он смотрел до конца. Не потому, что переживал за героев, а потому, что сама структура «угроза — жертва — исход» была ему привычна, пусть и примитивна.       Всё остальное комкалось в кашу: мелькание лиц, слова, которые ничем не отличались друг от друга, паузы, в которых люди якобы переосмысляли свою жизнь.              Но процесс был не так плох. Что-то двигалось, пока он сидит или лежит, жуёт очередную сладость и позволяет голове наполняться чем угодно, только не настоящими мыслями… Чипсы хрустели под зубами ритмично, как метроном. Газировка шипела, когда он открывал новую банку. Шоколад лип к нёбу.       Дом привык к другому Иллуми — молчаливому, собранному, всегда либо в тренировочном зале, либо на заданиях. Теперь по коридорам ходила тень в мягких пижамных штанах, с растрёпанными волосами и синевой под глазами.       Дворецкие старались не смотреть. Младшие предпочитали не попадаться на его пути. Кикё пару раз оглядывала его мимоходом, но, приподняв бровь, ничего не говорила.       Иллуми было всё равно. Так подошла к концу неделя.       Он спал до полудня, ел всё, что попадалось под руку, включал очередной фильм, затем ещё один. Иногда пытался выйти во двор, но воздух особняка всегда возвращал к одному и тому же ощущению: здесь для него не предусмотрено «ничего не делать».       Скучно.       Но именно «ничего» он и хотел. Ничего не чувствовать. Не решать. Ни за что не отвечать. Сладости слегка размывали края, но не стирали то, что осталось внутри.       Этого было явно недостаточно.       Новая гипотеза пришла буднично: если обычные стимулы дают такой слабый и кратковременный эффект, значит, нужны более сильные.       Иллуми стоял у окна комнаты, уплетая батончик, и смотрел на жирные отпечатки пальцев на стекле. Они его не раздражали.       Прямой наводкой он мысленно пронёсся по дому — от своего крыла к тому, где жил Миллуки. Брат, в отличие от остальных, понимал толк в мирских удовольствиях, которые не ограничивались шоколадками, и знал, как убегать от реальности. Иллуми догадывался об этом, но остальные в семье, кажется, — нет.       Он оторвался от окна, бросил обёртку в переполненную корзину, где уже собиралась цветастая свалка, и вышел из комнаты.       Коридор у двери Миллуки пах иначе: пластиком, перегретой техникой и чем-то искусственно-сладким, вроде энергетиков. Дверь, как всегда, была прикрыта, но не заперта. Внутри — полумрак, освещённый мониторами и мигающими огоньками аппаратуры.       Миллуки сидел, уткнувшись в экран. Наушники закрывали уши, пальцы быстро бегали по клавиатуре.       Иллуми вошёл без стука. Брат мельком окинул его взглядом и снова повернулся к монитору:       — Сейчас. Погоди, игра кончится.       Спустя несколько минут Миллуки откинулся на кресле и снял наушники.       — Боже, не пугай так, — пробурчал он, глядя на брата снизу вверх. — Ты выглядишь… странно.       Иллуми посмотрел на себя. Пижама. Спутанные волосы. Носки разных оттенков серого — он взял первые попавшиеся.       — Мне нужно что-то, — сказал он. — Что подействует.       Миллуки прищурился.       — Конкретнее? У нас, знаешь ли, тут не аптека.       — Ты нашёл способ… лазейку. Я знаю. Хочу попробовать.       Миллуки криво усмехнулся.       — Ты хочешь «подбодриться», «отключиться» или «забыть, как тебя зовут»?       Он сказал это насмешливо, но в глазах мелькнул интерес.       Иллуми задумался. Слова вроде «кайфануть», «повеселиться», «расслабиться» никак не ложились на язык.       — Нужно… уменьшить мыслительную активность, — сказал он наконец.       