Жвачка

      Такие заказы не нравились Иллуми. Навязчивость неизвестных людей всегда выглядела как попытка пощупать его нэн, понять, на что он способен и что из себя представляет. К подобным играм он не тяготел, предпочитая знать лица только своих целей. Однако, если за дело брались Золдики, оно, невзирая ни на что, будет доведено до конца.       Он терпеливо и без особых эмоций ждал, пока заказчик выйдет из тени, пришлёт детали. Информация не появлялась. Зато спустя некоторое время пришло нечто другое — приглашение на встречу. Случайно или нет, но локация была предложена в нескольких кварталах от Небесной Арены.       Иллуми закрыл сообщение и задумался: если кто-то настолько хочет видеть его лично, это нужно использовать. Он и так собирался туда заглянуть — проверить обстановку, убедиться, что Киллуа в порядке… И, разумеется, навестить Хисоку. К тому же на это был ещё один полностью свободный день. Обстоятельства сами складывались в пользу того, чтобы совместить… полезное с полезным.       Он набрал короткое сообщение:       «Есть дело. Требуется встреча. Скоро выезжаю».       Иллуми стало почти забавно представить, как Хисока прищурится от этого слова. «Дело» звучало достаточно сухо, чтобы не прозвучать как официальное свидание, и достаточно обтекаемо, чтобы того заинтриговать.       Он уже собирался паковать дорожную сумку, когда пришло новое уведомление. Не ожидая ничего, кроме формальностей, касающихся назначенной встречи, или, быть может, ответа от Хисоки, Иллуми даже не отвлёкся на мобильный. Но, когда руки до него всё же дошли, на секунду дыхание сбилось.       «Можешь звать меня Куроро. Точное место вышлю за час».       В груди стукнуло. Не страх, не интерес, не волнение. Что-то… совсем другое. То, названия для чего Иллуми ещё не имел.       Так или иначе, путь на арену оставался прежним. Но план, который должен был сложиться «между делом», внезапно вылился в нечто уже совсем иное.       Уходя, Иллуми вспомнил о ещё одной маленькой детали. Медленно прошёл к столу, открыл выдвижной ящик. Кисть, не глядя, потянулась к пузырьку с одинокой таблеткой, тот скрылся в его кармане.       В пути мысли приходили обрывочно. Концентрация рассеивалась. Восстановить её не помогал ни счёт, ни дыхание, даже медитация оказалась бессильна. В голове вращались только фрагменты с острыми краями; сталкиваясь, они не собирались в единую картину, не образовывали цельные звенья цепи. Это вызывало горячее резкое раздражение. Как будто внутри кто-то проводил пальцем по нерву — и тот рвался ответить, не умея.       Иллуми физически ощущал чужое присутствие на своём поле. Нэн менялся. Всегда такой ровный, дисциплинированный и идеально спокойный, сейчас он дрожал и рвался за пределы ледяного контроля. Иллуми вцепился ногтями в подлокотники кресла. Ни время, ни место не располагали для подобных метаморфоз и всплесков энергии. Стиснув зубы, он с усилием подавил жажду. Чувствуя её в спине, в рёбрах, в пальцах, где нэн всегда отзывался первым. Только теперь отклик был неправильным — то расширялся рывками, то сжимался в тугой узел. Аура в таком состоянии могла легко сорваться в убийственный импульс. Он это знал. Но остановить не получалось. Внутри ворочалась и клокотала чёрная липкая парестезия, которая не поддавалась классификации.       Вдруг мелькнуло коротко и колко.              Он же… хотел… Куроро.              Хисока хотел Куроро.              Куроро хотел встречи.              Он — из всех наёмников — выбрал меня.              Чтобы посмотреть?              Сравнить?              Изучить?       Воздух стал вязким и невыносимо тяжёлым, чтобы сделать вдох. Нэн трепетал от каждого движения, не слушаясь, как раньше, — как будто отражал чувства, а не волю хозяина.       Чувства.       Слово, будто вырезанное ножом.       Где-то на самом дне сознания, там, где никогда не было ни тепла, ни любви, ни страха, проникал яд. Иллуми не знал его природу, поэтому тот растекался свободно. Следующее прогремело раскатом молота по наковальне:       Хисока… не должен хотеть Куроро.

