Forgive and Farewell

Себастьян не признался бы в этом, но он очень сильно ждал следующий визит Оминиса. Сильнее, чем чего-либо другого за последние пять лет. Он понятия не имел как, но Оминис всегда делал это: находил способы достучаться до него, обойти его идеально выстроенную защиту, посадить ростки надежды в его сердце. Именно поэтому Себастьян так отчаянно пытался оттолкнуть его от себя. Он не мог позволить себе верить, что заслуживает надежды, прощения и чего-то хорошего в этой жизни. Но Оминис снова был рядом. Почему-то. Словно Себастьян привязал его к себе невидимой верёвкой, подчинил его волю Империо или опоил каким-то сильным любовным зельем, чтобы тот возвращался к нему снова и снова. Мысль о том, что Оминис нуждается в нём была одновременно невыносимой и притягательной. Его слова, что он скучал до сих пор звучали эхом в ушах Себастьяна. Как он мог скучать по нему, после того как Себастьян сделал всё, чтобы тот никогда больше не захотел даже вспоминать о нём? После того как он причинил ему боль бесчисленное количество раз и сделал вещи, которые по меркам моральных ценностей Оминиса были непростительными. И всё равно Оминис снова был рядом, извиняясь и обещая. Это было и искуплением, и проклятием Себастьяна. Себастьян не знал, хватит ли у него сил опять оттолкнуть его. – Я что, теперь объект твоей благотворительности? – недовольно пробормотал Себастьян, когда в следующий раз Оминис оказался на пороге его дома с объёмным свёртком, который подозрительно вкусно пах. – Ты упомянул, что у тебя мало еды, – Оминис робко улыбнулся, вручая ему свёрток. – Здесь твои любимые пирожные из «Сладкого королевства». И свежий хлеб из пекарни у моего дома. Себастьян опешил, по инерции взяв свёрток и прижав его к груди. На секунду он показался ему очень тяжёлым. Как и грубые язвительные слова, которые так и не сорвались с его языка в ответ. Его любимые пирожные? Себастьян не знал, что шокировало его больше – сам факт того, что Оминис купил их ему, или то, что тот помнил, какие пирожные он любит. Такой простой вежливый жест внезапно заставил его горло сжаться, а глаза защипало от поступивших слёз, которые к счастью удалось подавить. – Оминис… – Это просто еда, Себастьян. Ты можешь поблагодарить меня за неё. Этого достаточно. – Спасибо, – глухо ответил Себастьян, ощущая себя полным придурком. – Я скучал по пирожным. – Я знаю, – Оминис улыбнулся чуть шире, снимая пальто и бережно вешая на спинку стула, разглаживая складки. – И зная тебя, я понятия не имею, как ты жил без них эти пять лет. Себастьян фыркнул, нетерпеливо доставая одно из пирожных, разворачивая крафтовую бумагу и откусывая большой кусок. Он не смог сдержать тихого стона наслаждения, начиная жевать, потому что Оминис как всегда был прав: он и сам понятия не имел, как жил без этого столько лет. И только проглотив первое пирожное, он осознал, насколько негостеприимным хозяином он был. Смущение окатило его, словно ледяной водой. – Эм… ты будешь? Я могу сделать чай и… Оминис остановил его жестом руки. Он продолжал улыбаться. – Это всё тебе, Себастьян. Не стесняйся. Часть напряжения покинула плечи Себастьяна. Не потому что ему не нужно было делиться этими восхитительными пирожными – он отдал бы их все Оминису, чёрт, да он отдал бы вообще всё, что у него есть в этой жизни, если бы тот попросил. Он просто почувствовал себя немного легче. Немного лучше. Немного не таким потерянным и одиноким. – Ещё у меня есть одна мысль. Может быть, я помогу тебе здесь прибраться? – сказал Оминис. – Это намёк на то, что тут слишком грязно? – Себастьян изогнул бровь, с сожалением откладывая свёрток с пирожными и хлебом, чтобы оставить их на потом. – Нет! Точнее… я не знаю, – Оминис издал тихий искренний смех, от которого внутренности Себастьяна перевернулись. – Себастьян, я понятия не имею, насколько тут грязно. Я просто подумал, что этот дом, он хоть и маленький, но без магии тут, наверное, сложно и долго убираться. И если мы уберёмся вместе, тебе станет полегче тут жить. Чистое пространство – чистый разум или что-то в этом роде? Себастьян удивлённо уставился на него. Ему очень