Миллуки какое-то время молча смотрел на него.       — То есть, ты хочешь… перестать думать? — уточнил он.       — Да.       — Вау. — Миллуки хмыкнул, оттолкнулся ногой и покатился на кресле к одному из стеллажей. — Большой брат решил пожить как человек. Прямо горжусь. Или боюсь — ещё не определился.       Он принялся рыться в выдвижном ящике. Баночки с капсулами перекатывались, тихо постукивая.       — Нашёл. Лазейка, как ты и сказал. Не химическая. По крайней мере, не совсем.       С улыбкой до ушей Миллуки протянул маленький пузырёк с двумя лиловыми пилюлями. Иллуми потянулся за ними, но Миллуки в последний момент отнял руку.       — Учти, — бросил он, — твоя резистентность — не шутка. То, что уложит обычного, на тебе может сказаться как угодно. Эффект… тебя удивит. Обострит всё до невозможности. Цвета обретут запах, собственное сердцебиение покажется симфонией литавр. Мысли не исчезнут, они просто… перестанут иметь значение на фоне всего остального. — Он слегка потряс пузырёк и закончил: — Наслаждайся, братец.       Иллуми протянул ладонь и замер, изучая лицо брата в поисках подвоха. Но видел он лишь редкую в этих глазах серьёзность.       — Две? — наконец выдохнул он.       — Одна — для погружения. Вторая… на случай, если рискнёшь занырнуть глубже. Или захочешь повторить. Решать тебе.       — Сколько с меня?       — Деньги? — прыснул Миллуки. — С тебя — ничего. Это дерьмо, конечно, стоит немерено, но за шоу, которое это, возможно, устроит в твоей голове, я сам готов доплатить.       — Понял. Спасибо.       — Серьёзно, Иллуми. Если вдруг станет… хреново, не геройствуй. Приходи. Или позови.       Иллуми кивнул:       — Ага.       Он развернулся, уже собираясь уйти, когда Миллуки добавил:       — И да… — голос его стал менее язвительным, — ты сейчас ведёшь себя как тот, кто… хм… запутался, что ли… Это… тревожно.       Иллуми остановился на секунду, но так и не обернулся.       — Это временно.       И вышел.       — Не говори потом, что не предупреждал, — бросил ему вдогонку Миллуки, когда Иллуми уже растворялся в темноте коридора, сжимая в кулаке желанное забвение.

***

      Вечер опустился на дом незаметно. Окна гасли одно за другим, коридоры пустели и затихали.       Иллуми стоял в ванной, смотрел, как вода скатывается по его плечам и груди, собирается каплями на ключицах и падает на плитку.       Он вытерся полотенцем, не спеша, надел чистую одежду и вернулся в комнату с таблетками. Там было темно, только свет из коридора стелился по полу из щели под дверью. На столе — пустые обёртки, недопитый стакан с чем-то сладким и липкими разводами под ним.       Иллуми сел на кровать. Пузырёк удобно лежал в пальцах. Он какое-то время просто вертел его, наблюдая, как пилюли ударяются о стенки и снова падают вниз.       Нужно проверить…       Он открыл крышку, взял одну, коротко посмотрел на неё и проглотил, запивая содержимым стакана. Вкуса почти не было.       Иллуми потянулся, чтобы включить ночник, затем лёг на спину, вытянулся и уставился в потолок. Сначала ничего не происходило.       Взор вгрызался в потолок, словно там вот-вот начнётся самый захватывающий фильм в его жизни. Время тянулось мучительно долго. Но — ничего. Абсолютно никаких перемен.              В груди разрасталось нечто, напоминающее тревогу с примесью горького разочарования. Очередная неудача. Насмешка судьбы над его неспособностью просто заткнуть мысли. Он сгрёб пальцами волосы, уже готовый зарычать от бессилия, но… что-то переменилось.       