***

      Сегодня приближение к Арене не было стыдливым или волнующим. А Иллуми стала безразлична любая маскировка. Он шёл уверенно, не испытывая ни малейшего дискомфорта. Ему было всё равно, увидит ли его Киллуа, заметит ли кто в нём Иллуми Золдика, направляющегося в номер Мороу.       Хисока открыл дверь почти сразу, ожидая привычного Иллуми — холодного, прямого и собранного. Но уже с порога всё показалось необычным. Иллуми даже стоял иначе. Расслабленно. Близко. Несвойственно мягко. В глазах — лишь тёмная гладь, как вода перед штормом.       Хисока почувствовал щекотливое предвкушение, пробегающее вдоль позвоночника.       — Лулу, — протянул он, улыбнувшись. — Непохоже, что ты по делу.       — По делу, — тихо ответил Иллуми.       Не дожидаясь приглашения, он прошёл мимо Хисоки и едва задел плечом.       Хисока улыбнулся шире. Он не знал, что это означает. Но ему уже нравилось.       — Ты… странный сегодня, — сказал он.       — Нет, — ответил Иллуми.       — Лжёшь.       Иллуми поднял взгляд и растянул губы — тонко, жутко, как будто разминая новую мышцу. Это была улыбка.       Хисоку будто пробило током.       — Иллу, — прошептал он, — если ты приехал поиграть… я в восторге.       — Это не игра.       Он сел на край кровати уже знакомой комнаты и медленно достал из кармана маленький пузырёк.       Хисока наклонил голову, заинтересовавшись:       — Что это?       Иллуми открыл крышечку, чтобы извлечь таблетку. Задумчиво покрутил в пальцах и разломил пополам. Одна половина снова глухо ударилась о стеклянные стенки, вторая — осталась на ладони. Он посмотрел прямо в глаза Хисоке.       — Открой рот.       Хисока удивлённо моргнул, а затем рассмеялся.       — Ох… сегодня ты командуешь?       — Да.              Хисока, всё ещё очаровательно улыбаясь, чуть приоткрыл рот и наклонился ближе к Иллуми. Тот положил половинку на язык. Аккуратно, но глубоко, растягивая во времени интимный жест, неотрывно следя за влажными губами.       — Ну и что же это? — Хисока даже не пытался утаить свой живой интерес.       — Ты почувствуешь.       Тонкая линия на лице Иллуми снова изогнулась — уже не в улыбке, а в новом, тёмном удовлетворении.       Хисока провёл языком по зубам, игриво поднимая брови.       — Что… оно делает?       — Усиливает восприятие.       — Насколько?       — До предела, поэтому в тебе только половина.       Хисока засмеялся, тихо, хрипло.       — Ты подаришь мне идеальный вечер?       — Незабываемый.       Голос Иллуми стал ниже — почти бархатным. Так он никогда не говорил. Поднявшись с постели, он подошёл ближе. Провёл ладонью по груди, вырывая из Хисоки резкий вдох.       — Разденься.       Мимика Хисоки, казалось, ожила и стремилась разом во всех направлениях, выдавая наслаждение каждым словом.       — О-о… Так быстро. Без прелюдий…       — Делай, — перебил Иллуми.       Он говорил мягко, но в его тоне было больше власти, чем в любых приказах. Хисока стремительно стянул одежду и разлёгся на постели. Он закинул руки за голову в ожидании шоу.       — Я готов, — мурлыкнул он.       Иллуми бросил всего один оценивающий разнузданную позу взгляд и приблизился.       — Помнится… тебе нравился мой нэн. Хочешь испытать его в действии?       Хисока замер. Его глаза расширились, как у хищника, которому показали редкую добычу.       — Иллуми…       — Что?       — Ты знаешь ответ.       — Знаю.       Иллуми поднял руку — и в следующую секунду его булавки, заряженные нэн, плавно вошли в кожу конечностей. Небольно, но точно. Тело Хисоки обмякло, теряя всякую подвижность. Он рассмеялся от восторга.       — О боги… Иллу.       — Не двигайся.       — Я и не могу… Ты…       Он закрыл глаза, чувствуя, как растёт чувствительность, перемешиваясь с новизной полной фиксации.       — Ты сегодня… М-м-м… Совершенный.       Иллуми склонился над ним. В глазах — абсолютное спокойствие, но в нём кипело что-то необузданное и глубокое. Хисока этого не заметил — или не хотел замечать. Он был слишком занят новыми ощущениями своего несколько унизительного положения, а посему — ещё более возбуждающими.       — Иллу… что ты собираешься?..       Иллуми прижал палец к его губам.       — Ц-ц-ц.       В этот момент Хисока подумал, что это будет лучшая ночь в его жизни. Он осмелился только лизнуть тонкий палец, осознавая, что теперь даже его язык стал источником томительного голода, разносящего жар по всему скованному телу.       Иллуми умел делать больно. Умел быстро и безболезненно. Но умел делать и так, чтобы человек чувствовал себя чистым золотом в руках искусного ювелира.       — Лулу… — голос вышел хриплым, — ты даже не представляешь, как это… М-м-м…       — Представляю, — ровно сказал Иллуми.       