хотелось сказать, что это самая бредовая идея, которую Оминис ему предлагал. Тратить время не просто на него, а ещё и на уборку? Себастьян мог придумать десятки, нет, сотни идей того, как Оминис может гораздо лучше провести это время. Но то, с какой надеждой тот предложил ему это, его улыбка, его смех – как Себастьян мог перечеркнуть всё это своим грубым отказом? Он мог бы. Пять лет назад он бы так и сделал. Но правда была в том, что Себастьян тоже очень сильно скучал по Оминису. Ужасно скучал. – Ладно… Я не в восторге от этой идеи, но ладно. Если тебе так хочется, – Себастьян дёрнул плечом и перевёл взгляд на руку Оминиса на спинке стула, сжимающей пальто. – Спасибо, что не отказал мне в таком удовольствии, – в голосе Оминиса звучала нотка иронии. – Ты будешь использовать магию? Оминис слегка замешкался, прежде чем ответить. – Не знаю, я подумал, что это будет нечестно по отношению к тебе. И мне любопытно сделать это своими руками, как это делаешь сейчас ты. Я мог бы убрать весь дом одной палочкой, но как же элемент веселья? Я думаю, нам обоим будет полезно избавиться от всего лишнего в этом доме самим. Мои призраки прошлого тоже живут здесь. Последние слова заставили Себастьяна вновь поднять глаза на лицо Оминиса. Он ощутил укол вины в своём сердце. Как всегда, будучи полным эгоистом, он даже не подумал о том, что этот дом может хранить тяжёлые воспоминания и для его бывшего друга. О чём он думал, когда приходил сюда теперь? Точно об Анне. Возможно, о Соломоне. Обо всём, что они оба потеряли, включая беззаботную дружбу и летние каникулы, которые они проводили вместе здесь, в Фелдкрофте. Мерлин, Себастьян всё бы отдал, чтобы на мгновение вернуться в один из таких тёплых дней, до того, как Анну прокляли. Казалось, что это было невероятно давно, когда-то в прошлой жизни. – Я не разделяю твоё понимание слова «веселье», – буркнул Себастьян, но конечно же он больше не хотел спорить. – О, а ты конечно большой знаток того, как правильно веселиться, ­– Оминис фыркнул, и Себастьяну пришлось заставил себя дышать нормально после этого звука. – Я заметил. Твои способы развлекаться ну просто фантастические, – он наконец отпустил стул и прошёл вглубь дома. – Итак, с чего мы начнём? Уборка растянулась на часы. Себастьян был искренне удивлён, что это действительно может быть весело. К уборке он начал относиться с отвращением с тех пор, как перестал пользоваться своей палочкой – всё то, что раньше он мог сделать за секунду, теперь отнимало ужасно много времени и сил. Но вместе с Оминисом это было терпимо. Даже немного приятно. Себастьяна не раздражало то, что ему приходилось часто помогать ему и направлять, а периодически делать всю работу за двоих, потому что без своей палочки Оминис был абсолютно и поражающе в своей уязвимости слепым. Это было даже приятно. Себастьян любил помогать Оминису, любил становиться его глазами, когда его другу было это нужно – и он не ожидал, что такая потребность снова возникнет, спустя много лет, как Оминис жил без его помощи. Физическая работа на самом деле всегда заставляла Себастьяна ощущать себя лучше, даже если ему не хотелось этого признавать. Он привык к ней за время жизни в деревне в одиночестве. Она отвлекала от тёмных мыслей и очищала разум. Поэтому, разумеется, Оминис был прав, когда предложил ему уборку в доме. Это было хорошей идеей. Как и все идеи, которые предлагал Оминис. Себастьян не собирался говорить это вслух. Когда они закончили, воздух в доме ощущался легче. Свежее, свободнее. Сквозь открытое, свежевымытое окно залетал весенний ветер, пахнущий травой и ранними цветами. Это всё ещё был тот самый дом, но он как будто стал чуть больше и просторнее. Благодарнее? Было глупо думать про дом, как про живой объект. Оминис устало опустился на стул, его пальцы нашли рукоять палочки и сжались вокруг неё с видимым облегчением. Его светлые волосы слегка растрепались, несколько прядей упали на лоб. Когда он откинул их назад привычным движением, Себастьян почти ощутил вкус разочарования во рту. Его рука едва заметно дёрнулась, проявляя подавленное желание вернуть выбившиеся пряди