Не внутри, а снаружи. Тени на потолке вдруг зашевелились. Медовый свет ночника, который всегда был просто функциональным освещением, ожил. Он мягко струился по стене, потолку, отбрасывая причудливые узоры, которые колыхались в такт его дыханию. Иллуми замер, заворожённый. Почувствовал почти физическое желание протянуть руку и коснуться их, проверить, действительно ли они такие мягкие, как выглядят.       А потом он ощутил под собой постель. Одеяло, просто утилитарный кусок ткани, вдруг стало невесомым облаком, обволакивающим его ноги. Каждая его ворсинка, казалось, парила в миллиметре от кожи, создавая едва уловимый ток. Он медленно проваливался в матрас, позволяя принять свой вес. Словно в объятие. Комната, молчавшая годами, вдруг прошептала: «Ты дома».       Иллуми вздохнул. Воздух показался тоже другим — легче, теплее. Он лежал, утопая в неожиданной мягкости матраса, наблюдал, как тени танцуют медленный, бархатный вальс.       Рука, лежавшая на груди, случайно скользнула ниже. Это оказалось приятно — как будто коснулся шёлка или погрузил руку в струящуюся воду. Затем её движение плавно смещалось по рёбрам, гладкой коже живота. Собственное простое прикосновение заставило его вздрогнуть. Как электричество. Не болезненное, а мерно разливающееся по жилам томной волной. Пальцы, холодные и точные инструменты смерти, превратились в источник невероятного, уже неисследовательского трепета.       Мысли о Хисоке, тревога исчезли в этом море покоя. Они просто отступили, стали далёким невнятным шумом на фоне концерта ощущений, играющих на его коже. Он думал только о себе. О том, как тело откликается на движения.       С робким энтузиазмом первооткрывателя он начал изучать. Рельеф мышц пресса, чувствительную кожу запястья, изгиб ключицы. Каждое ощущение отзывалось тихим утвердительным ответом. Это был безмолвный диалог с той частью себя, которую он всегда игнорировал. Тренировал, закалял, мучал, но никогда не любил. И случилось нечто немыслимое. Он замер, поражённый.       Вибрации расходились от точки касания, разнося глубинный пульс. Это было так же странно, как если бы его тень обрела самостоятельность и сама потянулась к нему.       В горле пересохло, дыхание перехватило. Иллуми убрал руку, глядя в расфокусе вниз широко раскрытыми глазами, но эхо того ощущения уже стало настойчивым и манящим. Разум, застигнутый врасплох, на секунду запротестовал, а тело, пробудившееся ото сна, знало, чего хочет дальше.       Ладонь легла на лобок так остро, что заставила его выгнуться, вдавливаясь затылком в подушку. Он ласкал себя с той точностью, с какой наносил удары, но теперь она была направлена на созидание, а не разрушение. Пальцы сами находили необходимый ритм. Иллуми закрыл глаза, отдаваясь течению.       Губы едва разомкнулись, когда волна наконец накатила совершенным растворением. Каждая частица его существа, каждая зажатая мышца и заноза-мысль — всё это разом отпустило, смягчилось и было смыто.       Он лежал, безвольный и невесомый, слушая раскатистый бой сердца. Именно такой, как и обещал Миллуки. В нём, всегда занятом кем-то другим или, быть может, вовсе никем, впервые поселилась странная, почти неуловимая нежность к самому себе. Иллуми устало вытер руки и торс футболкой. Повернулся на бок, прикрыл глаза, обхватил плечи и поджал колени. Спать не хотелось, потому что он уже был словно во сне. В самом мирном и сладком.       Эффект постепенно отпускал. Так же мягко, как и наступил. Комната и мебель переставали двигаться и дышать. Блаженство сменилось просто покоем. Этого было вполне достаточно, ведь вереница тяжёлых мыслей и чувств покинула Иллуми. Пусть и только на одну ночь.