Он сел рядом на кровать, склонившись над лицом Хисоки. Его пряди скользнули по голой коже, заставляя Хисоку прикрыть глаза.       — Ты мне доверяешь? — тихо спросил Иллуми.       Тёплое дыхание коснулось лба.       — Сейчас? Ты даже… не представляешь насколько, — усмехнулся Хисока.       — Хорошо, — кивнул Иллуми.       Он отпрянул, чтобы раздеться ровно по пояс. Одежда бесшумно спала на ковёр. Затем Иллуми легко сел сверху, зажав между колен бёдра Хисоки.       Его масляные глаза распахнулись, поблёскивая привычным ненасытным огнём.       — Я ведь говорил, что твой нэн — это восхитительно. Такая чистая, концентрированная сила. Мне всегда было интересно, каково это — полностью её ощутить, — довольно прошептал он.       Иллуми начал с того, что провёл тыльной стороной ладони по щеке. Кожа, быстро доведённая пилюлей до предела, отозвалась резким вздрагиванием, хотя само тело осталось неподвижным. Иллуми внимательно следил за реакцией через взгляд — за тем, как вспыхивали искры, как зрачки то сужались, то расширялись.       Его пальцы спустились к шее, обвели кадык, пробуждая бешеную пульсацию крови. Большой палец задержался на ярёмной впадине с мягким нажимом. Горло под ним сглотнуло с сухим звуком. Иллуми наклонился и приложил губы точно к этому месту. Он чувствовал, как под кожей бьётся жизнь, как ускоряется пульс от его прикосновения.       Затем рука скользнула ниже, по груди. Кончиками пальцев он обвёл ареолу соска, наблюдая, как тот мгновенно твердеет, превращаясь в напряжённую гиперчувствительную точку. Он надавил, вытягивая из Хисоки звук, средний между стоном и смешком.       — Какое хорошее знание анатомии. Не останавливайся, — протянул он.       Ответом была тишина. Внимание Иллуми было приковано к сильным развитым мышцам. К тому, каким отзывчивым могло быть это гибкое тело под ним. Он провёл ладонью по животу, где неестественно содрогался пресс в невозможных попытках сократиться. Короткие и ровные ногти оставляли едва заметные белые полоски на коже, которые тут же наливались розовым.       Хисока хотел выгнуться, но не получился даже вздох — это был сиплый стон.       — По-моему, чувствительность повышена примерно в три-четыре раза, — констатировал Иллуми, поднимая голову.       Собственное дыхание стало чуть глубже. В его глазах, всё ещё бесстрастных, появилась сосредоточенная заинтересованность. Он видел, как по телу Хисоки пробегают мурашки, как кожа на бёдрах и животе покрывается влагой, приобретая жемчужный отблеск в тусклом свете, пропускаемом глухими шторами.       Он наклонился снова. На этот раз его губы и язык приникли к другому соску. Действие было тем же: почти механическим, нацеленным на извлечение реакции. Он обхватил его губами, провёл языком по твёрдой текстуре, слегка сжал зубами. Тело Хисоки изнутри содрогнулось, это было заметно лишь по внезапному сокращению межрёберных мышц. Из горла вырвался прерывистый захлёбывающийся звук.       Когда холодные пальцы скользнули ниже, взгляд устремился к Хисоке, жадно читая в нём смесь вызова, нарциссического удовольствия от внимания и вожделения. По нему будто проводили раскалённой иглой. Хисока застонал неосознанно — неприлично и звонко.       Иллуми остановился.       — Нет, — прошипел Хисока, дрожа всем телом. — Боже, нет… Продолжай.       Иллуми снова вернулся к шее, пальцы легли под ухо — и в этот момент Хисока бы сорвался с постели, если только мог.       — Тише, — сказал Иллуми, настойчиво прижимая его к матрасу.       Он только коротко лизнул, пробуя на вкус соль кожи, прислушиваясь, как Хисока резко втянул воздух сквозь зубы.       Через мгновение дыхание Иллуми, ровное и горячее, сместилось, обжигая кожу на внутренней стороне бедра. Хисока даже не успел понять, как быстро сменились ощущения.       Сначала просто губы, сухие и мягкие. Они заставили сжаться каждую из мышц живота. На языке оставался солоноватый вкус, обоняние ловило тонкий запах возбуждения. Затем — язык, с лёгким нажимом скользящий снизу вверх. Он изучал эластичность натянутой кожи, дробь пульсации вен, переход температуры — от прохладного основания до разгорячённой головки. Его собственные слюнные железы сработали рефлекторно, увлажняя поверхность для лучшего скольжения. Он сглотнул, анализируя усложнившийся вкус — теперь он усилился металлическим оттенком от прилившей к тканям крови.       Хисока сладострастно выдохнул.       