обратно, остановить Оминиса от его попытки спрятаться за фасадом аккуратности. Закатанные рукава рубашки и тёмное пятно грязи на щеке Оминиса были чем-то невыносимо прекрасным. Себастьян не был уверен, что это нормально – думать, что следы физического труда – это что-то привлекательное. – Спасибо за помощь, – сказал Себастьян, чувствуя как будто он обязан что-то сказать. – Пожалуйста, – Оминис улыбнулся. – Не уверен, что действительно был хорошим помощником, учитывая… – он быстрым жестом обвёл своё лицо рукой, – моё положение. Но я был рад помочь. Себастьян наконец сел на стул рядом. Тело отозвалось приятной усталостью. – Ты хорошо справился. Для человека, который привык слишком сильно полагаться на свою палочку. Улыбка Оминиса исчезла, морщинка между бровей немного углубилась, пока его тонкие пальцы поглаживали гладкое чёрное дерево его палочки. Себастьян почти мог слышать, как тот думает. – Себастьян, давай вернём твою палочку. Пожалуйста. Тихая просьба. Почти мольба. Себастьян прикрыл глаза на несколько секунд, пытаясь собраться с мыслями. Это был вопрос времени, когда Оминис снова заговорит об этом. Себастьян прекрасно понимал, что тот делает, он узнавал паттерны поведения его бывшего друга, когда тот пытался помочь ему и остановить от глупых поступков ещё в Хогвартсе. Оминис всегда старался действовать аккуратно, если только не был движимым полным отчаянием. Он выжидал удобного момента, прежде чем попытаться разрушить щиты защиты Себастьяна, проскользнуть сквозь них и достучаться до его сердца своими рациональными доводами. Раньше ему это удавалось. До пятого курса, до того, как Себастьян не укрепил свои защитные стены тем, что искренне поверил, что Оминис не понимает и не сможет его понять. Неоспоримым фактом было то, что это Себастьян ничего не понимал. Не понимал, что Оминис был прав – все его действия вели только к ужасному концу, а Анну никогда нельзя было спасти. Оминис просто всегда был прав – это было нерушимой константой, доказанной тысячу раз на практике, как бы это не раздражало Себастьяна. Но Себастьян не был уверен, что готов позволить Оминису вытащить его из этого болота саморазрушения и наказания, в котором он тонул пять лет. То, что Оминис был прав может и было очевидным, но достоин ли Себастьян этой правды? Достоин ли он того, чтобы вновь взять в руку палочку, которой убил человека, свою родную кровь? Палочку, которая разрушила больше, чем создала или починила. Палочку, которая раньше всегда ощущалась идеальным продолжением руки, а затем превратилась во что-то неудобное и незнакомое на ощупь. Сможет ли она снова стать такой же отзывчивой и привычной в его ладони или теперь навсегда останется просто куском дерева, напоминающем о тяжести его преступления? Себастьян ненавидел это, но его парализовал липкий страх, а живот неприятно сжался. Может быть, ему лучше уйти ещё дальше, куда-то, где ни один человек не сможет его найти, где он никому больше не причинит вреда – ни с палочкой, ни без. Может быть, его отшельничество было недостаточным: он просто остался в Фелдкрофте, оправдывая это перед собой тем, что за домом должен кто-то следить и ухаживать, вместо того, чтобы уйти окончательно, оставить всю свою жизнь позади, оборвать все контакты, сжечь все мосты. Тогда Оминис не смог бы найти его и помочь ему. Тогда Оминис сумел бы наконец оставить прошлое в прошлом, быть счастливым, иметь всё, что у него уже есть и даже больше, потому что он этого заслуживает как никто другой. – Себастьян, хватит, – реальность ворвалась в бурлящий поток мыслей Себастьяна в виде прохладной руки Оминиса на его запястье. – Перестань думать. Просто позволь мне… помочь тебе. Себастьян уставился на свою руку. Его запястье слегка покалывало там, где пальцы Оминиса обернулись вокруг него. Это ощущение было слишком ярким и реальным, оно каким-то образом смогло остановить его падение в пучину разума. Мысли замедлились, споткнувшись о невидимую преграду. Реальность прикосновения Оминиса была оглушающей, но при этом удивительно заземляющей. Себастьян не отдёрнул руку. – Ты так говоришь, словно это легко, – он грустно