***

      Подъём дался Иллуми невероятно тяжело. Голова раскалывалась, глаза резало от света, горло сводило от невероятной сухости. Желудок требовал еды.       Ночник всё ещё горел. По всей видимости, он уснул, даже не заметив, а может, ему было просто лень шевелиться, — точно и не вспомнить.       Пять минут он просто лежал, привыкая к этому разбитому состоянию, в котором предстояло провести ближайшее время. В этом заключалась главная несправедливость жизни: возьмёшь что-то взаймы, и она позволит, но никогда не без суровой расплаты.       Придя в себя, Иллуми с головой ушёл под одеяло и закрыл глаза. Всё же удовольствие имело цену, но всё произошедшее с ним обрело куда больший вес. Ночью он пытался сбежать от анализа, а сейчас его не очень ясный ум посетило запоздалое озарение.       Хисока Мороу не имел никакого на него влияния. Не жил своей жизнью в его сознании. Тело не отзывалось на него безвольно и не подчинялось ему. Хисока — выбор. Непонятно, в какой момент сделанный, неизвестно, на чём основанный и насколько вменяемый. Но сделанный самим Иллуми. А значит — контроль не исчезал. И с новым знанием только укрепился.       Была лишь одна проблема. Иллуми редко выпадала возможность выбирать. И когда это происходило, он не отличался хорошим вкусом и притязательностью. Однако эти немногочисленные вещи становились его — полностью и безоговорочно. Без права кому-либо на них покуситься. Только вот Хисока ещё не знал об этом.       Собрав волю в кулак, Иллуми выбрался из постели, снял испачканную одежду и направился в душ.       После он долго стоял перед зеркалом, старательно расчёсывая длинные пряди. Он вспомнил, что осталась ещё одна пилюля, и хищно улыбнулся. Может быть, приберечь до лучших времен или… проверить, как вещество подействует на Хисоку. Иллуми скромно признал факт того, что теперь он тоже может удивлять и подарить Хисоке новые впечатления.       Утро в доме уже давно прошло для всех, кроме него. Приведя себя в порядок, Иллуми спустился на кухню. Дворецкий у плиты чуть вздрогнул, когда увидел молодого хозяина.       Проходя к столу, Иллуми сам взял тарелку и не потянулся к сладкому. Только отваренный рис, ломтик рыбы. Газировку заменила вода. Желудок благодарно отозвался лёгким урчанием нормального голода.       — Господин Иллуми… — Дворецкий робко откашлялся. — Желаете десерт?       — Нет, — ответил он спокойно, не поднимая глаз.       Быстро доев, он поднялся и направился туда, где неизменно пахло пластиком и чем-то химически сладким. У двери Миллуки всё было по-прежнему: тот же полумрак из-под щели, тот же гул дребезжания кулеров.       — О, жив. — На этот раз брат заметил его сразу, даже не снимая наушники. — Уже неплохо.       Он щёлкнул мышью и развернулся в кресле, недоверчиво прищурившись.       — И как оно? Голова не взорвалась? Мир заиграл новыми красками?       — Взорвалась, — честно ответил Иллуми. — Краски… тоже были.       Он достал из кармана пузырёк и положил на стол между ними. Внутри глухо стукнулась одна оставшаяся пилюля.       — Работает, — заключил он. — Почти как ты и описывал.       Миллуки наклонился вперёд, ладони легли на подлокотники.       — Ты пришёл жаловаться или благодарить?       — Сообщить результат, — ровно. — Полезный… инструмент.       — Инструмент? — протянул Миллуки, усмехнувшись. — Кажется, вселенная в порядке. Старший брат вернулся к нам.       Он крутанул пузырёк пальцами, ещё раз окинул брата взглядом — от аккуратно уложенных блестящих волос до босых ступней.       Миллуки фыркнул.       — Пугаешь ты меня, — сказал он почти ласково. — Но… в какой-то степени… считай, что это комплимент.       Иллуми забрал баночку из его рук.       — Если понадобятся новые, скажи заранее, — добавил брат, уже разворачиваясь к монитору. — На это дерьмо очередь. И, Иллуми… — он задержался на секунду, — если в следующий раз решишь «уменьшить мыслительную активность», попробуй не делать это в одиночестве. А то у меня будут проблемы с мамой, если ты сдохнешь в своей комнате от моих «лазеек».       — Не собираюсь, — отозвался Иллуми и вышел.       Коридоры поместья снова пахли привычно: хлоркой, полиролью, немного тянуло кофе из кабинета отца. А стены казались менее тесными.       Он дошёл до своей комнаты, закрыл дверь. На столе сиротливо лежал телефон. Иллуми взял его, разблокировал. Несколько пропущенных от «Неизвестный номер». Одно сообщение от Миллуки, отправленное ночью: тупой стикер с падающим в бездну кривым человечком. И самое нижнее — от того, кого он упрямо не занёс в контакты под именем.       Сообщение было коротким:       Х:       «Щенок жив.       Хвост не поджал, бешенством не заразился.       Можешь не нанимать няньку».       Привычная язвительность, сдобренная насмешкой над его просьбой. Но между строк читалось главное: Киллуа в порядке. А Хисока всё-таки сделал то, о чём его просили. Иллуми какое-то время смотрел на текст. Уголки губ дрогнули, и удовлетворение разлилось под рёбрами. Он не стал отвечать. Закрыл уведомление, заблокировал экран и положил телефон обратно.       Но побыть в тишине ему дали совсем недолго. По двери мягко, но настойчиво постучали.       — Господин Иллуми, — голос дворецкого за дверью, — ваш отец ждёт вас в кабинете.       Он коротко кивнул, хотя этого никто не видел. Тело уже перестало ломить, но лёгкая вялость ещё текла по мышцам. Было… лениво.       Коридор к кабинету всегда казался длиннее остальных. У дверей аромат кофе оказался ещё крепче, чем в остальном доме. Иллуми вошёл без стука. Теперь — ему можно.       Сильва сидел за столом, как всегда — очки на переносице, ровная спина, руки, сцепленные в замок. Перед ним лежала только полупустая папка.       — Садись, есть дело, — коротко бросил он.       Иллуми вальяжно уселся напротив, закинув ногу на ногу.       — Появился заказчик, — начал Сильва, глядя не на него, а на папку. — Настаивает на конкретном исполнителе. На тебе.       Он перевернул папку и подвинул ближе к сыну.       — Сведений почти нет. Имя может быть фальшивкой. Источник — надёжный, но… — Он чуть сузил глаза. — Клиент отказался обсуждать альтернативы. Нужен именно ты.       Иллуми с нескрываемой апатией скользнул глазами по бумаге. Никаких деталей, за которые можно было бы уцепиться. Только сумма аванса, аккуратно выделенная внизу. Впечатляющая, но не беспрецедентная.       — Ты говорил, что я отстранён от заказов, — напомнил он ровно. — На время.       — Считай, что это время закончилось, — ответил Сильва. — Ты возвращаешься к работе и берёшь этот заказ.       Внутри всё отозвалось протестом. Перспектива снова уходить в трудовые будни не казалась приятной или сколько-нибудь привлекательной.       — Неужели не нашлось способов, чтобы дело ушло тебе или деду? Или кому-то ещё… — пробормотал он.       — Они нашлись, Иллуми, — сказал он. — Но заказчик отказался от переговоров. — Сильва на секунду прервался. — Это… необычно.       — Почему не отказал?       Сильва сжал пальцами край папки.       — Я не люблю, когда кто-то диктует свои условия, — тихо добавил отец, — но и игнорировать такие вещи не считаю разумным. Мы берём заказ. Ты берёшь. И внимательно смотришь, что это за человек и чего он в действительности хочет.       Скука накатила на Иллуми. Никакого интересного противника бумага не предвещала, а сколько суеты… Только очередная работа и чья-то навязчивость.       — Понял, — сказал он. — Возьму.       Сильва кивнул.       — Подробности будут позже. С тобой свяжутся. Подготовься. И… — он замолчал, — следи за собой, не время терять форму.       Иллуми поднялся и выгнул бровь.       — Форму я не теряю, — спокойно заметил он. — Только… расставляю приоритеты.       Выйдя из кабинета, Иллуми ненадолго остановился в коридоре. Один неизвестный заказчик. Одна оставшаяся пилюля. Один выбор, который он уже сделал.       Если заказ взят — он будет выполнен.