Взяв член в рот, Иллуми менял давление — то едва касаясь, то сжимая — и наблюдал, как всё тело напрягалось, подобно струне. Подстраивал ритм под бешеный пульс Хисоки, а затем ломал его, заставляя диафрагму того трепетать в сбитом дыхании. Челюсти Иллуми ныли от непривычного напряжения, но дискомфорт был второстепенным. Главным был белый шум абсолютного фокуса, сузивший вселенную до точки соприкосновения их тел.       А под этим льдом — закипающий дурман владения. Он был источником этих судорог, этого слюнявого хрипа. Власть была осязаемой, как живая твёрдая плоть, упирающаяся в его глотку.       Хисока растекался от наслаждения. Его тело жило эти мгновения животной жизнью. Он пытался говорить, но получались обрывки.       Иллуми быстро просчитал все сигналы, осознав, что Хисока близок к пределу, и резко отстранился. Холодный воздух обжёг влажную кожу, от которой тончайшими нитями растягивалась слюна. Хисока заскулил, оставленный на мучительном пике. Тело билось в немой истоме.       Иллуми выпрямился, медленно сглотнув. Он провёл тыльной стороной ладони по влажным губам.       — Интересно. — Его голос надломился лишь от лёгкой научной заинтересованности, прикрывающей бурю внутри. — Порог терпимости ниже, чем я предполагал. Очень интенсивно. Теперь понятно, как тобой управлять.       Сейчас он имел карту этого тела с точностью до нерва. Знание об этом было слаще любого физического разрешения. Оно было чистым, дурманящим злом. Следующий шаг был очевиден — утверждение права.       — Ладно… ты… победил, — выдавил Хисока. Голос его был сиплым. — Я признаю. А теперь… моя очередь. Пусти меня внутрь, Лулу. Я отблагодарю тебя по-настоящему.       «Отблагодарить». Слово — как заноза.       Значит, был кто-то, кого он благодарил так?       Мысль была смутной, но ощущение от неё — острым. Иллуми моргнул.       — Замолчи.       Его пальцы снова задвигались, но теперь с целеустремлённостью. Он хотел вырвать звук, которого это тело, возможно, никогда никому не отдавало.       — Скажи, — прошептал он, губами почти касаясь кожи, — тебя так трогали когда-нибудь?       Хисока нервно захихикал:       — Ах, а что?..       — Отвечай.       Приказ был как хлыст. Рука сжалась на промежности — не сильно, скорее внезапно. Хисока ахнул.       — Н-нет… Не… Не так.       Не так.       Первый. Он был первым, кто довёл Хисоку до этого момента. Мрачный звериный всплеск ударил по вискам Иллуми. Но этого мало.       А если с другими было иначе? Лучше? Приятнее?       Ярость, холодная и тихая, закипела по отношению к невидимым теням прошлого.       Тогда он перевернул его на живот — грубо и технично. Хисока фыркнул от неожиданности.       — Эй, что за…       Простая команда:       — Дыши.       Он устроил Хисоку так, чтобы было удобно ему самому. Чтобы тот, лишённый даже взгляда, уткнулся в подушку, не издавая лишних звуков.       Используя что-то прохладное и скользкое, пальцы работали быстро, эффективно, без намёка на нежность. Таблетка делала своё — мышцы отзывались податливостью. Иллуми отметил это как полезный побочный эффект.       Именно в этой страшной эффективности чужих рук, находящихся не на своём месте, до Хисоки всё дошло. Разом.       Паника, острая и тошнотворная, ударила его по голове с оглушительностью гонга. Тело, взвинченное до предела, отозвалось нестерпимым удовольствием, мозг раскалывался между страстью и шоком. И тогда в игру вступили единственные инстинкты, оставленные ему затуманенным разумом в невозможности пошевелиться: выживание и нападение. Голос в подушке заскрипел.       — А-а-а… понял… Мечтаешь покорить самого Хисоку? Ну давай! Покажи, как ты умеешь трахать! Только не разочаруй, а то я привередлив… Очень привередлив! — заревел он.       Привередлив. Значит, есть с чем сравнивать. Есть шкала оценки.       Иллуми с силой вцепился в волосы на затылке Хисоки, отрывая того от постели. Шёпот, ледяной и пронизывающий, перекрыл поток слов, ударяясь в ухо:       — Заткнись. Если хоть один твой стон будет похож на то, что ты издавал для кого-то другого… — он сделал резкое предварительное движение, от которого Хисока вскрикнул, — …я узнаю. И ты пожалеешь.       Безумная, иррациональная угроза. Иллуми нахмурил брови. Он понимал, что не сможет ничего узнать, — но яростно желал этой уникальности.       Оставшаяся одежда слетела молниеносно. И он начал. Грубо. Властно. Используя податливость, беспомощность и свою силу. Каждый толчок был отчаянной попыткой стереть из памяти существа под ним всё остальное.       