улыбнулся, сосредотачивая внимание на своём запястье, чтобы не упасть обратно в тьму саморазрушения. – Я знаю, что это не легко. Это и не должно быть легко, – терпеливо ответил Оминис. – Но мне нужно, чтобы ты мне поверил. Поверить Оминису казалось таким заманчивым и притягательным действием. Себастьян тяжело вздохнул. Его разум кричал ему остановиться, но он был очень и очень слабым человеком. – Хорошо. Давай достанем мою палочку. На мгновение хватка Оминиса на его запястье стала сильнее, прежде чем он убрал свою руку. Оминис улыбнулся, и это была открытая и искренняя улыбка, осветившая его лицо и заставившая Себастьяна ненадолго поверить, что он поступает правильно. Это было банально, но Себастьян хранил свои самые ценные вещи в сундуке под кроватью. Каким-то образом все его самые ценные вещи были одновременно и самыми болезненными для него. Поэтому это было надёжным местом для хранения палочки, избавляющее от постоянного соблазна – Себастьян не мог заставить себя часто открывать этот сундук. Они сели на кровать, сундук на коленях Себастьяна, его руки нервно трепещут на крышке. Внутри те частички прошлого, которые он иногда хотел забыть в моменты особенного отчаяния и тоски, но никогда по-настоящему. Просто это было больно. Наконец он поднял крышку, его взгляд скользнул по предметам внутри. – Здесь хранятся разные… важные для меня вещи, – голос Себастьяна прозвучал немного хрипло. – Тут есть некоторые предметы, связанные с тобой тоже. И с Анной. Оминис сидел очень близко, его плечо соприкоснулось с плечом Себастьяна, посылая нежелательные мурашки по коже. Себастьян мог слышать тихий звук его дыхания, слегка учащённого и поверхностного. – Покажешь? Себастьян молча вложил ему в руки маленькую соломенную куклу, с которой любила играть Анна, когда была маленькой. Однажды Себастьян нашёл ее, завалившуюся между изголовьем кровати сестры и подоконником. Это произошло примерно через полгода после её смерти. Такая глупость, но он проплакал почти всю ночь тогда, прижимая игрушку к себе, как маленький ребёнок. Оминис аккуратно взял куклу, исследуя её руками. Он немного нахмурился, лицо напряжённое. – Это кукла Анны? – Да, нашёл её как-то случайно. Здесь есть ещё другие её вещи. Не все, но самые ценные. Её палочка тоже. Её письма… – Можно мне почитать их? – голос Оминиса звучал почти благоговейно. – Да, но… давай чуть позже, – Себастьян не хотел сильнее растягивать момент, он и так ощущал себя слишком открытым и уязвимым сейчас. Он забрал куклу из рук Оминиса и бережно убрал обратно, а затем неожиданно наткнулся рукой на что-то твёрдое и холодное. Шкатулка. Себастьян задержал дыхание, доставая предмет из сундука. Эта музыкальная шкатулка была его подарком Оминису на четвертом курсе. Попыткой помочь другу справляться с последствиями ночных кошмаров, чтобы тот мог заводить её и слушать, когда просыпался в холодном поту, испуганный и дезориентированный. Себастьян знал, что он не всегда сможет быть рядом в подобные моменты, и тогда… возможно эта шкатулка могла бы быть напоминанием о нём в такие ночи. Шкатулка играла мелодию какой-то старой смутно знакомой колыбельной, что было возможно слишком наивно, но Себастьяну она сразу понравилась, когда он завёл её в магазине в первый раз. Он помнил, что подумал тогда, что Оминису тоже понравится. – Это принадлежит тебе, – негромко проговорил Себастьян, вкладывая шкатулку Оминису в руки. – Ты должен забрать её. Ты оставил её здесь в последние летние каникулы, которые проводил в Фелдкрофте. Долгое время Оминис молчал, пока его пальцы бережно скользили по витиеватому узору шкатулки, словно он её гладил, а не просто изучал на ощупь. Его лицо выражало смесь эмоций, которые Себастьян не мог до конца распознать. Удивление, печаль, нежность? Что-то мучительно непонятное и заставляющее сердце Себастьяна болезненно сжиматься в груди. – Я думал, что потерял её, – наконец сказал Оминис. – Мне не хватало её в некоторые ночи. Особенно в последние годы. Спасибо. Себастьян отвернулся, ощущая жар смущения на своей шее и щеках. Он сглотнул ком в горле, пытаясь придать голосу твёрдость. – Пожалуйста. Наконец