Оцепенение, острое, разрывающее, физическое и метафизическое, обрушилось на Хисоку, тот вскрикнул. Сознание рвалось сбежать, но таблетка и Иллуми приковывали к реальности с каждой унизительной подробностью. Бездонная яма наслаждения и ужаса поглощала его, и он ненавидел то, как натура цвела в этом лишении права на собственное туловище.       Иллуми двигался, пьянея от триумфа. Он смотрел на склонённую голову, на пассивную спину, чувствуя, как рушатся последние внутренние стены. Он мог и делал. Это — больше победы. Зачатие чего-то беспросветного, пугающе притягательного в нём самом.       А Хисока горел. Возбуждение, боль, удовольствие и отвращение сплетались в невыносимый коктейль. Психика, чтобы не рассыпаться, переметнулась в гротескный, истеричный восторг.       — Да-а-а! — Визгливый смех в подушку. — Вот так! Этого я и ждал! Покажи, на что способен!       Он подначивал, провоцировал, превращая насилие в спектакль — предсмертные конвульсии его эго. Слова доносились до Иллуми сдавленным мычанием. Но различимым. Каждый звук только толкал его дальше в бездну, заставляя быть жёстче и безжалостнее.       Когда он кончил, наступила оглушающая тишь, разрываемая хриплым неровным дыханием. Иллуми отстранился. Его руки дрожали от аффекта. Он смотрел на затылок Хисоки, и осознание начало просачиваться — ядовитое, неумолимое.       Хисока лежал недвижимо, плечи — напряжены. Его маска восторга раскололась и осыпалась, оставив пустоту и всепроникающую липкую грязь. Он не мог сглотнуть ком в горле.       Идеальный вечер умер. В комнате остались два человека на краю своих пропастей, связанные актом, который не был ни любовью, ни игрой. Только началом взаимного психоза.       Иллуми отпустил контроль, когда на миг его разум просто… отключился. Нэн-иглы растворились сами собой. Его тело обмякло, откатилось в сторону, оставляя на простыне влажный след.       Тишина.       Затем — звук растягивающихся сухожилий, щелчки суставов. Хисока поднимался. Как нечто, вспоминающее свою форму. Он поднялся на колени, его тело тряслось мелкой неконтролируемой дрожью от переизбытка убийственной энергии, ярости. Он был весь исполосован следами ногтей, блеском пота и других жидкостей.       Он посмотрел на Иллуми. И его лицо, всё ещё прекрасное, исказилось гримасой презрения и ликования.       Хисока издал только звонкое:       — Хи-хи-хи!       Кровь в жилах Иллуми застыла. Он тщетно попытался увернуться.       — Ну что?.. — Голос срывался на визг, но каждое слово било точно в цель. — Железный человечек сломался так скоро? Теперь моя очередь.       Он не стал ждать ответа — навалился на Иллуми всем весом, пригвоздив его к матрасу. Руки, сильные и цепкие, снова нашли своё место: одна — на горле, сдавливая и напоминая о цене власти; другая грубо скользнула между собственных бёдер, собрала с них же остатки смазки, крови, пота — эту отвратительную смесь — и тут же, без предупреждения, двинулась к Иллуми.       Палец врезался в него с таким рывком, что Иллуми, всё ещё в полубессознательном состоянии, резко выгнулся. Глаза его были открыты, в них плавала пустота с примесью потрясения от того, что с ним делают. От того, что он позволил этому случиться. Досада, острая и жгучая, как кислота, поднималась по пищеводу. Он слышал только стук крови в висках и противный хлюпающий звук между ног.       Хисока, заметив, рассмеялся. Холодно и безумно.       — О-о, сбой в системе? Данные не обрабатываются? Давай я помогу.       Вторая рука Хисоки опустилась на низ живота, к тому месту, где сходятся лобковые кости. Ладонь начала давить. Медленно, с неумолимой мощью пресса. Тупая боль взорвалась в тазу. Иллуми скривил губы, из его горла вырвался сдавленный стон.       — Ах! Какой милый животный писк! Давай ещё!       Он увеличил давление — боль стала белой и слепящей. Иллуми закусил губу до крови, но предательский сиплый звук вырвался сам.       — Прекрасно, — выдохнул Хисока, пародируя его бесстрастный тон. — Перейдём к фазе глубокого воздействия?       Он снял руку с живота, оставив пульсирующую агонию. И, прежде чем Иллуми смог перевести дух, та же рука, смазанная их смешанными жидкостями, вонзилась всей кистью.       Иллуми взвыл. Его рёв вырвался из самой глубины. Мир померк, поплыл красными пятнами.       — Так-то! — завопил Хисока поверх его крика, и в его голосе звенела триумфальная истерия.       