он нашёл свою палочку, одиноко лежащую на дне сундука. Себастьян уставился на неё, не в силах дотронуться. Светлое, почти белое дерево осины, зелёный камень искусно отделанной рукоятки. Себастьян ощутил сильнейшее, физическое стремление взять её в руку, ощутить прохладу удобной гладкой рукояти под своими пальцами. Казалось, словно воздух между ним и палочкой завибрировал, посылая импульсы в его тело. Всего одно движение – и она будет в его руке. Именно поэтому Себастьян и спрятал её подальше. Он почти не мог противиться этому зову, он так сильно скучал по ней. Казалось, Оминис тоже заметил это, услышал гудение воздуха между ними, ощутил напряжение в плечах Себастьяна. – Всё хорошо, – он ободряюще улыбнулся, поворачивая голову в сторону друга. – Возьми её. Это было подобно прыжку в воду со скалы. Себастьян затаил дыхание и наконец одним быстрым движением взял палочку в руку. Волна сильнейших эмоций и ощущений накрыла его с головой в ту же секунду. Первое, что Себастьян почувствовал – это яркую вспышку узнавания: словно он спустя много лет вернулся домой и вдохнул родной запах. Словно он снова там, где должен быть. От палочки исходило тепло и вибрация, проходящая как ток по его пальцам, как будто бы она ожила, очнулась от долгого сна, отзываясь на его прикосновение, узнавая его. Себастьян глубоко вдохнул, ощущая, как его магия, подавленная и зажатая внутри, наконец расправляется, разносится по его телу, наполняя его мышцы, его дыхание, каждую его частичку. Все чувства Себастьяна обострились, его пальцы сжали рукоятку сильнее, не позволяя ему даже на мгновение задуматься о том, чтобы положить палочку обратно в сундук. Он сомневался в том, что когда-либо сможет снова убрать её туда. Горло сжалось, а на глаза выступили слёзы, и Себастьян даже не мог назвать точную причину, почему ему хотелось плакать. Просто было слишком много чувств. Слишком сильно. Слишком ярко. Он не помнил, когда в последний раз ощущал такие живые, не разрушающие его эмоции. – Себастьян? Ты в порядке? – обеспокоенный голос Оминиса вырвал Себастьяна из оцепенения. – Да, я просто… Это слишком сильные ощущения, – выдохнул Себастьян, не зная, как правильно подобрать слова, чтобы объяснить. – Я скучал по ней. По своей палочке. – Я думаю, она по тебе тоже, – Оминис немного улыбнулся, наклонив голову, внимательно прислушиваясь к голосу друга. – Да, определённо, – Себастьян скользнул большим пальцем по гладкому камню рукояти, вспоминая забытое ощущение. Страх вновь наполнил его тело. Неожиданно палочка в руке показалась самой опасной вещью на свете, готовой в любой момент причинить боль тем, кто у него остался. Тому, кто у него остался. Себастьян не ослабил хватку, не в силах выпустить палочку из рук, но его сердце быстро стучало в груди. – Тебе нужно будет потренироваться, – мягко проговорил Оминис, услышав волнение в дыхании Себастьяна, а может даже и громкий стук его сердца. – Вернуть утраченный навык. Я помогу. Это обещание было таким простым и всеобъемлющим, что Себастьян вздрогнул. Он кивнул, потом быстро исправился: – Да. Ладно. Хорошо. Прошло ещё несколько долгих минут, когда он наконец решился отложить палочку на кровать рядом. Его руки слегка тряслись, когда он достал толстую стопку писем и вручил её Оминису. – Держи, это письма Анны, которые она писала мне, когда уже была не в Хогвартсе. Можешь их все прочитать, – он встал с кровати, закрывая сундук и ставя на пол рядом с кроватью. Ему нужно было подышать свежим воздухом. Оминис с благодарностью взял письма, устраиваясь удобнее на кровати, скидывая ботинки и поджимая под себя одну ногу, таким привычным для Себастьяна жестом, таким знакомым, что тому пришлось отвернуться быстрее, чем он планировал, подавляя в себе внезапное желание снова сесть рядом и прочитать все письма Оминису вслух. – Я буду на улице. Последнее, что Себастьян услышал прежде чем уйти – это как Оминис шепчет заклинание, зачаровывающее текст писем в шрифт брайля. Он быстрым шагом направился к входной двери, мечтая почувствовать на своём лице прохладный ветер и лучи весеннего солнца, пробивающихся из-за облаков.