Он двигал рукой, расширяя, словно проводя осмотр внутренностей. Острота ощущений была бесформенной, превращающей Иллуми в сплошной нервный узел.       — Так где там твоя логика? — шипел Хисока. Его лицо было искажено экстазом. — В печёнке? В селезёнке? Давай посмотрим!       И вот тут, в этом аду из плоти и боли, в Иллуми что-то перегорело и вспыхнуло с новой силой. Ярость, вывернутая наизнанку. Ослепительная ненависть ко всему миру.       — Медленно… — прохрипел он, плюясь каждым словом. — Неуклюже… Ты даже… кишку от печени отличить не сможешь.       Хисока остановился, ошеломлённый. Дыхание стало прерывистым.       — Что?       — Я спросил, — Иллуми с усилием подал бёдра навстречу мучительному «исследованию», усиливая собственную боль, делая её своим выбором, — что ты сейчас трогаешь. Или просто… рвёшь? Без плана. Без цели. Как обезьяна.       Его тон, полный странного извращённого воодушевления, ударил Хисоку сильнее любого крика. Тот выдернул запястье, как обжёгшись. На его пальцах блестела алая слизь.       Рука Иллуми, которую он считал парализованной ужасом, взметнулась к горлу Хисоки.       И тело над ним отозвалось рывком внутрь. С той же холодной жестокостью, которую ещё недавно применял сам Иллуми.       — Смотри на меня, — приказал Хисока сквозь зубы, не останавливаясь.       Его движения были резкими, короткими, болезненными. Иллуми открыл глаза. В них бушевала только злоба. Чистая, первобытная, лишённая всякой логики. Она извергалась в нём, вытесняя всё остальное.       Хисока это увидел. И… обрадовался.       — О-о! Искра! Наконец-то! Ну же, выдави из себя ещё. Покажи, как ты сейчас меня ненавидишь.       Плевок. Прямо в рот. Тёплая густая солёно-горькая слюна ударила по нёбу, скатываясь на язык. Инстинктивно Иллуми попытался выплюнуть, но Хисока тут же надавил на его челюсть, заставив сглотнуть.       — Глотай, — приказал он с нежностью садиста.       — Ты, — выдавил Иллуми сквозь стиснутые зубы, — жалок.       — Жалок? Я покажу тебе «жалок», холодная ты сука!       Он наклонился, кусая его нижнюю губу. Хисока растягивал её, пока не почувствовал, как тонкая кожа рвётся. Кровь хлынула тёплым потоком. Когда оторвался, подбородок был залит кровью — и тут же с отвратительным чавкающим звуком он облизался.       — Вкусно, — прошептал он, скаля окровавленные зубы.       Хисока снова согнулся ниже, приблизившись к уху Иллуми.       — Ты внутри меня чувствовал себя хорошо? — прошептал он сладким ядовитым шёпотом. — А теперь кто ты? Дырка. Удобная тесная дырка.       Он расхохотался и плюнул ещё, на этот раз на щёку Иллуми. Вязкую смесь крови и слюны он растёр с восторгом художника по лицу всей поверхностью грязной ладони.       Слова, боль, унизительная поза, этот горячий прерывистый шёпот. Безумие Иллуми кристаллизовалось, превратившись в нечто острое и смертельно опасное. Он перестал просто лежать. Его тело отреагировало без попытки вырваться — только ответным движением.       Когда Хисока сделал следующий жёсткий толчок, Иллуми резко подал бёдра навстречу, приняв его глубже, болезненнее, взяв часть контроля над сбитым ритмом. Он заставил своё преданное тело стать активным участником надругательства.       Хисока замер на миг, удивлённый. Иллуми воспользовался этой паузой.       — Боишься, — его голос прозвучал тихо, но чётко, — что твоя маленькая месть мне наскучит? Что я перестану реагировать?       Хисока фыркнул, но его движение потеряло долю уверенности.       — О, я только начал. У меня целый арсенал.       — Арсенал дешёвых трюков, — отрезал Иллуми. Он снова двинул бёдрами, встретив следующий толчок, и на его лице появилась гримаса, похожая на улыбку. — Ты думаешь, боль — это худшее, что ты можешь со мной сделать? То, что ты делаешь сейчас… Это скучно. Предсказуемо. Как у плохого актёра.       Он говорил, и каждое слово било по больному. Хисока хотел видеть его сломленным и наказанным, а Иллуми демонстрировал интерес к процессу, предаваясь унижению.       — Заткнись, — рыкнул Хисока, и его движения стали хаотичнее, злее.       — Зачем? Тебе же нравятся диалоги. — Иллуми вложил в это слово всю насмешку, на которую был способен. — Вот он. Я с тобой. Я внутри твоего… спектакля. И вижу всё. Твои руки дрожат. Дыхание сбито…       Хисока резко прижал его, пытаясь подавить слова физическим превосходством. Но Иллуми только хрипло рассмеялся — коротко и уродливо.       — Да-да, вот так. — Он подышал ему в губы. — Сильнее. Докажи, что ты можешь быть только трусливым животным, которое мстит.       — А ты что? — выкрикнул Хисока, и в его голосе прорвалась та самая детская обида. — Святой? Холодный и неуязвимый?       — Нет, — прошептал Иллуми.       Его глаза поймали взгляд Хисоки и не отпускали.       Это попало в цель, в самое ядро Хисоки. Он вцепился Иллуми в волосы, дёрнул и начал двигаться с такой неистовой, разрушительной силой, что казалось, он пытается вытряхнуть из него душу.       Но Иллуми не замолкал. Он кричал, хрипел, тело извивалось, а в паузах между ударами он продолжал. Слова теперь тоже были оружием.       Они состязались в мерзости. Хисока плевал ему в лицо, в глаза, размазывая слюну по коже. Иллуми в ответ, когда тот наклонялся, царапал его до мяса, впивался зубами в его плечо, пока не чувствовал, как клыки входят в ткани. Они перекатывались по постели, слипшиеся в один извивающийся воющий комок из ненависти и невероятного, отвратительного возбуждения. Мучение стало наркотиком. Унижение — языком. Они кричали на нём, заполняли им друг друга до краёв, до тошноты, до полного истощения. Их диалог мешался с хрипами, стонами, звуками ударов. Каждое слово и каждый толчок — попытка добить другого.       Когда всё закончилось, они лежали, не в состоянии пошевелиться. Боль была тотальной. Унижение — взаимным и абсолютным. Они расползлись. Как две половинки разорванного червя. Лежали на спине в липком влажном смешении всех биологических жидкостей. Дышали, и каждый вдох был полон смрада совместного распада. Глядели в один потолок с разных сторон кровати.       Хисока лежал на расстоянии вытянутой руки. Его рыжие волосы слиплись в бурые сосульки. Золотой блеск глаз померк.       Они лежали молча. Каждый вздох был слишком тяжёлым для лёгких.       В какой-то момент Хисока хрипло выдохнул:       — Ну… это было… необычно. Даже по моим стандартам.       Голос сорвался на смешок. Звучал он отвратительно — кашель, смех и горечь в одном.       Иллуми медленно повернул к нему голову. Его лицо было неузнаваемым: в разводах засохшей крови, спутанных волосах, с раной на губе.       — Ты недоволен результатом? — спросил он спокойно.       Хисока усмехнулся:       — Скажем так, я рад, что у меня нет понятия нормы.       Иллуми медленно сел, опираясь на локти. Тело отозвалось глухой ломотой, всё внутри неприятно тянуло.       — Встань, — сказал он.       Хисока приподнялся, сжав зубы. Посмотрел на Иллуми сбоку, прищурившись.       — Ты выглядишь… ужасно, Лулу.       — Ты тоже, — сухо отозвался тот.       — Мне нравится.       Он встал с кровати, покачиваясь. Нэн рефлекторно дёрнулся рваной волной, но тут же снова подчинился.       Иллуми лениво поплёлся к ванной, волоча ступни по ковру. Он включил воду, не закрывая за собой дверь. Хисока остался сидеть на краю матраса. Сгорбленный, исцарапанный, в липких пятнах. Потом тяжело спрыгнул с кровати, скривился и медленно побрёл следом.       Душевая была тесной для двоих. Пар ещё не успел заполнить пространство, вода лилась жёсткой струёй, сильнее раздражая кожу. С Иллуми смывались кровь, пот, более тёмные следы, обнажая свежие ссадины и синяки.       Хисока облокотился о дверной косяк. Пару секунд он просто наблюдал.       — Я бы убил…       Он специально сказал тихо. Так, что было почти невозможно расслышать. Шум воды заглушил слова.       — А? — отозвался Иллуми.       Немного выпрямившись и прочистив горло, Хисока продолжил:       — Говорю… знаешь… — он повысил голос, — если бы кто-то сказал мне, что ты трахнешь меня, а потом пойдёшь мыться, как после тренировки… я бы… не поверил сначала, но всё равно пришёл.       — Это многое объясняет, — ответил Иллуми.       Он протянул руку к полке, чтобы взять полотенце, — и только тогда посмотрел на Хисоку при свете. Тот держался за ребро.       — Иди сюда.       — О, ты меня ещё и помоешь?       — Ты липкий, — спокойно сказал Иллуми. — И воняешь.       Он дёрнул его за запястье, втягивая под воду. Струя ударила Хисоке по плечам, по спине, по свежим царапинам. Тот зашипел.       — Аккуратнее, сейчас… я хрупкий цветочек.       — Ты — грязный цветочек, — цокнул Иллуми.       Он взял мыло, начал оттирать кровь с его груди и шеи. Движения — аккуратные, сосредоточенные, как будто он просто выполнял работу. Но иногда пальцы задерживались дольше на местах особых повреждений. Хисока отмечал это, но молчал.       — Больно? — спросил Иллуми через какое-то время.       — Неприятно, — честно ответил тот.       — Переживёшь.       — Разумеется. Я же не ты, — лениво ответил Хисока. — У меня нет хрупкой психики.       Иллуми остановился и поднял голову. Он коротко посмотрел на яркие пряди — с них капала вода, от которой волосы вились сильнее.       — Если бы она была хрупкой, — сказал он, — ты бы уже был трупом.       — М-м.       Хисока улыбнулся, закрывая глаза под струёй воды.       После, когда Хисока наконец был вымыт, он сам взял полотенце и накинул его на голову Иллуми, достав себе другое.       — Есть что-то наподобие аптечки? — вдруг спросил Иллуми, повязывая махровую ткань на бёдрах.       Хисока кивнул в сторону тумбочки.       — Нижний ящик. Там бинты и что-то ещё.       Иллуми неторопливо нашёл контейнер. В нём был антисептик, бинты, пластыри — и больше ничего. Он молча закатил глаза, раздражаясь, оттого что от аптечки у этого было лишь одно название.       — О, мы и в доктора поиграем? — оживился Хисока. — В юности я мечтал о таком…       — Закрой рот.       Он начал обрабатывать следы на плечах от собственных зубов. Запахло спиртом, и Хисока дёрнулся, когда средство защипало кожу.       — Ай.       — Тише.       — Подуешь? — Хисока свёл брови, выдавливая из себя жалостливый взгляд.       Его проигнорировали. Иллуми наклеил пластыри, чуть дольше, чем необходимо, прижимая их пальцами. Слегка наклонил голову.       — Ты мог бы уйти.       — Мог бы, — согласился Хисока. — Но… Если уж мы устроили такую премьеру, бросать партнёра на сцене — дурной тон.       В ванной повисла тишина.       — Хисока, — тихо сказал Иллуми. — Это… не повторится.       — Хи-хи! — Он улыбнулся. — Ты это мне или себе?       Иллуми на секунду задумался.       — Не знаю.       — Иллу.       — Что?       — Ты всё ещё… мой партнёр?       Это прозвучало так несерьёзно, с привычной игрой в голосе. Но на игры ни у кого не осталось сил. Иллуми посмотрел на него долго, устало. На разбросанные следы своих ногтей и клыков, на мелкую дрожь, которая ещё не ушла полностью. Потом спокойно ответил:       — Да. — И с лёгкой неуверенностью добавил: — И ты — мой.       Хисока театрально ахнул:       — Присвоение собственности? Без документов?       — Без свидетелей, — уточнил Иллуми. — Так надёжнее.       Когда они вышли, внимание к себе приковала кровать. Она выглядела так, будто на ней не сексом занимались, а кто-то умер. Или родился. А может, оба варианта сразу.       Хисока встал, опираясь о стену, оценил масштаб бедствия.       — Ну что, — протянул он. — Как насчёт лечь спать тут?       Иллуми молча прошёл к окну, чтобы открыть. Ночной воздух ворвался внутрь — прохладный и свежий. Он вдохнул его полной грудью, будто впервые за всё время.       — Здесь спать нельзя. Это антисанитария, — наконец сказал он.       — Ну да. И?       Иллуми посмотрел на него, словно размышлял — промолчать или ответить. Выбрал второе.       — Я не лягу туда.       — Отлично. — Хисока хлопнул в ладоши. — Тогда… пол?       Иллуми задумчиво глянул вниз. Ковёр под ногами был толстый, пушистый, мягкий. И главное — сухой.       — Пол.       — Значит, пол, — согласился Хисока с видом человека, которому предложили пятизвёздочный люкс.       Оба были слишком уставшие, чтобы придумывать оправдания. Слишком побитые, чтобы быть гордыми. Поэтому они оказались рядом. Иллуми лёг на бок, спиной к Хисоке. Он выдержал ровно семь секунд. Потом сантиметр, другой — рука сместилась в неуклюжей попытке почесать лопатку. И его пальцы коснулись тёплой руки Хисоки, лежавшей прямо за ним.       — Иллу? — удивился тот тихо.       — Случайно, — так же тихо сказал Иллуми.       Конечно, нет.       Тишина тянулась, как сироп. Только ветер врывался в комнату, трепал шторы и уносил запахи ночи.       Иллуми тихо спросил:       — Ты уйдёшь утром?       Хисока моргнул. Странный вопрос. Он не нашёл ответа.       — Ты всегда уходишь, — продолжил Иллуми чуть глуше. — Или делаешь так, чтобы ушёл я.       Хисока вздохнул. Он придвинулся ближе и в темноте нащупал запястье Иллуми.       — Нет, — наконец шепнул он.       Так спокойно, что даже ему самому это показалось чужим.       — И не вынудишь уйти меня? — уточнил Иллуми.       — Нет.       Он только чуть сильнее сжал его запястье. Совсем немного. И быстро отпустил.       — Спи, Лулу.       В этот раз никто не сбежит.