***

В тот момент, когда Себастьян вернулся в дом, он сразу же почувствовал, что что-то не так. Атмосфера внутри неуловимо изменилась. Себастьян увидел напряжённые плечи Оминиса, его неестественную позу, в которой он застыл на кровати, сжимая в руке одно из писем. – Оминис? Что случилось? – Себастьян не стал даже пытаться скрыть волнение в своём голосе, быстрыми шагами сокращая расстояние между входной дверью и своей кроватью. Оминис молчал. Сердце Себастьяна быстро билось в груди. Что Оминис мог найти в этих письмах настолько его испугавшее? Это просто письма от его сестры, в них нет ничего, что Себастьян хотел бы скрыть от своего друга. Они печальные, местами смешные, живые, заставляющие сердце сжиматься от светлой грусти. Но в них нет ничего, что могло бы заставить Оминиса так реагировать. Внезапно он замер, поражённый осознанием, пригвождённый к полу тяжестью, которая тут же рухнула ему на плечи. Признание Оминиса. Себастьян был полным придурком, когда совсем забыл о том, что оно тоже лежит где-то в этом сундуке. Оно смешалось с остальными письмами, а он даже не подумал о том, что мог случайно отдать его Оминису вместе с ними. Конечно, Себастьян хранил это письмо. Он никогда в жизни не смог бы выбросить его или уничтожить. Более того, он перечитывал это письмо столько раз за все эти годы, что уже выучил наизусть. Каждое слово этого признания было острой болью, глубокой раной на его сердце, напоминанием, насколько он ужасный человек, но он зачем-то продолжал перечитывать. Когда он нашёл это письмо у себя под подушкой в Слизеринской спальне для мальчиков на пятом курсе, он был так сильно потрясён, что просидел с ним в руках около часа, просто смотря в стену. Что он сделал потом? Абсолютно ничего. Он засунул письмо в свою любимую книгу, спрятал его среди страниц и попытался жить дальше, делая вид, что ничего не произошло. Он знал, что ранил Оминиса своим трусливым молчанием тогда сильнее, чем прямым отказом. И всё равно не смог ничего сказать. Оминис был его лучшим другом. Самым близким человеком в этом мире после сестры, тем, кто всегда был рядом, всегда на стороне Себастьяна, даже когда был с ним не согласен. Оминис был добрым, верным, заботливым и настолько хорошим человеком, насколько Себастьян никогда не смог бы быть. Что Себастьян мог дать ему в ответ? Он был глубоко потерян: он всё ещё пытался справиться с пустотой, поселившейся в его сердце после гибели родителей; его Анна – самое ценное, что осталось в жизни, ускользала от него; и он просто не мог быть тем, кого в нём хотел видеть Оминис. Он никогда им не был. Также Оминис, очевидно, был мальчиком. Себастьяну всегда нравились только девочки. Он даже не пытался исследовать природу своих чувств к Оминису, потому что это было чем-то совершенно незнакомым и пугающим. С девочками всё было понятно, влечение и интерес к ним были нормальными. И черт, Себастьян просто хотел ощущать себя нормальным хоть в чём-то. Поэтому, когда спустя пару недель Оминис робко спросил его про письмо, судя по всему, не выдержав тяжести молчания Себастьяна на эту тему, тот ответил ему лишь одной короткой фразой: «Не надо». Он не знал, что ещё сказать. Оминис, не надо пытаться. Не надо тратить на меня свои силы. Не надо, я разрушу тебя также, как разрушаю всё, что мне дорого. Не надо, мне слишком страшно. Эти слова так и остались невысказанными, болезненными мыслями в его голове. Оминис больше никогда не поднимал эту тему. – Зачем ты сохранил это? – тихо спросил Оминис, не оборачиваясь к нему. Себастьян не мог увидеть его лицо. На этот раз тишина между ними была оглушающей. Себастьян прерывисто выдохнул, так и не смея подойти ближе. – Оминис… – Зачем? – Оминис наконец повернулся на звук его голоса, его глаза широко раскрыты, а брови сошлись на переносице, заставляя его выглядеть совершенно опечаленным и разбитым. Заставляя Себастьяна ненавидеть себя с новой силой. – Как я мог избавиться от этого письма? – Лучше бы ты избавился. Себастьян сжал кулаки, ощущая, как короткие ногти впиваются ему в кожу. Даже спустя столько лет он продолжает причинять боль Оминису. Это замкнутый круг. И всё же сейчас был идеальный момент, чтобы заставить его никогда больше в жизни снова не прийти сюда. Настолько жестоко ранить его, чтобы оттолкнуть навсегда. Но Себастьян не мог. Он не хотел. – Это ничего не изменило бы. Даже если бы я сжёг это письмо. Я всё равно помню его наизусть. Если бы только Оминис знал, насколько тяжело ему далось это признание.